Энн из Зеленых Крыш
Энн из Зеленых Крыш

Полная версия

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
3 из 6

– Что еще за Белый Путь? Что она вообще несет? – строго спросила Марилла, уставившись на брата.

– Она… она просто вспоминает наши разговоры по дороге, – поспешно забормотал Мэтью. – Я, пожалуй, пойду распрягу и устрою кобылу, Марилла. Приготовь чай к моему возвращению.

– Миссис Спенсер привезла еще кого-нибудь, кроме тебя? – продолжила допрос Марилла, стоило Мэтью скрыться за дверью.

– Да, она взяла Лили Джонс для себя. Лили всего пять лет, и она невероятно хорошенькая. У нее такие каштановые кудряшки цвета спелого ореха. Скажите, если бы я была писаной красавицей с такими волосами, вы бы согласились меня оставить?

– Нет. Нам нужен помощник, чтобы управляться на ферме вместе с Мэтью. От девчонки тут никакого проку. Снимай-ка шляпу. Я отнесу ее и твой саквояж в прихожую.

Энн послушно сняла матроску. Вскоре вернулся Мэтью, и они уселись за стол. Однако Энн к еде даже не притронулась. Тщетно пыталась она отщипнуть кусочек хлеба с маслом или зачерпнуть ложкой варенье из райских яблочек, поданное в хрустальной узорчатой розетке у ее тарелки. Дело не продвигалось ни на йоту.

– Ты совсем ничего не ешь, – строго заметила Марилла, глядя на нее так, точно отказ от пищи был тяжким провинностью.

Энн тяжело вздохнула.

– Не могу. Я нахожусь в пучине отчаяния. Разве можно думать о еде, когда твоя душа на самом дне пучины отчаяния?

– Я в таких пучинах никогда не бывала, так что судить не берусь, – отрезала Марилла.

– Не бывали? И даже ни разу не пробовали вообразить себя в пучине отчаяния?

– Нет, бог миловал.

– Тогда вам ни за что не понять, какая это мука. Ужасно противное чувство. Стоит только попытаться проглотить кусочек, как в горле встает ком, и ничего не лезет, даже если бы это была шоколадная карамелька. Знаете, года два назад мне посчастливилось попробовать одну шоколадную карамельку, и это было божественно. С тех пор мне частенько снится, будто у меня этих конфет целый мешок, но я вечно просыпаюсь как раз в ту секунду, когда собираюсь отправить их в рот. Вы только не обижайтесь, пожалуйста, что я не ем. Всё выглядит невероятно аппетитно, но я просто не могу.

– Думается мне, она просто выбилась из сил, – подал голос Мэтью, не произнесший со своего возвращения из амбара ни слова. – Отвела бы ты ее спать, Марилла.

Марилла к тому моменту уже успела призадуматься, где же разместить незваную гостью. Для обещанного мальчика она заранее обустроила кушетку в чулане над кухней. Но, хоть там и было прибрано и чисто, селить туда девочку казалось как-то неловко. Уступать парадную гостевую комнату случайной замарашке не следовало вовсе, а потому оставалась лишь восточная комнатка под крышей. Марилла зажгла свечу и велела Энн следовать за ней. Та безжизненно побрела следом, послушно прихватив со стола в прихожей свою матросскую шляпу и саквояж.

Прихожая поражала своей стерильной чистотой; маленькая комнатка наверху, куда они вскоре поднялись, показалась Энн еще более суровой. Марилла водрузила свечу на трехногий угловой столик и откинула покрывало.

– Ночная сорочка-то у тебя найдется? – поинтересовалась она.

Энн кивнула.

– Да, у меня их две. Заведующая сама сшила. Только они ужасно куцые. В приюте вечно на всем экономят, поэтому все вещи получаются короткими – ну, по крайней мере, в таких бедных приютах, как наш. Терпеть не могу куцые сорочки! Одно утешение: сны в них видишь точно такие же сладкие, как и в роскошных длинных ночных платьях со шлейфом и кружевными оборками у ворота.

– Ладно, раздевайся поскорее и ложись. Я загляну через пару минут, чтобы забрать свечу. Оставлять её тебе я не рискну – еще, упаси бог, дом спалишь.

