
Полная версия
Энн из Зеленых Крыш

Люси Мод Монтгомери
Энн из Зеленых Крыш
Глава I
Миссис Рэйчел Линд удивляется
Миссис Рэйчел Линд жила как раз там, где главная дорога Эйвонли спускалась в небольшую лощину, окруженную ольхой и дикими фуксиями; через эту лощину протекал ручей, бравший начало далеко в лесах старой усадьбы Катбертов. Говорили, что там, в лесной чаще, этот ручей был извилистым и стремительным, что в нем скрывались темные тайны омутов; но к тому времени, когда он добирался до поместья Линдов, он становился тихим, степенным ручейком, ведь даже ручеек не мог протекать мимо дверей миссис Рэйчел Линд без должного уважения к приличию и порядку. Вероятно, он сознавал, что миссис Рэйчел сидит у окна и зорко следит за всем, что движется мимо, начиная с ручьев и заканчивая детьми; и если она замечала что-либо странное или неуместное, то не успокаивалась, пока не выясняла всех причин и обстоятельств.
В Эйвонли и за его пределами было много людей, которые любили заниматься чужими делами, забывая про свои. Но миссис Рэйчел Линд относилась к тем деятельным людям, которые успевали справляться и со своим хозяйством, и с чужим вдобавок. Она была отличной хозяйкой, любая работа у неё всегда спорилась и делалась прекрасно. Она руководила кружком шитья, помогала вести воскресную школу и была главной опорой Общества помощи церкви и Комитета по делам миссий. И при всём этом у миссис Рэйчел оставалось много времени, чтобы часами сидеть у окна кухни, вязать лоскутные покрывала из хлопковой пряжи – она связала их уже шестнадцать штук, о чём местные хозяйки говорили с большим уважением, – и внимательно смотреть на дорогу, которая пересекала лощину и поднималась на крутой красный холм. Так как Эйвонли находился на небольшом полуострове, который уходил в залив и с двух сторон был окружён водой, любой человек, кто приезжал туда или уезжал обратно, обязательно шёл по этой дороге через холм. Таким образом, он сам того не ведая, проходил проверку под всевидящим оком миссис Рэйчел.
В один из первых июньских дней она как раз сидела у своего окна. Солнечные лучи заливали комнату теплым, ярким светом; сад на склоне под домом утопал в нежном румянце розовато-белого цветения, над которым гудели несметные полчища пчел. Томас Линд – кроткий маленький человек, которого жители Эйвонли величали «мужем Рэйчел Линд», – сажал репу на поле за амбаром; а Мэтью Катберт, по всем расчетам, должен был в это время сажать свою репу на большом поле с красной почвой у ручья, там, за Зелеными Крышами. Миссис Рэйчел знала это наверняка, поскольку накануне вечером в лавке Уильяма Блэра в Кармоди слышала, как он говорил Питеру Моррисону о своем намерении заняться этим на следующий день после полудня. Разумеется, Питер сам расспросил его, ведь Мэтью Катберта никто никогда не видел добровольно делящимся сведениями о чем бы то ни было.
И вот теперь Мэтью Катберт, в половине четвертого в разгар рабочего дня, преспокойно ехал через лощину и дальше вверх по холму; к тому же на нем был белый воротничок и лучший праздничный костюм, что служило неопровержимым доказательством: он покидает Эйвонли. Вдобавок он ехал в двуколке, запряженной рыжей кобылой, а это означало, что путь ему предстоял неблизкий. Куда же направлялся Мэтью Катберт и ради чего?
Будь это любой другой мужчина в Эйвонли, миссис Рэйчел, ловко сопоставив известные ей факты, смогла бы безошибочно ответить на оба вопроса. Но Мэтью так редко покидал родные места, что выманить его со двора могла лишь самая неотложная и исключительная причина. Он слыл самым застенчивым человеком на свете и терпеть не мог бывать среди чужих людей или в местах, где, чего доброго, пришлось бы вступать в беседу. Мэтью в белом воротничке, парадном костюме и в двуколке представлял собой зрелище из ряда вон выходящее. Как ни ломала голову миссис Рэйчел, она не находила разгадки, и все удовольствие от ее послеобеденного отдыха у окна было окончательно испорчено.
