Полная версия
Из всех возможных жизней. Kazama Daniel
Daniel Kazama
Из всех возможных жизней. Kazama Daniel
Прогноз — не приговор.
Протокол корпорации «Мойра», пункт первыйЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СВИДЕТЕЛЬСТВО
СЛЕД № 31
Веер: СГА-2008. Ветвь: 7-Г.
Тип: актовая запись. Свидетельство о заключении брака.
Саммерс Гленн Артур, 03.02.2008 г. р., и Литтл Фейт Энн, 01.07.2010 г. р.
Дата регистрации: 18.06.2041. Офис клерка округа Солт-Лейк, штат Юта.
Достоверность: 0,64.
Глава 1. Заказное
Свидетельство о смерти мужа пришло Фейт заказным письмом в понедельник, и это было бы ещё полбеды, если бы у неё был муж.
До письма был обычный понедельник, и Фейт потом много раз пыталась вспомнить его целиком, как вспоминают день перед аварией. Вспоминалось плохо: рамен, лифт, чей-то зонт в коридоре. Понедельники в «Мойре» были похожи друг на друга, как бланки.
В десять у неё был мистер Хейз — Мартин Хейз, «для своих Марти», как он представился три года назад, и с тех пор ни разу не позволил ей себя так назвать.
Он пришёл, как всегда, на семь минут раньше и, как всегда, в фуражке без кокарды. Тридцать лет он водил самолёты, сначала в Элко и Денвер, потом в Сеул и Франкфурт, и привычка являться к вылету заранее пережила у него и лётную книжку, и половину зубов. Фуражку он снимал в дверях переговорной, держал на коленях и под конец сессии надевал снова, чуть набок, как будто собирался на посадку.
Переговорная 1207 была самой маленькой на этаже. Окно выходило на горы, и в ясные дни люди смотрели на горы, и Фейт ценила это. Хуже всего клиенты слушают, когда смотрят тебе в лицо: они читают тебя и пропускают цифры. Горы цифр не знали, горы стояли себе в снегу, и рядом с ними любой прогноз выглядел немного мельче.
В тот понедельник гор не было. Над городом лежал ноябрьский смог, плотный, жёлтый на просвет, и в окне висел только верхний край чужой башни с погасшей рекламой.
— Ну, — сказал мистер Хейз. — Докладывайте.
Он всегда так говорил. Фейт сначала поправляла его — «я ничего не докладываю, мы обсуждаем», — потом перестала. Пусть докладывают.
Она открыла веер его жены. Сьюзан в «Мойру» не ходила, ни разу за два года: у ветвей человека есть владелец, а у владельца есть право не знать. Право знать досталось мужу, который заплатил за обоих. Так бывает чаще, чем кажется, и протокол это допускает с оговорками, которые Фейт знала наизусть и которые никого не спасали.
На экране веер выглядел как полураскрытый японский веер, только сделанный из света: пучок линий, расходящихся от точки «сейчас» вправо, к будущему. Толщина линии — вероятность ветви: толстые сбываются чаще, тонкие — редко. На каждой — крошечные точки следов: документы, снимки, записи, всё, что Сито сумело выудить из возможного завтра и разложить по полочкам. Достоверность считалась для каждого следа отдельно, даже внутри одной ветви: одну бумагу Сито видело почти ясно, другую — как сквозь мутное стекло. Мыслей Сито не ловило. Счастья тоже. Только бумагу.
Самая толстая линия Сьюзан два года подряд упиралась в одну точку: выписка онкологического центра, март сорок первого года, диагноз, который мистер Хейз ни разу не произнёс вслух. Сегодня линия была тоньше. Фейт видела это ещё в пятницу, когда готовилась, и все выходные думала, как сказать.
— Ветвь с выпиской ослабла, — сказала она. — Была ноль шестьдесят один. Сейчас ноль сорок четыре.
Он кивнул и ничего не сказал.
— Это вероятность, а не приговор, — сказала Фейт. — В обе стороны. Ноль сорок четыре — это меньше половины. Это не ноль.
— Принято.
— Вы что-то меняли? В распорядке, в планах?
Вопрос был по протоколу. Изменения в поведении клиента — главная причина, по которой ветви гнутся, и интерпретатор обязан их фиксировать. Мистер Хейз посмотрел на фуражку.
