Из всех возможных жизней. Kazama Daniel

— Мисс Литтл, у вас что-то? — спросил он.

— Нет, — сказала Фейт. — Ничего.

* * *

В среду она его увидела.

Она не искала. Она пришла в столовую в половине первого, как всегда, взяла суп, хлеб и чай без лимона, повернулась с подносом к залу и увидела колодец.

Инженеры калибровки сидели за дальним столом у стены, там, где не было окон, человек шесть, все в одинаковых серых толстовках с маленьким веером на груди, и ели молча и быстро, как едят люди, которым надо вернуться к машине, пока она не остыла. Один из них читал бумажную книгу, держа её одной рукой, а другой ел суп.

Он ел суп очень аккуратно. Это было первое, что Фейт заметила. Он сидел прямо и подносил ложку ко рту ровно, медленно, и ни одна капля не падала. Так едят люди, которых в детстве долго учили есть, или люди, которые всё делают так, будто их кто-то проверяет.

Он был высокий, это было видно даже сидя, и сутулился над книгой: светлые волосы, седина на висках, как на фотографии, а шрама на подбородке отсюда видно не было.

Фейт села за стол у окна, лицом к залу. Обычно она садилась спиной к залу, чтобы не видеть доски с меню, но сегодня доска её не интересовала. «Souper Soup», — было написано на доске. «Yummy Lemonade».

Он не поднимал головы. Он ел суп и читал книгу, перелистывая страницы большим пальцем той же руки, в которой держал книгу. Рядом с ним двое других инженеров спорили о чём-то, рисуя пальцами в воздухе, а он не участвовал, только один раз что-то коротко сказал, и оба замолчали и посмотрели на него, и один кивнул.

Фейт ела суп и смотрела.

Шесть лет и четыре месяца, подумала она. Он не знает. Он сидит, ест суп и читает книгу, и не знает. А я знаю. Я знаю про него то, чего он про себя не знает, и он даже не знает, что я существую.

Это было неправдой: он держал ей дверь. Двери, впрочем, держат всем.

Он доел, закрыл книгу, встал, отнёс поднос. Проходя мимо доски с меню, он на секунду остановился и посмотрел на неё — на «Yummy Treats», как ей показалось, — и пошёл дальше, к лифтам. Отдельным лифтам, в конце коридора, у которых нужно прикладывать пропуск.

Он ни разу не посмотрел в её сторону.

Фейт поняла, что обиделась, и разозлилась на себя за это так, что не допила чай.

* * *

В четверг вечером она встретилась с Даной.

Они дружили с первого курса, с того дня, когда в общежитии на кампусе у Фейт украли сапоги, а Дана, которую она тогда видела второй раз в жизни, отдала ей свои кроссовки и пошла в ноябре на занятия в шлёпанцах, потому что «у меня кровообращение, мне не холодно». Дана была на подготовительном медицинском, Фейт на психологии, жили они в разных корпусах и виделись потом не чаще раза в месяц, но этот раз в месяц не пропускали двенадцать лет.

Дана работала анестезиологом-реаниматологом в окружной больнице. Она была маленькая, громкая, стриженная почти под ноль, и курила, хотя каждый день видела, что бывает с курильщиками на столе. «Я видела, что бывает и с некурящими», — говорила она.

Встречались они всегда в одном месте, в пивной на Мейн-стрит, полуподвальной, с кирпичными стенами и телевизором, на котором без звука показывали хоккей. Дана пришла на сорок минут позже, извинилась, сказала: «Было двое, один ушёл», — и Фейт не стала спрашивать куда. Дана села, достала из кармана куртки мандарин и положила на стол.

Мандарин у Даны был всегда. В любое время года. Фейт ни разу не видела, чтобы она его ела. Он просто лежал на столе, как телефон или ключи, а потом исчезал обратно в карман. Однажды Фейт спросила, Дана пожала плечами: «Ну а вдруг».