– Я просто схожу в Зеленые Крыши и узнаю у Мариллы, куда он поехал и зачем, – решила наконец почтенная дама. – В город он в эту пору обычно не ездит, в гости тоже никогда не заглядывает; если бы у него закончились семена, он не стал бы наряжаться и запрягать двуколку ради поездки за ними; да и для вызова доктора он двигался недостаточно быстро. И все же что-то явно стряслось со вчерашнего вечера, раз он пустился в путь. Я совершенно сбита с толку; и ни минуты покоя мне не будет, пока я не выясню, какое дело выманило Мэтью Катберта сегодня из Эйвонли.
И потому после чая миссис Рэйчел отправилась в путь. Идти ей было близко: большой, просторный, утопающий в садах дом Катбертов располагался всего в четверти мили от лощины Линд вверх по дороге. Правда, длинная подъездная аллея заметно увеличивала это расстояние. Отец Мэтью Катберта, столь же застенчивый и неразговорчивый, как и его сын, закладывая усадьбу, постарался отселиться от людей как можно дальше, насколько позволяли границы, не углубляясь совсем уж в глухую чащу.
Зеленые Крыши возвели у самого дальнего края расчищенного под пашню участка, и там они высились до сих пор, едва приметные с большой дороги, вдоль которой все остальные дома в Эйвонли теснились так приветливо и общинно. Миссис Рэйчел Линд искренне полагала, что существование в подобном уединении нельзя назвать настоящей жизнью.
– Это просто прозябание, вот что, – бормотала она, шагая по глубоко изъезженной, поросшей травой аллее, окаймленной кустами дикого шиповника. – Неудивительно, что Мэтью и Марилла оба кажутся чудаковатыми: коротать век в таком одиночестве, в глухомани. Деревья – не лучшая компания, хотя здесь они растут с избытком. Что до меня, то я предпочитаю смотреть на людей, а не на заросли. Конечно, они, с виду, вполне довольны своей жизнью; но они, должно быть, просто свыклись с ней. Человек ко всему может привыкнуть, даже к виселице, как говорят ирландцы.
С этими мыслями миссис Рэйчел вышла из аллеи на задний двор Зеленых Крыш. Он оказался на редкость зеленым, опрятным и ухоженным; с одной стороны его теснили раскидистые вековые ивы, с другой – ровные ряды строгих тополей. Нигде не валялось ни сучка, ни случайного камешка, ведь миссис Рэйчел непременно заметила бы их, окажись они там. Втайне она склонялась к мнению, что Марилла Катберт подметает этот двор ничуть не реже, чем полы в доме. Прямо с земли здесь можно было бы есть без опасения превысить ту норму грязи, которую каждому человеку суждено проглотить за свою жизнь.
Миссис Рэйчел решительно постучала в кухонную дверь и переступила порог, едва услышав приглашение. Кухня в Зеленых Крышах могла бы показаться уютной и жизнерадостной комнатой, если бы не та пугающая, безупречная чистота, из-за которой она походила на нежилую парадную гостиную. Окна ее были обращены на восток и запад. Сквозь западное окно, выходившее во двор, струился поток мягкого июньского солнца, в то время как восточное, откуда открывался вид на белеющие цветущие вишни в саду и на тонкие, покачивающиеся березы в лощине у ручья, оставалось затененным густо растущими виноградными лозами.
Здесь обычно сидела Марилла Катберт – в те редкие минуты, когда вообще позволяла себе присесть; она всегда с легким недоверием относилась к солнечному свету, который представлялся ей слишком легкомысленным явлением для мира, созданного исключительно ради серьезных дел. Тут она устроилась и теперь, занятая вязанием, а стол за ее спиной уже был накрыт к ужину.