— Ферму выставили, — сказал он. — В Сантакуине. Покупатель есть, кореец, хороший человек. Деньги переведём в Сеул, там клиника, мне сосед дал контакт. Чтобы, когда начнётся, не бегать.
Фейт помолчала.
Она умела молчать. Этому в университете не учили, этому учили первые три года работы, когда ты говоришь клиенту правильные слова, а он выходит из переговорной и делает ровно противоположное, потому что услышал то, что было между словами. Пауза, потом цифра, потом опять пауза. Человек слышит то, что идёт после паузы. Протокол запрещал интерпретатору советовать. Протокол ничего не говорил о паузах.
— Сьюзан любит эту ферму? — спросила она наконец.
— Абрикосы там, — сказал мистер Хейз. — Сорок деревьев. Сама сажала, когда Эйден родился.
— Вы ей сказали, почему продаёте?
— Сказал — устали ездить.
Фейт опять помолчала, ровно столько, сколько надо. Потом сказала:
— Ноль сорок четыре.
Он поднял на неё глаза. У него были светлые, выцветшие, очень спокойные глаза, глаза человека, который видел, как отказывают оба двигателя, и сажал машину на поле под Омахой. Он смотрел на неё долго, и Фейт знала, что он сейчас читает её лицо, и что она сама разрешила ему это, когда отвернулась от экрана.
— Я подумаю, — сказал он.
Он надел фуражку чуть набок и ушёл, и Фейт потом записала в карточку: «Клиент сообщил о намерении продать недвижимость в связи с прогнозом. Интерпретатор озвучил текущую достоверность. Рекомендации не давались». Всё это было правдой. Рекомендации не давались. Она просто подержала паузу на полсекунды дольше, чем следовало.
* * *В обед она спустилась в столовую на третьем этаже.
Меню на доске писала мелом девушка с раздачи, к несчастью, с душой: «Souper Soup of the Day», «Yummy Treats». У Фейт в телефоне был список слов, которые она не выносила, и «yummy» стояло в нём третьим. Она взяла рамен и чай без лимона и села спиной к доске.
За соседним столом двое из отдела продаж смеялись над клиентом, который купил полный веер, чтобы узнать, изменит ли ему жена. «Сито не видит, кто кому изменяет, — говорил один. — Сито видит, кто с кем в гостинице зарегистрировался».
Фейт ела рамен и думала, позвонил ли уже мистер Хейз корейцу. Это было не её дело. Её дело кончалось у двери переговорной. Так она себе говорила семь лет, и семь лет это почти работало.
* * *Уведомление пришло в начале четвёртого, когда она дописывала отчёт: «Вам поступило регистрируемое почтовое отправление. Почтовое отделение на Четвёртой Южной. Срок хранения — 30 дней».
Фейт посмотрела на уведомление и подумала про маму.
Мама писала ей бумажные письма два раза в год, на Новый год и на день рождения, в конвертах с цветочками, и никогда — заказным. Заказным приходило только из налоговой. Фейт мысленно перебрала налоговую: квартиру она снимала, машины у неё не было, налог за вклад списывался сам. Значит, не налоговая. Значит, мама решила, что обычной почте больше доверять нельзя. Это было на маму похоже.
Она закончила отчёт, выключила монитор и надела пальто.
На улице пахло выхлопом и холодным асфальтом, как всегда в ноябре, когда над долиной встаёт инверсия и воздух перестаёт уходить. Смог стоял низко, фонари на Саут-Темпл горели в нём неярко, как сквозь калькированную бумагу. Автобус пришёл почти пустой, и Фейт села у окна и смотрела, как мимо плывут огни, и думала о сорока абрикосовых деревьях, которые она никогда не видела.
В отделении на Четвёртой Южной была очередь из четырёх человек: старушка с пачкой счетов, студент с коробкой, мужчина в рабочем комбинезоне и женщина, которая пыталась отправить в Германию банку мёда. Банку не принимали. Женщина объясняла, что мёд — это не жидкость. Оператор объясняла, что мёд — это жидкость. Студент тихо смеялся в коробку.
Когда подошла её очередь, оператор, не глядя, взяла у неё телефон, отсканировала код, ушла куда-то вглубь и вернулась с конвертом.