— Как суд? — спросила Фейт.

— Перенесли. Его адвокат принёс справку, что у меня суточные дежурства и я «физически не могу обеспечить ребёнку стабильную среду». — Дана отпила пива. — Я ему сказала: я каждые сутки обеспечиваю стабильную среду четырём людям на аппарате ИВЛ, а ты у себя в бухгалтерии кактус поливаешь. Судья засмеялся. Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Наверное, хорошо.

— Ты всегда говоришь «наверное», когда не знаешь.

— Все так говорят.

— Не все. Я говорю «не знаю». — Дана посмотрела на неё. — Что случилось?

Фейт подумала, сколько можно сказать. Протокол запрещал рассказывать посторонним о содержании следов — любых следов, своих и чужих. Протокол, впрочем, через час будет нарушен и так: семьдесят два часа истекали. В шесть вечера в понедельник она получила письмо, в шесть вечера в четверг она перестала быть сотрудником, который ещё может честно нажать красную кнопку. Сейчас было без пяти пять.

— Знакомому пришёл прогноз, — сказала она. — Неофициально. Внезапная сердечная смерть. Через шесть лет.

— Сколько ему?

— Тридцать один. Будет тридцать восемь.

Дана перестала улыбаться. Она умела переключаться мгновенно: только что сидела, развалившись, с пивом, — и вот уже сидит прямо, и лицо у неё деловое, как бывает над чужой грудной клеткой.

— Слушай сюда, — сказала она. — Внезапная сердечная до сорока лет — это почти всегда что-то врождённое. Кардиомиопатия. Удлинённый QT. Синдром Бругада. Ещё пара экзотик. Это не инфаркт от бургеров, это проводка. Многое ловится. ЭКГ, эхо, холтер, если надо — генетика. Не всё ловится, но многое.

— А если поймали — то что?

— Таблетки. Иногда — кардиовертер, такая коробочка под кожу. Если сердце встанет, коробочка его толкнёт. Люди с ними живут до старости и ругаются на рамки в аэропортах.

— А если не поймали?

Дана помолчала.

— Внезапная — это когда никто не успел, — сказала она. — Вот и всё определение. Не «неизбежная». Внезапная. Когда рядом никого или рядом кто-то, кто не знает, что делать. Значит, надо успеть. У него в семье кто-нибудь так умирал?

— Не знаю.

— Узнай. Это первый вопрос, который задаст любой кардиолог. Отец, дед, дядя, кто-нибудь, кто «просто упал» до пятидесяти.

Фейт кивнула. Хоккеисты на экране без звука подрались, их растащили. Дана смотрела на неё, не отрываясь.

— Знакомому, — сказала Дана.

— Знакомому.

— Ты покраснела.

— Здесь жарко.

— Здесь подвал, Фейт. Здесь всегда минус два. — Дана откинулась на спинку стула и улыбнулась осторожно, одними губами. — Ладно. Не хочешь — не говори. Только если этот знакомый — это кто-то, кто тебе нравится, то ты сейчас сидишь и знаешь, когда он умрёт. А это плохая основа для отношений. Я тебе как врач говорю.

— Мне никто не нравится.

— Это я тоже как врач слышу. Ладно. Я пойду покурю.

Дана сказала, что пойдёт покурит, и пошла покурить. Мандарин остался на столе. Фейт смотрела на него, рыжий, неровный, с зелёным листиком на черенке, и думала, что листик — это странно для ноября; мандарин, должно быть, из теплицы, калифорнийские в ноябре без листиков. Потом подумала, что думать сейчас о листиках у мандарина — это и есть то, о чём предупреждал доктор Брандт: человек узнал и начинает с этим делать. Например, смотреть на мандарины.

Дана курила долго. На часах над стойкой было шесть. Семьдесят два часа истекли, и ничего не случилось: хоккей продолжался, бармен протирал кружку.