Когда Марилла ушла, Энн тоскливо огляделась по сторонам. Беленые стены казались столь мучительно голыми и безжизненными, что, казалось, они сами страдали от собственной наготы. На голом полу лежал лишь круглый плетеный коврик – таких Энн отродясь не видела. В углу высилась громоздкая старомодная кровать на четырех невысоких точеных столбиках темного дерева. В противоположном углу примостился тот самый треугольный столик, увенчанный массивной подушечкой для булавок из жесткого красного бархата – такой твердой, что об нее могла бы согнуться игла самого отчаянного портного. Над столиком сиротливо висело крошечное зеркальце размером шесть на восемь дюймов. Между столом и кроватью темнело окно, украшенное ледяно-белой муслиновой занавеской с оборками, а напротив стоял умывальник. От всей комнаты веяло таким леденящим, бездушным порядком, что Энн пробрало до самых костей.

Сдерживая рыдания, она торопливо сбросила одежду, натянула свою куцую ночную рубашку и юркнула под одеяло, зарывшись лицом в подушку и накрывшись с головой. Когда Марилла поднялась по лестнице за свечой, разбросанные в полном беспорядке по полу сиротские вещицы и вздыбленный холмик одеяла были единственными свидетельствами чужого присутствия.

Она методично подобрала одежду Энн, аккуратно расправила ее на строгом желтом стуле, после чего взяла свечу и подошла к кровати.

– Доброй ночи, – проговорила она слегка натянуто, но без злобы.

Заплаканное личико Энн и ее огромные испуганные глаза вынырнули из-под одеяла с поразительной быстротой.

– Как у вас поворачивается язык называть эту ночь доброй, когда вы прекрасно знаете, что для меня это самая кошмарная ночь во всей жизни? – укоризненно выдохнула она.

И тут же снова скрылась под одеялом.

Марилла неторопливо спустилась на кухню и принялась перемывать ужинную посуду. Мэтью курил – верный признак крайнего душевного смятения. Он брался за трубку редко, поскольку Марилла сурово воевала с этой привычкой; но в исключительных случаях она закрывала на это глаза, понимая, что и простому мужчине необходимо как-то выпустить пар.

– Вот ведь заварили кашу, – сердито ворчала она. – Вот что бывает, когда поручаешь дела чужим людям вместо того, чтобы поехать самим. Родня Роберта Спенсера явно всё перепутала. Завтра же кому-то из нас придется съездить к миссис Спенсер, это как пить дать. Девчонку нужно немедленно вернуть в приют.

– Да уж, пожалуй, оно так, – неохотно выдавил Мэтью.

– Пожалуй! Ты что, еще сомневаешься?

– Ну… она ведь такая славная девчушка, Марилла. Прямо сердце кровью обливается отсылать её обратно, раз она так привязалась к этому месту.

– Мэтью Катберт, ты что, серьезно предлагаешь её оставить?!

Изумление Мариллы было столь велико, точно брат изъявил желание сию минуту пройтись перед ней на голове.

– Да нет же, конечно, я понимаю… не совсем так, – замялся Мэтью, явно загнанный в тупик необходимостью четко аргументировать свои слова. – Разумеется… глупо было бы ждать, что мы оставим её у себя.

– Еще бы! Какой нам от нее прок?

– Ну, может, это мы могли бы принести ей какую-то пользу, – неожиданно тихо произнес Мэтью.

– Мэтью Катберт, тебя точно приворожили! Я же вижу насквозь, что ты спишь и видишь, как бы оставить её в доме.

– Ну, она и впрямь удивительно занимательная девочка, – гнул свое Мэтью. – Послушала бы ты, как складно она рассуждала всю дорогу от станции.

– О, трещать-то она умеет, это я уже заметила. Только хвалиться тут нечем. Не выношу болтливых детей. Мне сирота в доме без надобности, а уж если бы и приспичило, я бы точно выбрала кого-нибудь поспокойнее. В этой девице есть что-то такое, чего я никак не пойму. Нет уж, завтра же отправим её туда, откуда привезли.

– Я мог бы нанять в помощники мальчишку из местных французов, – не сдавался Мэтью, – а девчушка скрасила бы твое одиночество.