Конверт был белый, плотный, длинный, без единой надписи, кроме её адреса, напечатанного на принтере. Обратного адреса не было. В углу — марка с бизоном: бизон, стоящий в траве, бурый на буром, и подпись «USPS». Таких марок давно никто не клеил; все платили через приложение, и на конверт ставился штрихкод. Бизон смотрел с марки куда-то влево, мимо Фейт.
— Отправитель? — спросила она.
— Не указан, — сказала оператор. — Распишитесь.
Фейт расписалась пальцем на экране, неровно, как всегда, и вышла.
* * *Она жила на Ферн-стрит, в старом пятиэтажном доме без лифта, на последнем этаже. Квартира была маленькая, тёплая и чужая: хозяйка, пожилая учительница музыки, уехала к сыну в Финикс и оставила Фейт пианино, на котором нельзя было играть, и фикус, который нельзя было выбрасывать. Пианино стояло в комнате, фикус — на кухне, и Фейт жила между ними четвёртый год.
На площадке пятого этажа перегорела лампочка, и Фейт открыла дверь на ощупь, включила свет в прихожей и бросила конверт на табуретку, туда, где обычно лежали ключи, а ключи по привычке бросила тоже, сверху.
Она сняла один сапог.
Потом посмотрела на конверт ещё раз, на бизона, который упорно глядел мимо, и второй сапог снимать не стала. Так и стояла, в одном сапоге, на одной ноге почти, держась рукой за вешалку, и почему-то не могла решить, что сначала: снять второй или открыть.
Открыла.
Внутри был один лист. Плотный, чуть сероватый, с едва заметным, если не повернуть к свету, водяным знаком: три концентрических полукруга, как веер или как радуга, и под ними — тонкая надпись «Moira». Фейт знала эту бумагу. На такой бумаге в «Мойре» печатали следы — для архива, для клиентов, которые просили «на руки», для суда. Бумагу заказывали в Финляндии, каждый лист имел номер, вшитый в волокно, и был на учёте, и выносить такие листы из здания без регистрации было нельзя: за это увольняли и передавали дело в прокуратуру.
В верхней части листа стояла стандартная шапка, которую она видела по двадцать раз на дню:
СЛЕД. Веер: СГА-2008. Ветвь: 7-Г. Тип: актовая запись. Достоверность: 0,52.
Под шапкой — сам документ, воспроизведённый Ситом так, как он будет выглядеть, если будет. Фейт читала такие тысячи раз. Она читала их вслух, медленно, клиентам, которые сидели напротив и сжимали подлокотники. Она знала, как нужно читать: ровно, без нажима, ни одного лишнего ударения.
Она прочитала ровно, про себя.
СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ. Фамилия, имя, второе имя: Саммерс Гленн Артур. Дата рождения: 03.02.2008. Дата смерти: 11.03.2046. Место смерти: штат Юта, г. Солт-Лейк-Сити. Причина смерти: внезапная сердечная смерть. Семейное положение: женат. Сведения о супруге: Литтл Фейт Энн, 01.07.2010 г. р.
Дальше шли печать, номер актовой записи и подпись регистратора, неразборчивая, как все подписи регистраторов во всех ветвях всех вееров.
Фейт дочитала до подписи. Потом вернулась на строку выше.
Литтл Фейт Энн, 01.07.2010 г. р.
Это была она. Литтл Фейт Энн в стране, может быть, было несколько, но первого июля десятого года родилась одна, в больнице города Элко, в шесть утра, весом семь фунтов. Мама рассказывала это каждый день рождения. В шесть утра, семь фунтов, и шёл дождь.
Она сняла второй сапог.
* * *Потом она сидела на кухне, под фикусом, и пила чай, и чай был плохой, пакетированный, из старой коробки, и она выпила его весь.
Лист лежал перед ней на клеёнке. Она не трогала его. Она смотрела на него, как на экран в переговорной: с расстояния вытянутой руки, чуть сверху, как будто это был чужой веер и чужая ветвь.
Так. Давай по порядку.
Первое. Документ подлинный — или очень хорошая подделка. Бумагу подделать нельзя, проще украсть. Шапка правильная, шрифт правильный. Ноль пятьдесят два — бумага видна наполовину, как сквозь мутное стекло. Монетка.