Еще не успев толком прикрыть за собой дверь, миссис Рэйчел уже мысленно отметила каждую деталь сервировки. На столе стояло три прибора – стало быть, Марилла рассчитывала, что Мэтью вернется с гостем; однако посуда использовалась самая обыкновенная, да и угощение состояло лишь из варенья из райских яблок и одного пирога, из чего следовало, что гость вряд ли окажется важной персоной. Но к чему тогда белый воротничок Мэтью и выезд на рыжей кобыле? У миссис Рэйчел голова шла кругом от этой невероятной загадки, соткавшейся вокруг обитателей этих тихих и прежде совершенно предсказуемых Зеленых Крыш.
– Добрый вечер, Рэйчел, – приветливо отозвалась Марилла. – Какая чудесная сегодня погода, не так ли? Присаживайся. Как поживают твои домашние?
Между Мариллой Катберт и миссис Рэйчел давно завязалось и поддерживалось нечто такое, что за неимением лучшего слова именовалось дружбой, вопреки – а возможно, как раз и благодаря – полнейшей противоположности их характеров. Марилла была высокой, худощавой женщиной, сотканной из резких углов и лишенной всякой мягкости линий; в ее темной шевелюре уже виднелись заметные проблески седины, а сами волосы всегда собирались на затылке в тугой, крошечный пучок, из которого воинственно топорщились две металлические шпильки. Она производила впечатление человека с крайне ограниченным кругозором и пуритански строгой совестью, какой, собственно, и являлась; и все же в изгибе ее губ угадывалось нечто едва уловимое, что вполне могло бы сойти за проявление скрытого чувства юмора.
– Спасибо, у нас все благополучно, – ответила миссис Рэйчел. – А вот за ваше семейство я невольно встревожилась, приметив, как нарядно уезжал сегодня Мэтью. Подумала даже, уж не за доктором ли он поехал.
Уголки губ Мариллы понимающе дрогнули. Она заранее предугадывала этот визит миссис Рэйчел, прекрасно понимая, что вид таинственно исчезающего со двора Мэтью станет непреодолимым испытанием для любознательности ее соседки.
– О нет, со мной все в полном порядке, если не считать того, что вчера слегка покалывало в висках, – успокоила ее Марилла. – Мэтью отправился в Брайт-Ривер. Мы решили взять на воспитание маленького мальчика из сиротского приюта в Новой Шотландии, и он прибывает вечерним поездом.
Заяви Марилла, будто Мэтью поехал на станцию Брайт-Ривер встречать австралийского кенгуру, миссис Рэйчел изумилась бы куда меньше. Она буквально лишилась дара речи на добрых пять секунд. Допустить мысль, что Марилла вздумала подшутить над ней, казалось немыслимым, но миссис Рэйчел чуть не поверила именно этому объяснению.
– Ты это серьезно, Марилла? – сказала она, когда к ней вернулся голос.
– Вполне, – невозмутимо ответила Марилла, будто усыновление сирот из Новой Шотландии входило в перечень привычных весенних хлопот на любом приличном дворе Эйвонли, а не являлось неслыханным, из ряда вон выходящим новшеством.
Миссис Рэйчел ощутила, будто почва уходит у нее из-под ног от такого сокрушительного известия. В ее мыслях теснились сплошные восклицательные знаки. Мальчик! Надо же, Марилла и Мэтью Катберты, тишайшие люди, берут на воспитание чужого ребенка! Да еще из сиротского приюта! Ну и дела, мир определенно сходит с ума и катится кувырком! Отныне ее больше ничего на свете не поразит! Ровным счетом ничего!
– И что только заставило вас пойти на подобный шаг? – с явным осуждением поинтересовалась она.
Поскольку все это затевалось без ее ведома и мудрого совета, затея априори признавалась в высшей степени неразумной.