Фейт допила пиво.

* * *

В пятницу утром она всё-таки открыла форму.

Только посмотреть: ей казалось важным посмотреть, что именно она не делает.

Форма называлась «Сообщение об инциденте прогностической безопасности». Шесть полей. «Дата получения сведений». «Способ получения сведений». «Источник (если известен)». «Краткое содержание». «Лица, упомянутые в сведениях». «Предпринятые действия».

Она смотрела на пятое поле дольше всего.

Лица, упомянутые в сведениях. Саммерс Гленн Артур. Если она напишет здесь его имя, этическая служба будет обязана — тоже по протоколу, по пункту семнадцатому, — уведомить упомянутое лицо, «если сведения затрагивают его жизненно важные интересы». Свидетельство о смерти затрагивало жизненно важные интересы. Его вызовут наверх, в белый кабинет на двадцать восьмом, и вежливая женщина из этической службы, может быть Эйвери, может быть Сара Мур, положит перед ним распечатку и скажет: «Мистер Саммерс, к сожалению, мы обязаны вас проинформировать». И он будет сидеть и смотреть на лист, как Фейт смотрела на него в прихожей в одном сапоге.

И это сделает она. Не тот, кто отправил. Она.

Протокол «Мойры», пункт третий: не раскрывать информацию, способную причинить тяжёлый психологический вред, без достаточных оснований.

Четырнадцатый пункт требовал сообщить. Третий запрещал вредить. Пункты противоречили друг другу, и так было всегда, на каждой сессии, с каждым клиентом. Доктор Брандт говорил на семинарах для новичков: «Протокол — это не алгоритм, дружок. Протокол — это список того, о чём вы обязаны подумать, прежде чем сделать глупость». Фейт подумала. Обо всём, о чём была обязана.

Она закрыла форму, не сохранив.

Потом открыла схему здания.

Минус третий уровень на схеме был серым прямоугольником без подробностей, с подписью «Технический уровень. Доступ ограничен». Лифт на минус третий — отдельный, в конце коридора на третьем этаже, по пропуску категории «Т». У Фейт была категория «И». Интерпретаторы спускались в колодец только по заявке, только в сопровождении и только если была техническая причина: аномалия в следе клиента, подозрение на сбой калибровки, расхождение данных.

У неё была аномалия.

Ветвь Сьюзан за неделю потеряла семнадцать сотых достоверности: ноль шестьдесят один — ноль сорок четыре. Так быстро ветви не худеют, если ничего не происходит. А мистер Хейз клялся, что ничего не происходило, кроме фермы, а ферма была пока только намерением. Значит, либо клиент что-то скрывал, либо Сито ошибалось. Если Сито ошибалось, это было делом калибровки.

Это была настоящая причина. Фейт даже собиралась подать эту заявку, ещё до письма, в пятницу на прошлой неделе, и не подала только потому, что не хотелось возиться с формой.

Она открыла форму заявки в калибровку. Заполнила: веер клиента, номер ветви, характер аномалии, даты. Время визита: понедельник, двадцать первое ноября, десять ноль-ноль. В поле «Предпочтительный инженер» по умолчанию стояло «Любой свободный».

Фейт посмотрела на это поле.

Потом удалила «Любой свободный» и напечатала, медленно, по одной букве, как будто кто-то стоял за плечом: «Саммерс Г. А.»

Курсор мигал после точки. Она смотрела на инициалы и думала, что вот теперь, в эту самую секунду, где-то в Сите, в веере СГА-2008, что-то, наверное, сдвинулось. Чуть-чуть. На сотую. Так говорили инженеры: каждый поступок, связанный с прогнозом, раскачивает веер. Она ведь сейчас поступала в связи с прогнозом.

Она нажала «Отправить».

Система подумала секунду и ответила: «Заявка принята. Инженер уведомлён».