Второе. СГА-2008 — его веер, Саммерса, по инициалам и году. Не её. Здесь она была только графой. Сведениями о супруге.
Третье. Кто-то в «Мойре» открыл чужой веер, нашёл в нём этот след, распечатал на учётной бумаге, вынес из здания, купил где-то марку с бизоном, которую давно никто не продаёт, наклеил, заплатил за заказное и отправил ей. Без обратного адреса.
Четвёртое. Она не знала никакого Саммерса Гленна Артура.
Фейт отпила из пустой чашки, поставила её обратно.
Одиннадцатое марта сорок шестого года. Она посчитала, не желая считать. Ей будет тридцать пять. Ему — тридцать восемь. От сегодняшнего дня — шесть лет и четыре месяца без трёх дней. Она поймала себя на том, что считает, как считают клиенты, — сначала годы, потом месяцы, потом дни, и всегда, всегда в конце эти «без трёх дней», как будто три дня что-то решают. Клиенты всегда считали. Она всегда просила их не считать.
Женат. Значит, где-то между сегодняшним вечером и мартом сорок шестого она выйдет замуж за человека, которого не знает. Или не выйдет. Ноль пятьдесят два.
В детстве Фейт, когда болела, придумывала себе будущих мужей. Это было лучше, чем считать трещины на потолке. Был лётчик. Был ветеринар со своей клиникой. Был один, на которого она никак не могла придумать профессию, но у него были тёплые руки и он умел свистеть в два пальца. Ни одного из них не звали Гленном. Ни один из них не умирал.
Она подумала: шутка. Кто-то шутит. Но шутить на учётной бумаге — это всё равно что шутить, переводя через границу чемодан героина. Таких шутников она не знала.
Она подумала: проверка. В «Мойре» ходили слухи, что этическая служба иногда подбрасывает сотрудникам «утечки», чтобы посмотреть, кто сообщит, а кто нет. Слухи ходили всегда и про всё. Её начальник, доктор Лео Брандт, руководитель службы интерпретации, на вопрос о проверках поправлял очки, которых не носил уже лет десять, и говорил: «Дружок, если бы мы проверяли всех, кому есть что скрывать, у нас бы не осталось сотрудников». Это не было ни да, ни нет. У доктора Брандта ничего не было ни да, ни нет.
Она подумала: Тайлер, её первая любовь, мальчик с машиной, которого у неё когда-то отняли. Это было глупо. Тайлер жил в Портленде, у него было двое детей, и последний раз Фейт видела его фотографию лет пять назад, случайно, у общей знакомой: Тайлер на набережной, с бородой, с коляской. Тайлер не стал бы.
Она подумала: мама. И сразу перестала думать — у неё похолодели пальцы, хотя мысль была совершенно невозможна. Мама не могла получить доступ к чужому вееру. Мама не могла получить доступ даже к собственной пенсии без звонка Фейт. Мама двенадцать лет назад продала бабушкин дом, чтобы купить один-единственный прогноз, и больше у мамы не было ни домов, ни прогнозов.
Фейт взяла лист за угол и перевернула; оборот был чистый, только номер в волокне, если посмотреть на просвет, и водяной веер.
* * *В девять десять зазвонил телефон.
Фейт знала, кто это, не глядя: мама звонила каждый вечер ровно в девять десять, минута в минуту, и на вопрос «почему» отвечала: «В девять ты ещё ужинаешь». Фейт давно не ужинала в девять. Мама давно не спрашивала.
Она посмотрела на экран. «Мама». Посмотрела на лист.
Телефон звонил долго, потом замолчал, потом пришло сообщение: «Фейти ты где? Перезвони как сможешь. Ты поела, солнышко?»
Фейт закрыла глаза. «Солнышко» в списке не было. Его надо было бы внести, но она не вносила из жалости к маме, что было, конечно, нечестно по отношению к списку.
Она написала: «Всё хорошо, устала, завтра позвоню». И сразу пожалела о «всё хорошо», потому что это была ложь, а ложь маме всегда выходила у неё слишком гладко.
* * *Около одиннадцати она сдалась.
Она знала, что не должна этого делать. Справочник сотрудников «Мойры» был доступен из дома, через ключ, и каждый запрос в нём, как и любое движение во внутренней сети, оставлял запись. Кто, когда, что искал. Записи хранились семь лет. Если письмо было проверкой, то этот запрос и будет ответом: она не сообщила, она полезла выяснять сама. Если письмо было не проверкой — тогда тем более.