– Видишь ли, мы думали об этом уже довольно долго – фактически всю зиму, – пустилась в объяснения Марилла. – Миссис Александра Спенсер заглядывала к нам как-то перед самым Рождеством и обмолвилась, что весной хочет привезти из Хоуптонского приюта маленькую девочку. В тех краях проживает ее двоюродная сестра, так что миссис Спенсер там бывала и изучила этот вопрос. С тех пор мы с Мэтью то и дело возвращались к этой теме. И остановились на мальчике. Мэтью ведь уже немолод, шутка ли – шестьдесят лет, былой проворности не осталось. К тому же его всерьез беспокоит сердце. Сама прекрасно знаешь, как сейчас тяжело подыскать хорошего работника. На рынке труда нет никого, кроме бестолковых малолетних французов, а едва успеешь приучить такого к здешним порядкам и хоть чему-то обучить, как он тут же увиливает работать на консервную фабрику или сбегает в Штаты. Сперва Мэтью загорелся идеей взять сироту из приютов Барнардо. Но я сказала: «Ни за что». «Пусть среди них попадаются славные ребята – я ничего плохого сказать не хочу, – возразила я, – но лондонских беспризорников мне в доме не надо. Дай мне кого-нибудь из местных, здешних. Рисковать придется в любом случае, на кого ни падет выбор. Но мне будет куда спокойнее и сон станет крепче, если мы приютим урожденного канадца». В итоге мы договорились попросить миссис Спенсер подыскать нам подходящего сироту, когда она отправится за своей воспитанницей. На прошлой неделе до нас дошли слухи о ее скором отъезде, и мы передали просьбу через родственников Ричарда Спенсера в Кармоди: пусть привезет нам смышленого, крепкого паренька лет десяти-одиннадцати. Мы сочли этот возраст самым удачным: ребенок уже достаточно подрос, чтобы помогать по ферме, но при этом еще мал, чтобы его можно было правильно воспитать и наставить на верный путь. Мы собираемся обеспечить его кровом и дать приличное образование. А сегодня пришла телеграмма от миссис Александры Спенсер – посыльный доставил ее прямиком со станции: сообщается, что они прибудут вечерним поездом ровно в полшестого. Вот Мэтью и поторопился в Брайт-Ривер, чтобы забрать ребенка. Миссис Спенсер оставит его на перроне, а сама поедет дальше, до Уайт-Сэндс.
Миссис Рэйчел искренне гордилась своим обыкновением резать правду-матку в глаза; совладав с первым потрясением от такого известия, она немедленно перешла в наступление.
– Что ж, Марилла, скажу прямо: вы совершаете несусветную глупость и ввязываетесь в опасную авантюру, вот мое мнение. Вы ведь совершенно не представляете, кого впускаете в дом. Вы приводите чужака под собственную крышу, абсолютно ничего о нем не зная: ни его истинного нрава, ни дурной наследственности родителей, ни того, во что этот ребенок со временем превратится. Подумать только, буквально на днях я читала в газете, как одна семейная пара на западе Острова усыновила мальчика из приюта, а тот возьми да и подожги ночью их дом – намеренно спалил, Марилла! – бедняги едва живыми выбрались из собственных постелей. Да и другой пример: приемыш повадился таскать и высасывать сырые яйца в курятнике, и никакие уговоры на него не действовали. Поинтересуйся ты вовремя моим советом – хотя ты, Марилла, этого, конечно же, не сделала, – я бы заклинала тебя: ради всего святого, выбросьте эту безумную блажь из головы!
Такое сомнительное утешение, напоминающее речи библейских друзей Иова, похоже, ничуть не задело и не напугало Мариллу. Она все так же невозмутимо и мерно стучала спицами.
