Из всех возможных жизней. Kazama Daniel

— Он один. А нас двое.

— При чём тут это?

— Ни при чём, — сказал он. — Просто нас двое.

Она смотрела в окно на склоны, жёлто-рыжие, осенние, с тёмными свечками голубых елей. Река внизу шумела, белая на камнях. Выше по склонам лежал снег — первый, свежий, выпавший позавчера. Солнце вышло из-за хребта, и снег на вершинах загорелся розовым, потом белым.

— Гленн.

— Да.

— Ты всегда так медленно в горах?

— Всегда. — Он смотрел на дорогу. — Тут камнепады. Тут, видишь, сетка на склоне. Это от камней. Если едешь медленно, успеваешь увидеть.

— А если быстро — проскочишь.

— Можно и так. — Он подумал. — Но я не знаю заранее, где упадёт.

* * *

Дальше шли пешком. Тропа поднималась от парковки через осинник, потом по камням, почти три мили, и Гленн нёс рюкзак с термосом и шёл впереди, медленно, так же, как ехал, и через каждые полчаса оборачивался и спрашивал, не устала ли она. Она устала на второй миле и не сказала. Озеро открылось сразу, за последним каменным уступом, и Фейт сказала «ой» вслух, как маленькая, хотя дышала так, что «ой» вышло наполовину.

Она видела его на фотографиях тысячу раз. Все видели: зелёно-синее, ненатуральное, в чаше красных скал, с белыми вершинами над ним. На фотографиях оно казалось подкрашенным. В жизни оно было темнее и ярче сразу. В октябре вода стояла низко, и вдоль берега тянулась полоса серых камней, светлых, сухих, — а дальше начинался цвет, густой, бутылочный. Над ним — горы. Пик Сандайл, сказал он, вон тот, белый, слева. И Дромедари. И ещё какие-то, названия которых он знал, а она не запомнила.

Было холодно, ветер шёл со снежников наверху, ровный, жёсткий, и Фейт застегнула куртку до подбородка и натянула шапку на уши.

Купаться в озере было нельзя — каньон был водосборным, из него пил город, и об этом предупреждала табличка у тропы. На камнях над озером никого не было, кроме них и одной пары — парень с девушкой, молодые, в одинаковых оранжевых куртках, фотографировали друг друга по очереди на телефон.

Они сели на камни. Фейт достала из рюкзака красный термос. Налила в крышку чай — чёрный, сладкий, его рецепт, она уже привыкла, — отпила, передала ему. Чай был горячий. Ветер срывал пар с крышки и уносил к озеру.

Камень под ней был холодный даже через одежду, шершавый, в рыжих пятнах лишайника, и в трещине у самой её ноги лежал нерастаявший снег, серый, зернистый, похожий на крупную соль. Вода у берега была прозрачная, и сквозь неё видно было дно — камни, такие же серые, как на суше, только темнее и глаже, — а дальше прозрачность кончалась и начинался цвет. Ветер то стихал, то налетал снова, и тогда по озеру бежала мелкая рябь, от дальнего берега к ближнему, и бирюза под ней темнела полосами. Когда Гленн вернул ей крышку, Фейт взяла её обеими руками, грея ладони, и подула на чай, и пар ушёл в сторону, к воде, и пропал раньше, чем долетел.