– Я на одиночество не жалуюсь, – отрезала Марилла. – И оставлять её не намерена.

– Что ж, воля твоя, Марилла, – вздохнул Мэтью, поднимаясь со стула и вытряхивая трубку. – Пойду я спать.

Мэтью ушел к себе. Следом за ним, закончив с уборкой, отправилась в постель и Марилла, решительно сдвинув брови. А наверху, в унылой восточной комнатке под крышей, одинокий, истосковавшийся по ласке и никому не нужный ребенок плакал во сне.

Глава IV

Утро в Зеленых Крышах

Когда Энн проснулась и села в постели, за окном стоял уже ясный день. Она растерянно посмотрела на окно, сквозь которое в комнату лился поток щедрого солнечного света, а прямо за стеклом колыхалось что-то белоснежное и воздушное на фоне пронзительно-голубого неба.

На мгновение она забыла, где находится. Сперва в груди сладостно екнуло, словно произошло нечто прекрасное; но следом нахлынули горькие воспоминания. Она в Зеленых Крышах, и её здесь видеть не желают, потому что она родилась девчонкой!

Но на дворе стояло утро, и прямо за окном буйным цветом цвела вишня. Одним махом Энн соскочила с кровати и подбежала к окну. Она потянула раму вверх – та поддалась с трудом и жалобным скрипом, будто её не открывали целую вечность, что, в общем-то, было чистой правдой; зато, открывшись, створка замерла намертво.

Энн опустилась на колени и замерла, вглядываясь в июньское утро; ее глаза светились неподдельным восторгом. Боже, ну разве это не сказка? Разве есть на свете место чудеснее? Пусть ей и не суждено здесь остаться, она хотя бы вообразит, что обрела дом! Тут уж её фантазии было где разгуляться.

Прямо у стен дома росла исполинская вишня, её ветви ласково постукивали по стеклу; дерево стояло так густо усыпанное цветами, что за этой лавиной лепестков едва угадывалась листва. По обе стороны от усадьбы раскинулись обширные сады: с одной стороны яблоневый, с другой – вишневый, и оба утопали в белоснежной пене соцветий, а изумрудная трава под стволами была щедро усыпана яркими шарами одуванчиков. Чуть дальше, в палисаднике, пышно цвели кусты сирени, и их дурманящий, сладкий аромат поднимался к окну с каждым дуновением утреннего ветерка.

За садом сочное клеверное поле полого спускалось к низине, где весело журчал ручей. Там, среди густого подлеска, изящно взмывали к небу десятки тонких белых березок, а также открывался чудесный вид на папоротники, мягкие мхи и прочие лесные сокровища. Еще дальше высился холм, покрытый пушистым изумрудным ковром из елей и пихт; в одном из его просветов виднелись серые очертания того самого домика, который Энн приметила вчера с противоположного берега Озера Сияющих Вод. Слева тянулись просторные амбары, а за ними, далеко-далеко, за зелеными волнами лугов, искрилась лазурная полоска бескрайнего моря.

Глаза Энн, рожденные для того, чтобы впитывать красоту, жадно задерживались на каждой детали этого пейзажа. Бедное дитя, ей за свою недолгую жизнь довелось видеть много неприятных мест; здешний же край был точь-в-точь таким, каким она рисовала его в самых смелых мечтах.

Она сидела на коленях, позабыв обо всем на свете, кроме этого природного великолепия, пока не вздрогнула от неожиданного прикосновения к плечу. Марилла вошла в комнату бесшумно, застав маленькую фантазерку врасплох.

– Пора одеваться, – сухо произнесла она.

Марилла решительно не умела общаться с детьми, и эта неловкость делала её тон резким и отрывистым даже тогда, когда она вовсе не желала казаться строгой.

Энн поднялась с колен и глубоко вздохнула.

– О, разве это не чудо? – воскликнула она, широким жестом указывая на расстилающийся за окном мир.

– Дерево как дерево, – отозвалась Марилла. – Цветет-то оно богато, да только толку с него чуть: плоды всегда мелкие и червивые.