– Не стану отрицать, определенная доля правды в твоих словах имеется, Рэйчел. Я и сама порядком волновалась. Но Мэтью загорелся этой мыслью всей душой. Заметив это, я решила пойти ему навстречу. Мэтью ведь так редко заявляет о своих желаниях, что в таких случаях я считаю своим долгом уступить ему. Что же касается возможных рисков – так ведь любое наше начинание в этой жизни сопряжено с опасностью. Опасно даже рожать собственных детей, если рассуждать здраво: они ведь тоже далеко не всегда вырастают достойными людьми. К тому же Новая Шотландия расположена под самым боком у нашего Острова. Это тебе не заморский приемыш из Англии или из Штатов. Мальчик наверняка окажется из наших.
– Ну, дай-то Бог, чтобы все сложилось удачно, – произнесла миссис Рэйчел тоном, выдававшим ее глубокий скепсис и мрачные предчувствия. – Только, чур, потом не жаловаться, что я тебя не предостерегала, когда он подожжет Зеленые Крыши или подсыплет стрихнин в колодец. Мне известен ужасающий случай в Нью-Брансуике: там приютский ребенок поступил именно так, и вся несчастная семья скончалась в жутких муках. Правда, виновницей тогда оказалась девочка.
– Ну, мы-то берем мальчугана, – парировала Марилла с такой интонацией, будто отравление колодцев являлось исключительно женским пороком, которого от лиц мужского пола ждать не приходилось. – Я бы ни за какие коврижки не согласилась девчонку воспитывать. Поражаюсь смелости миссис Спенсер, отважившейся на подобный шаг. Впрочем, зная ее характер, если бы она захотела усыновить разом весь сиротский приют, то не раздумывая, так бы и поступила.
Миссис Рэйчел охотно засиделась бы в гостях до самого возвращения Мэтью с новоявленным сиротой. Однако, прикинув в уме, что до их прибытия оставалось по меньшей мере часа два, она решила, что лучше будет пройтись по дороге к Роберту Беллу и огорошить ошеломляющим известием тамошних обитателей. Подобная сенсация гарантированно произведет колоссальный фурор, а миссис Рэйчел испытывала непреодолимую страсть к созданию подобных эффектов. Поэтому она поспешила откланяться, к огромному облегчению Мариллы, у которой из-за страхов соседки в душе начали пробуждаться свои опасения.
– Ну и дела, дожили, такого свет еще не видывал! – всплеснула руками миссис Рэйчел, едва выбравшись на аллею. – Все это так похоже на какой-то нелепый сон. И ведь жаль мне бедного паренька, видит Бог, как жаль. Мэтью и Марилла в воспитании детей смыслят не больше младенцев, они наверняка станут требовать от бедняжки, чтобы он вел себя благоразумнее и степеннее собственного деда – если, конечно, у него вообще имелся дед, в чем лично я сильно сомневаюсь. Да и вообще как-то дико и неестественно представлять ребенка в Зеленых Крышах; в стенах этого дома никогда не звучал детский смех, ведь Мэтью и Марилла уже вышли из нежного возраста, когда строилась усадьба, – да и были ли они сами когда-нибудь детьми? Глядя на эту парочку, верится в подобное с огромным трудом. Я бы ни за что на свете не пожелала оказаться на месте несчастного сироты. Уж как мне его искренне жаль, слов нет!
С такими сокрушенными мыслями миссис Рэйчел обратилась к кустам дикого шиповника от чистого сердца; но умей она заглянуть вперед и увидеть ребенка-сироту, который в эти самые минуты покорно дожидался своей участи на перроне Брайт-Ривер, ее жалость вспыхнула бы с еще больше силой.
Глава II
Мэтью Катберт удивляется
Мэтью Катберт и рыжая кобылка неторопливо преодолели восемь миль до Брайт-Ривера. Дорога была прекрасна: она вилась между уютными фермами, то углубляясь в благоухающие пихтовые перелески, то спускаясь в лощины, где дикая слива красовалась своим нежным цветением. Воздух был сладок от дыхания цветущих яблоневых садов, а далекие луга таяли в жемчужно-лиловой дымке горизонта; птички же распевали так, словно этот день – единственный летний денек в году. Мэтью наслаждался поездкой на свой лад, за исключением тех мгновений, когда встречал на пути женщин и был вынужден кивать им, – поскольку на острове Принца Эдуарда было принято приветствовать каждого встречного.