Глава 3. Минус третий

В понедельник она сначала надела серое платье, потом сняла его и надела то, в чём ходила всегда, — чёрные брюки и свитер с высоким горлом. Серое платье было лучше. Но серое платье в понедельник утром означало, что она что-то решила про этот понедельник, а она ничего не решала. Она шла по заявке. Аномалия в ветви клиента. Десять ноль-ноль.

Свитер колол шею. Она решила, что это наказание за платье, которое она не надела, и что это справедливо.

Лифт на минус третий был в конце коридора на третьем этаже, за столовой, за дверью с табличкой «Технический персонал». Фейт пришла без двух минут десять, и перед дверью лифта никого не было; она постояла, посмотрела на кнопку вызова, которую нельзя было нажать без пропуска категории «Т», и почувствовала себя школьницей, которую вызвали к директору и забыли.

В десять ноль-ноль лифт пришёл снизу, сам. Двери разъехались.

Он стоял внутри, держа руку на краю двери, чтобы она не закрылась.

— Мисс Литтл? — сказал он. — Саммерс. Поехали вниз.

Он был выше, чем казался в столовой, и сутулился, как сутулятся высокие люди, которые всю жизнь стараются не задевать головой притолоки. Серая толстовка с маленьким веером на груди, под ней — рубашка, воротник опять неровный. Седина на висках вблизи оказалась обычной сединой, как у сорокалетних. Ему был тридцать один год. Она знала это так же точно, как дату его смерти, и от этого знания ей было неловко стоять рядом, как будто она подглядела в его паспорт.

Она вошла, он убрал руку, и двери закрылись.

— Сорок секунд, — сказал он. — Уши заложит. Можно глотать.

— Спасибо.

— Это не я придумал. Это физика.

Лифт пошёл вниз, плавно и долго. Фейт смотрела на табло, где цифры сменялись медленно, как в старом кинотеатре: 2, 1, 0, −1. На минус первом была Лета — она подумала об этом мельком и сразу заставила себя не думать. Уши действительно заложило, и она сглотнула, а он стоял рядом, смотрел на двери и, кажется, тоже сглотнул, хотя ему было уже всё равно, сорок раз на дню.

Минус два. Минус три.

— Телефон, — сказал он, когда двери открылись.

В маленьком тамбуре перед вторыми дверями стоял металлический ящик с ячейками, как в камере хранения. Он открыл одну, она положила туда телефон, он закрыл и дал ей пластиковый жетон с номером 14. Своего телефона он не клал. Она посмотрела на него.

— Я свой не ношу, — сказал он. — Внизу смысла нет, а наверх я редко.

— А если вам позвонят?

— Мне не звонят.

Он сказал это просто, без жалобы, как говорят «у меня нет машины», и открыл вторую дверь.

* * *

Колодец оказался не колодцем.

В тот единственный раз, на экскурсии для новичков, Фейт запомнила холод и гул и больше ничего — их провели по галерее, показали через стекло, рассказали про охлаждение и отвели обратно наверх. Теперь её повели мимо галереи, внутрь.

Это был зал, огромный, высотой этажа в три, круглый, с бетонными стенами, выкрашенными в серо-голубой. Посередине, за двойным стеклом, стояло то, что инженеры называли чашей: серебристый цилиндр шириной в автобус, облепленный трубками и кабелями, как дерево лианами. Сама чаша не двигалась и не светилась. Гудели насосы где-то под полом, и гул шёл через подошвы. Было холодно — сухо и ровно, как в серверной или в морге, и Фейт пожалела, что сняла серое платье, хотя платье было бы ещё холоднее.

Вдоль стен, по кругу, стояли рабочие места, десятка четыре, с мониторами, лампами и кружками, и люди в серых толстовках сидели за ними, не поднимая голов: кто-то в наушниках, кто-то ел яблоко. Было очень тихо, если не считать гула, и Фейт поняла, почему инженеры в столовой молчали: они просто не привыкли разговаривать.