– О, да я ведь не только про дерево! Конечно, оно прелестно, просто ослепительно красиво, цветет так, словно отдает этому всю душу. Но я имела в виду вообще всё: и сады, и ручей, и лес – весь этот огромный, прекрасный мир! Неужели вы сами не чувствуете, как сильно любите землю в такое утро? Я даже отсюда слышу, как заливается смехом ручеек. Вы когда-нибудь замечали, какие ручьи веселые создания? Они ведь без конца смеются! Даже лютой зимой я слышала их довольное журчание подо льдом. Какое счастье, что у Зеленых Крыш есть ручей. Вы, верно, думаете, что мне должно быть все равно, раз вы меня прогоняете, но это не так. Я всю жизнь буду с нежностью вспоминать этот ручеек, даже если больше никогда его не увижу. Не будь его здесь, меня бы вечно терзало смутное чувство, что он просто обязан тут находиться. Нынешним утром я уже выбралась из пучины отчаяния. В начале дня я просто не способна там оставаться. Разве это не чудо, что на свете бывают утра? И все-таки мне безумно грустно. Я только что представляла, будто я вам очень-очень нужна и останусь здесь до скончания веков. И пока я верила в это, на душе было так покойно. Самое ужасное в фантазиях – это момент, когда приходится возвращаться к реальности, и это причиняет невыносимую боль.

– Кончай-ка ты свои излияния, одевайся побыстрее и спускайся вниз, – перебила её Марилла, едва дождавшись паузы. – Завтрак на столе. Умойся и причешись хорошенько. Окно оставь открытым, а постель откинь для проветривания. Да поживее.

Надо отдать Энн должное: когда требовалось поторопиться, она умела действовать быстро и толково. Уже через десять минут она чинно спустилась на кухню: платьице сидело аккуратно, волосы были тщательно расчесаны и уложены в косы, личико умыто, а в душе царила гордость от безупречно выполненных указаний Мариллы. Правда, про постель она в спешке напрочь позабыла.

– Я сегодня зверски голодна, – заявила она, устраиваясь на стуле, который пододвинула ей хозяйка. – Мир уже не кажется мне такой бесплодной пустыней, как вчера вечером. Слава богу, погода разгулялась. Хотя дождливые дни я тоже очень люблю. Любая погода по-своему хороша, вам не кажется? Никогда ведь не знаешь, какие сюрпризы приготовил грядущий день, и это оставляет столько места для воображения! Но я рада, что сегодня светит солнце: в погожий день куда легче сохранять бодрость духа и стойко сносить удары судьбы. А на мою долю их, кажется, выпало немало. Знаете, в книжках всегда так красиво пишут про невзгоды и про то, как героически персонажи их преодолевают, но когда беда стучится в твою собственную дверь, это оказывается вовсе не так забавно, правда?

– Помолчи ты ради всего святого, – оборвала её Марилла. – Слишком уж много из тебя сыплется слов для маленькой девочки.

После этого замечания Энн замкнулась в таком глубоком и демонстративном молчании, что её тишина вскоре начала действовать Марилле на нервы, показавшись чем-то противоестественным. Мэтью тоже не проронил ни слова, но для него такое поведение было делом привычным, а потому завтрак прошел в звенящем молчании. По мере того как тарелки пустели, взгляд Энн становился все более отрешенным: она жевала механически, уставившись своими огромными глазами куда-то в небо за окном. От этого Марилла разнервничалась еще сильнее; ее не покидало гнетущее ощущение, будто тело этого странного ребенка сидит перед ней за столом, а вот дух витает где-то в заоблачных далях, унесенный бурной фантазией. И кому, спрашивается, нужен такой экземпляр в доме?

И все же Мэтью по-прежнему горел желанием оставить её – и это было самой непостижимой загадкой! Марилла видела как на ладони, что нынешним утром его решимость ничуть не ослабла, и он будет стоять на своем до последнего. Таков уж был её брат: если какая-то мысль намертво заседала в его голове, он цеплялся за нее с удивительным упрямством. И это его тихое упорство действовало в десять раз сильнее и убедительнее любых пространных речей.

Когда с завтраком было покончено, Энн очнулась от своих грез и вызвалась помочь с уборкой.

– А посуду-то ты мыть умеешь как следует? – с подозрением спросила Марилла.