Мэтью робел перед всеми женщинами, за исключением Мариллы и миссис Рэйчел; его не покидало смутное ощущение, будто эти загадочные существа втайне над ним подшучивают. Пожалуй, он был в чем-то прав, ведь вид он имел довольно причудливый: нескладная фигура, длинные, тронутые сединой волосы, касавшиеся сутулых плеч, и густая, мягкая каштановая борода, которую он носил с двадцати лет. В сущности, в свои двадцать он выглядел почти так же, как и в шестьдесят, разве что серебра в волосах тогда было поменьше.
Когда он прибыл в Брайт-Ривер, поезда нигде не было видно. Решив, что приехал слишком рано, он привязал лошадь во дворе маленькой местной гостиницы и направился к вокзальному зданию. Длинная платформа казалась почти безлюдной; единственным живым существом на ней была девочка, сидевшая на штабеле гонта у самого края. Мэтью, едва отметив про себя, что это девчушка, поспешил проскользнуть мимо, старательно отводя глаза.
Взгляни он на нее внимательнее, он непременно заметил бы напряженное ожидание, застывшее во всей ее фигуре. Она сидела и ждала кого-то или чего-то, и, так как ожидание оставалось единственным возможным занятием, она отдавалась ему всей душой, ожидая изо всех сил.
Мэтью разыскал начальника станции, который как раз запирал кассу, собираясь уходить на ужин, и спросил, скоро ли прибудет поезд.
– Поезд на пять тридцать пришел и ушел еще полчаса назад, – бодро отозвался этот словоохотливый чиновник. – Но для вас высадили пассажирку. Вон она сидит там. Я предложил ей пройти в дамскую комнату ожидания, но она с самым серьезным видом заявила, что предпочитает остаться на улице. «Здесь больше простора для воображения», – говорит. Забавная особа, доложу я вам.
– Я не жду девочку, – растерянно пробормотал Мэтью. – Я приехал за мальчиком. Он должен быть здесь. Миссис Спенсер обещала доставить его для меня из Новой Шотландии.
Начальник станции присвистнул.
– Должно быть, тут какая-то путаница, – заметил он. – Миссис Спенсер сошла с поезда именно с этой девочкой и оставила ее на мое попечение. Сказала, что вы с сестрой берете ее из приюта и с минуты на минуту приедете. Это все, что мне известно, – других сирот у меня тут в запасе нет.
– Ничего не понимаю, – беспомощно произнес Мэтью, отчаянно жалея, что рядом нет Мариллы, которая мигом бы во всем разобралась.
– Что ж, вам лучше расспросить саму девчушку, – беззаботно сказал начальник станции. – Думаю, она все объяснит – за словом в карман точно не лезет. Может, у них просто закончились такие мальчики, какие нужные вам.
С этими словами он бодро зашагал прочь, подгоняемый голодом, а несчастный Мэтью остался один на один с задачей, которая пугала его куда сильнее, чем перспектива войти в львиное логово и схватить зверя за гриву. Ему предстояло подойти к ребенку – чужой девочке, к тому же сироте, – и спросить, почему она не оказалась мальчиком. Мэтью мысленно застонал, развернулся и медленно побрел по платформе в ее сторону.
Она следила за ним с той самой минуты, как он прошел мимо, и теперь провожала его пристальным взглядом. Мэтью не смотрел на нее, да и взгляни он – вряд ли разглядел бы ее истинную суть; но обычный наблюдатель увидел бы следующую картину.
Перед ним сидел ребенок лет одиннадцати, одетый в куцее, узкое и откровенно уродливое платье из пожелтевшей шерстяной материи. На голове красовалась выцветшая коричневая матросская шляпа, из-под которой на спину спускались две толстые косы рыжих волос. Личико ее было крошечным, бледным и худым, густо усыпанным веснушками; крупный рот приковывал внимание, равно как и огромные глаза, которые в зависимости от освещения и настроения казались то зелеными, то серыми.