— Сюда, — сказал он.

Его стол был у дальней стены, под табличкой «К-4». Два монитора, настольная лампа на гибкой ножке, старый калькулятор семидесятых с красными цифрами и надписью «Texas Instruments» на корпусе — Фейт видела такой у бабушки, бабушка считала на нём счета за электричество. Бумажная книга, та самая, из столовой, корешком вверх: «Лоция залива Аляска». И два игральных кубика, жёлтых, старых, с чуть стёртыми точками.

Он сел, придвинул ей второй стул.

— Показывайте, — сказал он.

Она назвала веер. Он набрал его, не глядя на клавиатуру. Веер Сьюзан раскрылся на левом мониторе — тот же самый, что Фейт видела наверху, но другой: здесь он был шершавым, с цифрами на каждой линии, с мелкими пометками, со столбиками, которые ползли вдоль ветвей, как термометры.

— Наверху вы видите витрину, — сказал он. — Тут склад.

Она кивнула, стараясь не показать, что ничего не понимает.

— Вот ваша аномалия.

Он показал пальцем — не касаясь экрана, держа палец в полудюйме от стекла. Ветвь с выпиской онкоцентра, та самая, толстая. На ней — столбик, который за неделю пополз вниз.

— Ноль шестьдесят один, ноль сорок четыре, — сказала Фейт. — За неделю. Клиент говорит, что ничего не менял. Я подумала: может, сбой.

— Может, — сказал он. — Сейчас посмотрим.

Он открыл что-то справа, на втором мониторе. Там побежали строки, как в старых фильмах про хакеров, только медленнее. Он смотрел на них, подперев подбородок кулаком, и в какой-то момент, не отрывая взгляда от экрана, взял со стола один кубик и начал катать его между пальцами. Кубик ходил от указательного к безымянному и обратно, ровно, без остановки. Фейт смотрела на кубик.

— Отцовские, — сказал он, не поворачиваясь. — Нарды. Доска дома, а кубики я с собой ношу. Не знаю зачем.

— Я не спрашивала.

— Вы смотрели.

Она перестала смотреть на кубик и стала смотреть на экран. Строки бежали.

— Вы когда-нибудь получали письма без обратного адреса? — спросила она.

Она не собиралась спрашивать так. Она собиралась подвести издалека, спросить сначала про тестовую печать, потом про то, кто ещё работает с чужими веерами, потом, может быть, про утечки вообще. Она даже продумала, как будет смотреть на его лицо, когда спросит про утечки: интерпретаторы умеют видеть, как человек готовит ответ. Вместо этого она спросила про письма, прямо, в лоб, и сама удивилась.

Он не перестал катать кубик.

— Повестки в суд присяжных, — сказал он. — Там тоже без обратного. Только штамп.

— А ещё?

— Больше нет. — Он посмотрел на неё. — А вы?

— Нет, — сказала Фейт.

Она умела врать спокойно, это было частью профессии: клиенту, который спрашивает «а вы бы на моём месте что сделали», нельзя говорить правду, потому что правда — это совет. Она сказала «нет» ровно, без паузы, и сразу поняла, что сказала слишком быстро. Он, кажется, тоже понял. А может быть, нет. Его лицо ничего ей не говорило.

Это было непривычно. Фейт семь лет читала лица. Она знала, как дёргается угол рта у человека, который сейчас соврёт, знала, куда смотрят те, кто вспоминает, и куда — те, кто придумывает, знала, как меняется дыхание у того, кто услышал про свою ветвь больше, чем хотел. А тут было лицо, и она смотрела на него, и ничего не видела. Как будто зашла в комнату, где кто-то выключил звук: всё на месте, все шевелят губами, а слов нет.

Он вернулся к экрану.

— Тестовые листы, — сказала она. — Куда они идут? После печати.

— В шредер. По акту.

— Все?

— По идее — все.