– Неплохо умею. Хотя нянчить младенцев у меня получается куда лучше, тут у меня колоссальный опыт. Какая жалость, что у вас нет маленьких детишек, за которыми я могла бы ходить.

– Мне и без того забот хватает, обойдусь без лишних младенцев. Ты и сама-то, признаться, задачка не из легких. Ума не приложу, что с тобой делать. Мэтью у нас порой бывает сущим чудаком.

– А по-моему, он просто замечательный! – с упреком возразила Энн. – Такой чуткий, понимающий. Его ни капельки не раздражала моя болтовня, кажется, он даже слушал с удовольствием. Стоило мне на него взглянуть, как я сразу почувствовала в нем родственную душу.

– Ну, если вы с ним родственные души, значит, оба хороши, с причудами, – фыркнула Марилла. – Ладно, берись за посуду. Воды горячей не жалей и вытирай насухо. У меня сегодня дел невпроворот: после полудня нужно ехать в Уайт-Сэндс к миссис Спенсер. Ты отправишься со мной, там и решим, что с тобой делать. Как закончишь на кухне, поднимись наверх и заправь кровать.

Энн перемыла тарелки на редкость ловко – это вынуждена была признать даже Марилла, зорко следившая за каждым её движением. А вот с постелью вышло похуже, ведь девочке еще никогда не приходилось воевать с пышной периной. Но, так или иначе, одеяло было расправлено, и Марилла, чтобы выставить гостью из дома и спокойно заняться делами, разрешила ей погулять на улице до обеда.

Энн вихрем бросилась к выходу, сияя лицом и лучась восторгом. Но на самом пороге резко замерла, развернулась, уныло поплелась обратно и опустилась на стул у стола. Вся ее радость испарилась в одно мгновение, точно накрыли фитиль.

– Это еще что за новости? – нахмурилась Марилла.

– Я не смею туда идти, – отозвалась Энн тоном великомученицы, отрекающейся от мирских радостей. – Раз мне не суждено здесь остаться, то нет никакого смысла привязываться к Зеленым Крышам. Если я сейчас выйду во двор и познакомлюсь со всеми этими чудесными деревьями, цветами и ручейком, я полюблю их всем сердцем. Мне и так несладко, зачем же делать себе еще больнее? Мне безумно хочется на волю, мне кажется, будто всё вокруг кричит мне: «Энн, Энн, выходи к нам! Энн, нам так нужна подружка для игр!» – но лучше я останусь дома. Ведь глупо любить то, от чего тебя все равно оторвут с корнем, правда? А удерживать себя от любви так тяжело! Оттого я и была на седьмом небе от счастья, когда думала, что буду жить здесь. Мне казалось, у меня появится столько всего родного, и никто у меня этого не отнимет. Но короткий сон оборвался. Теперь я покорилась своей участи и пальцем не пошевелю, чтобы снова не растравить душу. Скажите, пожалуйста, а как зовут эту герань на подоконнике?

– Это душистая герань, яблочная.

– Да нет же, я не про ботаническое название! Я имею в виду личное имя, которое вы ей дали. Неужто вы её никак не назвали? Тогда можно я придумаю? По-моему, ей очень пойдет имя Бонни. Можно я буду звать её Бонни, пока я здесь? Ну, пожалуйста, разрешите!

– Господи, да зови как хочешь. Только какой прок давать имена комнатным цветам?

– О, мне необходимо, чтобы у всего вокруг были свои имена, пусть даже у простой герани. Так они становятся больше похожи на живых людей. Откуда вам знать, может, бедной герани до слез обидно, когда её кличут просто геранью и никак иначе? Вам ведь тоже вряд ли понравилось бы, если бы к вам обращались исключительно «женщина». Вот и договорились, пускай будет Бонни. А той вишне под моим окном я еще утром дала имя. Нарекла её Снежной Королевой, потому что она вся ослепительно белая. Конечно, скоро она отцветет, но ведь никто не мешает мне воображать, будто она в цвету круглый год, верно?