Так описал бы ее обычный прохожий; но взгляд более проницательный непременно отметил бы остро очерченный, выразительный подбородок, живой блеск огромных, одухотворенных глаз, изменчивые очертания красивых губ и высокий лоб. Словом, наш внимательный наблюдатель без труда догадался бы, что в хрупком теле этой маленькой странницы, перед которой так комично робел застенчивый Мэтью Катберт, таится душа далеко не заурядная.
Впрочем, Мэтью был избавлен от мучительной необходимости заговаривать первым: едва поняв, что этот человек идет именно к ней, девочка поднялась. Одной тонкой, загорелой рукой она крепко сжимала ручку потрепанного старомодного саквояжа, а другую протянула навстречу Мэтью.
– Вы ведь мистер Мэтью Катберт из Зеленых Крыш, верно? – проговорила она на удивление звонким, приятным голосом. – Я так рада вас видеть! Я уже начала думать, что вы вовсе не приедете, и стала воображать всевозможные причины, которые могли вас задержать. Наконец я решила: если вы не появитесь до темноты, я пойду по путям к той огромной дикой вишне у поворота, заберусь на ветки и устроюсь на ночлег. Я бы ни капельки не испугалась, ведь это так чудесно – спать на дикой вишне, усыпанной белым цветом в лунном сиянии, вам не кажется? Можно вообразить, будто качаешься в мраморных чертогах! И я ничуть не сомневалась, что уж утром-то вы точно за мной приедете, раз не смогли вечером.
Мэтью неловко пожал ее костлявую ладошку и в то же мгновение принял решение. Он просто не мог объявить этой сияющей малышке, что произошла нелепая ошибка; лучше привезти её домой, и пусть Марилла сама всё объяснит. Оставлять ребенка в Брайт-Ривере в любом случае было нельзя, какая бы путаница ни вышла, а значит, расспросы и объяснения вполне могут подождать, пока они не доберутся до Зеленых Крыш.
– Прости, что заставил ждать, – робко промолвил он. – Пойдем. Лошадь во дворе. Давай сюда саквояж.
– О, я сама донесу, – весело отозвалась девочка. – Он совсем не тяжелый. В нем все мое земное достояние, но он легкий. Просто если взять его не так, ручка сразу отваливается, так что лучше я сама, я-то знаю к нему подход. Это ужасно старый саквояж. Боже, как я рада, что вы приехали, пусть даже идея переночевать на вишне тоже была заманчивой. Нам ведь далеко ехать, да? Миссис Спенсер говорила – восемь миль. Это замечательно, я просто обожаю кататься в экипаже! О, до чего же невероятно, что теперь я буду жить у вас и стану вашей. Я ведь никогда никому не принадлежала – вот так, по-настоящему. А приют – это было самое ужасное. Я пробыла там всего четыре месяца, но мне хватило с лихвой. Вы-то вряд ли когда-нибудь были сиротой в приюте, так что вам ни за что не понять, каково это. Хуже и представить нельзя! Миссис Спенсер ворчала, что грешно так говорить, но я ведь совсем не хотела грешить. Грех ведь так легко совершить, даже не заметив, правда? Люди там, в общем-то, были неплохие, честное слово. Просто в приюте совсем нет места для воображения – разве что если сочинять что-то про других сирот. Мне, например, очень нравилось фантазировать о них: скажем, будто девочка за соседней партой – дочь какого-нибудь знатного графа, которую во младенчестве похитила жестокая нянька, безвременно скончавшаяся до того, как успела во всем признаться. Ночами я лежала без сна и придумывала эти истории, потому что днем свободной минутки не выдавалось. Наверное, оттого я и худая такая. Я ведь просто кошмарно худая, правда? Настоящая щепка. А мне так нравится представлять себя пухленькой хорошенькой девочкой с ямочками на локтях!