— А на самом деле?

Он помолчал. Кубик остановился.

— На самом деле, — сказал он, — у нас сорок человек и один шредер. Он стоит вон там, у двери. Видите, синий. Шредер ломается раз в неделю. Тогда листы складывают в коробку рядом и ждут, пока придёт техник. Коробка не запирается. Акт пишется по числу листов, а не по факту уничтожения. — Он посмотрел на неё. — Я писал служебку. Два раза. Мне сказали, что это вопрос бюджета.

Фейт посмотрела на синий шредер у двери, рядом с которым стояла картонная коробка из-под бумаги, пустая или нет — отсюда было не видно.

— А что, — спросил он, — какой-то лист потерялся?

— Нет. Просто интересно.

Он кивнул, как будто это был нормальный ответ, и снова взял кубик.

* * *

Строки на правом мониторе остановились. Он наклонился ближе, потом откинулся, потом опять наклонился.

— Не сбой, — сказал он.

— А что?

— Ваш клиент что-то сделал. Или собирается сделать. — Он показал на ветвь, снова держа палец над стеклом. — Смотрите. Ветвь похудела в начале месяца, вот здесь, когда в ней появился договор купли-продажи участка в Сантакуине. Подписанный. Он решил продавать — и выписка поползла вниз. А вот здесь, в прошлый вторник, у ветви появился сосед. Тоненький. Видите? Ноль ноль девять. В нём тот же договор. Расторгнутый. Через три дня после подписания.

— Расторгнутый?

— Аннулированный по взаимному согласию. — Он прищурился на мелкий шрифт. — Покупатель — Ким Ен Хо. Это ваш клиент продаёт?

— Ферму, — сказала Фейт. — Да.

— Ну вот. А в ветви, где он её не продаёт, — он провёл пальцем по воздуху от тонкой линии к толстой, — выписка размывается. Видите, края? Как будто сфотографировали через запотевшее стекло.

— Это значит, что если он не продаст ферму, у неё не будет рака?

Она сказала «рак» и сама испугалась слова. Мистер Хейз его никогда не произносил. Фейт тоже никогда не произносила — на сессиях, — и теперь оно стояло в холодном воздухе колодца, как пар изо рта.

— Это ничего не значит, — сказал он. — Сито не знает, почему. Сито знает, что вместе. Где нет договора, там хуже видно выписку. Может, потому что у них будет другая жизнь, и в этой другой жизни будет другой врач, который найдёт раньше. Может, потому что в той жизни она вообще не пойдёт обследоваться. Может, это просто шум. Корреляция, а не причина. — Он посмотрел на неё. — Это ведь вам объясняют. На курсах.

— Объясняют.

— Ну вот.

Он что-то записал в окно заявки. Фейт смотрела на тонкую линию с договором. Ноль ноль девять. Значит, мистер Хейз ещё не отказал корейцу, но собирается. Значит, во вторник, на следующий день после её паузы, после её «ноль сорок четыре», он сидел на кухне в своей квартире в Холладэе и думал. И ветвь качнулась. Из-за паузы. Из-за полсекунды.

Ей стало нехорошо. Чувства вины не было, она не советовала; нехорошо было от того, как ясно это было видно здесь, на складе, где не было витрины.

— Вам холодно, — сказал он.

— Нет.

— У вас руки синие.

Она посмотрела на свои руки: они действительно были синеватые, с белыми ногтями, у неё всегда мёрзли руки. Мама говорила — плохое кровообращение, в отца. Отца Фейт не помнила.

Он встал, ушёл куда-то за соседний стол и вернулся с толстым серым флисовым пледом, таким же серым, как толстовки, с маленьким веером в углу.

— Тут у всех такие, — сказал он. — Корпоративные. Берите.

— Я на десять минут.

— Вы уже двадцать пять.