– В жизни своей не видывала и не слыхивала ничего подобного, – пробормотала Марилла, отправляясь в погреб за картошкой. – А ведь девчонка и впрямь по-своему занятная, тут Мэтью прав. Ловлю себя на мысли, что мне прямо любопытно, какую еще штуку она выкинет в следующую минуту. Того и гляди, и меня приворожит, как брата. Тот его прощальный взгляд перед уходом красноречивее всяких слов повторил всё, что он напридумывал вчера вечером. Хоть бы он был как все нормальные мужчины – высказал бы всё прямо, в лоб. Тогда можно было бы поспорить, обратиться к его разуму. Но как прикажете спорить с человеком, который умеет только молча смотреть?

Когда Марилла поднялась из погреба, Энн снова витала в облаках: подперев ладошками подбородок, она завороженно глядела в синее небо. В таком положении хозяйка и оставила её до тех пор, пока на стол не был подан ранний обед.

– Мэтью, я, пожалуй, возьму сегодня кобылку и двуколку после полудня? – обронила Марилла.

Мэтью молча кивнул и тоскливо покосился на Энн. Марилла перехватила этот взгляд и сухо добавила:

– Съезжу в Уайт-Сэндс и покончу с этим недоразумением. Энн заберу с собой, миссис Спенсер наверняка сразу найдет способ переправить её обратно в Новую Шотландию. Обед я тебе оставлю, а сама вернусь как раз к вечерней дойке.

Мэтью вновь не проронил ни звука, и у Мариллы возникло досадное чувство, будто она сотрясает воздух впустую. Нет ничего более раздражающего, чем мужчина, который упорно отмалчивается, – разве что такая же неразговорчивая женщина.

В назначенный час Мэтью запряг рыжую кобылку в экипаж, и Марилла с Энн двинулись в путь. Брат распахнул перед ними ворота, и когда двуколка медленно проезжала мимо него, он как бы невзначай заметил, глядя куда-то в пространство:

– Тут утром прибегал маленький Джерри Буот с ручья, так я сказал ему, что, пожалуй, возьму его на ферму на все лето.

Марилла ничего не ответила, но с такой силой хлестнула ни в чем не повинную кобылу, что степенная лошадка, не знавшая подобного обращения, возмущенно рванула с места и понеслась по аллее. Пока двуколка подпрыгивала на ухабах, Марилла один раз все же обернулась и увидела, как этот невыносимый Мэтью неподвижно стоит, опершись на ворота, и с немой тоской провожает их долгим взглядом.

Глава V

История Энн

– Знаете, – доверительно призналась Энн, – я твердо решила радоваться этой поездке. По моему опыту, человек почти всегда может получать удовольствие от чего угодно, если только по-настоящему настроится. Конечно, решимость должна быть железной. Пока мы в пути, я и думать не стану о возвращении в приют. Буду думать только о дороге. Ой, посмотрите, распустилась первая дикая роза! Ну разве она не прелестна? Как вы думаете, она сама рада тому, что она роза? Ах, если бы только цветы умели разговаривать! Я уверена, они поведали бы нам столько чудесных историй. И разве розовый цвет – не самый пленительный в мире? Я его просто обожаю, но носить не могу. Рыжеволосым не идет розовое, даже в воображении. Вам когда-нибудь встречались люди, которые в детстве были рыжими, а когда выросли, их волосы изменили цвет?

– Нет, не припомню, – безжалостно отрезала Марилла, – и сомневаюсь, что в твоем случае это возможно.

Энн тяжело вздохнула.

– Ну вот, еще одна надежда похоронена. Моя жизнь – настоящее кладбище похороненных надежд. Эту фразу я когда-то вычитала в одной книге и теперь всегда повторяю её для утешения, когда в чем-нибудь разочаровываюсь.

– Не вижу тут ни капли утешения, – заметила Марилла.

– Но ведь это звучит так красиво и романтично, словно я героиня какого-нибудь романа, понимаете? Я безумно люблю всё романтичное, а кладбище, полное похороненных надежд, – это, пожалуй, самое поэтичное, что только можно представить. Я даже рада, что оно у меня есть. Мы сегодня поедем мимо Озера Сияющих Вод?

– Мы не поедем мимо пруда Барри, если ты его имеешь в виду под своим Озером Сияющих Вод. Наш путь лежит по береговой дороге.

– Береговая дорога… Как красиво звучит, – мечтательно проговорила Энн. – И она такая же прекрасная, как её название? Стоило вам произнести эти слова, как перед моим внутренним взором мгновенно возникла живая картина – вот так, в один миг! И Уайт-Сэндс – тоже прелестное название, хотя Эйвонли мне все-таки нравится больше. Эйвонли – дивное имя, оно звучит как музыка. А далеко до этого Уайт-Сэндс?

– Пять миль. И раз уж ты твердо намерена болтать без умолку, говори хотя бы с толком: расскажи мне о себе.

– О, в моей настоящей жизни нет ничего такого, о чем стоило бы рассказывать, – живо отозвалась Энн. – Вот если бы вы разрешили мне рассказать то, что я о себе воображаю, вам показалось бы это куда более занимательным.

– Нет уж, избавь меня от своих фантазий. Держись голых фактов. Начинай с самого начала. Где ты родилась и сколько тебе лет?

– В марте мне исполнилось одиннадцать, – со вздохом примирилась с голыми фактами Энн. – Я родилась в Болингброке, что в Новой Шотландии. Моего отца звали Уолтер Ширли, он преподавал в Болингброкской высшей школе. А маму звали Берта Ширли. Правда, Уолтер и Берта – прекрасные имена? Какое счастье, что у моих родителей были такие красивые имена! Было бы ужасно обидно, если бы отца звали… ну, скажем, Джедедия, верно?

– По-моему, совершенно неважно, как человека зовут, лишь бы он вел себя достойно, – наставительно произнесла Марилла, считая долгом преподать нравственный урок.

– Ну, не знаю. – Энн задумалась. – Я как-то вычитала в книге, что роза пахла бы так же сладко, назови её иначе, но так и не смогла в это поверить. Вряд ли роза осталась бы столь же пленительной, если бы её прозвали чертополохом или вонючей капустой. Наверное, мой отец оставался бы хорошим человеком, даже носи он имя Джедедия, но я уверена, что для него это стало бы тяжким крестом. Так вот, мама тоже была учительницей в этой школе, но выйдя замуж, конечно же, оставила службу. Семья и муж – это ведь огромная ответственность. Миссис Томас рассказывала, что они были совсем молодыми, просто как дети, и бедными как церковные мыши. Они поселились в крошечном желтом домике в Болингброке. Я никогда его не видела, но рисовала в мыслях тысячи раз. Мне кажется, над окном гостиной там непременно росла жимолость, в палисаднике цвела сирень, а у самой калитки росли ландыши. И обязательно белые муслиновые занавески на всех окнах! Они придают дому такой уютный вид… В этом домике я и появилась на свет. Миссис Томас уверяла, будто я была самым уродливым младенцем, какого ей только доводилось видеть: худющая, крошечная, одни огромные глаза на лице. Но мама считала меня писаной красавицей. Мне кажется, родная мать – куда более надежный судья, чем простая поденщица, которая приходит мыть полы, правда? Как бы то ни было, я счастлива, что мама была мной довольна. Мне было бы невыносимо горько думать, что я принесла ей одно разочарование, ведь она прожила после этого совсем недолго. Мама умерла от лихорадки, когда мне исполнилось всего три месяца. Как бы мне хотелось, чтобы она пожила подольше, чтобы я могла помнить, как называла её мамой. Это ведь так сладостно – произносить слово «мама», правда? А папа скончался всего через четыре дня после нее, от той же болезни. Так я осталась круглой сиротой, и, по словам миссис Томас, никто в мире понятия не имел, куда меня пристроить. Видите, я уже тогда оказалась никому не нужна. Наверное, это мой рок. Родители приехали издалека, и близких родственников у них не осталось. В конце концов миссис Томас пожалела меня и взяла к себе, хоть они и сами едва сводили концы с концами, к тому же её муж беспробудно пил. Она вынянчила меня с пеленок. Скажите, а в том, что ребенка выкормили своими руками, есть что-то особенное, от чего он обязан быть лучше других? Просто всякий раз, когда я проказничала, миссис Томас с укором спрашивала, как у меня хватает совести быть такой неблагодарной девочкой, когда она вырастила меня на собственных руках.

На страницу:
3 из 6