Она взяла плед и накинула на плечи. Плед пах чужим стиральным порошком и немного — машинным маслом. Ей стало тепло, почти сразу, и от этого тепла захотелось спать, прямо тут, на стуле, под гул насосов. Она подумала о том, сколько людей до неё сидели под этим пледом, и что надо было бы его постирать. Потом подумала о бабушкином калькуляторе, на котором бабушка считала счета, и о том, что бабушкин дом продали.

— Вам здесь нравится? — спросила она.

Он подумал.

— Тут тихо, — сказал он. — Наверху все разговаривают.

— А вы не любите разговаривать?

— Я не умею. — Он взял кубик, повертел, положил. — Тут не надо уметь. Тут надо, чтобы цифры сходились.

— А если не сходятся?

— Тогда ищешь, где ошибся. Обычно сам.

Она хотела спросить, почему «Лоция залива Аляска». Она хотела спросить, есть ли у него кто-нибудь, кто ждёт его вечером, и что он ест, и почему у него воротник всегда кривой, и знает ли он, что такое синдром Бругада, и умирал ли у него в семье кто-нибудь, кто «просто упал» до пятидесяти. Она хотела спросить, почему он держал ей дверь в дождь, имея под мышкой зонт. Она ничего этого не спросила.

— Я напишу заключение, — сказал он. — Не сбой. Поведенческий фактор клиента. Вам придёт к вечеру.

— Спасибо.

— Это не я. Это ваш клиент.

* * *

Он проводил её до лифта. В тамбуре он открыл ячейку номер четырнадцать, отдал ей телефон, забрал жетон. Телефон на её ладони сразу ожил, задрожал: три пропущенных, все от мамы, в 10:05, 10:20 и 10:40. Мама, значит, решила позвонить утром. Мама никогда не звонила утром. Фейт сунула телефон в карман, не читая.

Она отдала ему плед. Он сложил его вчетверо, аккуратно, углами к углам, как складывают флаги.

Лифт пришёл. Двери открылись. Она вошла и повернулась.

Он стоял в тамбуре, с пледом в руках, и смотрел на неё. Двери начали закрываться.

— Мисс Литтл, — сказал он.

Она протянула руку и задержала дверь. Резиновый край ткнулся ей в ладонь, отъехал.

— Да?

— В столовой вы всегда берёте чай без лимона, — сказал он. — Я заметил.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. В его лице опять ничего нельзя было прочитать, ни смущения, ни шутки, ничего, только плед в руках и кривой воротник.

— Зачем вы мне это говорите?

— Не знаю, — сказал он. — Чтобы вы знали, что я заметил.

Она убрала руку. Двери закрылись.

Лифт пошёл вверх, плавно и долго. Сорок секунд. Уши заложило опять, теперь наоборот. Фейт стояла, прислонившись к стенке, и смотрела на табло, где цифры сменялись медленно: −2, −1, 0. На минус первом была Лета. Она не думала про Лету.

Она думала о том, что покраснела. Она чувствовала, как горят щёки и шея под колючим свитером, и не могла с этим ничего сделать, и злилась так, что сжала в кармане телефон с мамиными звонками до боли в пальцах. Покраснела. Почти тридцатилетняя женщина, интерпретатор второй категории, семь лет стажа, — покраснела в лифте из-за лимона.

И она узнала, что он заметил, какой чай она берёт.

Лифт остановился на третьем. Двери открылись. Из столовой пахло пловом, и на доске было написано мелом: «Yummy Pilaf».

Он заметил, подумала Фейт. Значит, смотрел.

Глава 4. Нарды

В четверг, первого декабря, в девять десять, она ответила.

— Фейти! — сказала мама так, будто Фейт вернулась из экспедиции. — Ну наконец-то. Ты где? Ты дома? Ты одна? Я тебе в понедельник звонила, утром, ты не взяла. Я испугалась. У тебя всё в порядке? Ты не заболела? У вас там смог, я по телевизору видела, вы там дышите чем?