Она открыла ноутбук на кухонном столе, рядом с листом. Вставила ключ. Ввела пароль. Подумала. Набрала в строке поиска: «Саммерс».
Часы в углу экрана показывали 23:12.
Результат был один.
Саммерс Гленн Артур. Ведущий инженер. Отдел калибровки. Уровень −3. Внутренний номер 3-114.
И фотография.
Фотографии в справочнике делали в первый рабочий день, при оформлении пропуска, на фоне серой стены, и все на них выглядели немного арестованными. Этот тоже. Светлые волосы, коротко стриженные, ранняя седина на висках. Уши слегка торчат. Воротник рубашки замялся с одной стороны, и никто ему не сказал. Небольшой шрам на подбородке, белая чёрточка, какие бывают с детства, после велосипеда или забора. Обычное лицо. Такие лица она видела в лифте каждый день и не запоминала.
Отдел калибровки. Минус третий уровень. Колодец, как его называли в «Мойре». Туда ходил отдельный лифт, по отдельному пропуску, и люди из колодца поднимались наверх только в столовую и на общие собрания, где сидели всегда отдельно, всегда сзади, и всегда уходили первыми. Фейт за семь лет была внизу один раз, на экскурсии для новичков, и запомнила только холод, гул и то, что там нельзя было пользоваться телефоном.
Она не знала этого человека.
Она увеличила снимок, сама не зная зачем. Шрам на подбородке. Седина. Карие глаза, кажется, хотя на этой серой фотографии ничего нельзя было сказать наверняка. Замятый воротник.
И вспомнила.
Сентябрь. Дождь, первый осенний, холодный, такой, что за минуту промокаешь насквозь. Фейт бежала от остановки к башне без зонта, прикрыв голову папкой, и у бокового входа, где в тот день сломалась вращающаяся дверь, кто-то стоял и держал для неё тяжёлую стеклянную створку. Держал долго, пока она добегала по лужам. Сам он стоял под дождём. Зонт у него был — сложенный, под мышкой. Она ещё подумала тогда, мельком, на бегу: странный, есть зонт, а он мокнет.
Она проскочила мимо него в сухое тепло вестибюля, обернулась, мокрая, с папкой на голове, и увидела светлые волосы, потемневшие от воды, и белую чёрточку на подбородке.
Она сказала ему «спасибо». Больше они не разговаривали ни разу.
Глава 2. Протокол
Утром она спрятала лист в пианино.
Это было глупо, и она понимала, что это глупо, ещё когда поднимала тяжёлую крышку и просовывала руку между холодными струнами. Пианино хозяйки не открывали лет десять: внутри пахло пылью, войлоком и чем-то сладковатым, похожим на старые конфеты. Лист лёг на деревянную планку под струнами, ровно, как в конверт. Фейт опустила крышку, и одна из струн тихо загудела, сама по себе, от сквозняка.
Если к ней придут с обыском, подумала она, они найдут его за четыре секунды. Но к ней никто не придёт с обыском. К ней придут — если придут — с вежливым письмом из этической службы и приглашением на беседу. И тогда пианино будет ни при чём.
Она оделась, выпила кофе стоя, вышла.
* * *В «Мойре» был протокол на всё, и на утечки тоже. Четырнадцатый пункт. Фейт знала его наизусть, как знала все пункты, потому что каждый год сдавала по ним аттестацию и каждый год получала «отлично». Сотрудник, получивший сведения из чужого или собственного веера вне установленного порядка, обязан в течение семидесяти двух часов сообщить об этом в этическую службу. Сообщение подаётся через внутреннюю систему, кнопка «Сообщить об инциденте». Документ изымается. С сотрудником проводится беседа. Сотруднику предлагается процедура избирательной деконсолидации памяти — в целях прогностической гигиены.
Предлагается. Не назначается.
Но все знали, что значит «предлагается», когда речь идёт об интерпретаторе. Интерпретатор, который знает кусок собственного будущего, — это интерпретатор, который каждый день сидит напротив клиентов и смотрит на их ветви, думая о своей. Это плохой интерпретатор. Его отстраняют от сессий «до прохождения процедуры». А процедура — вот она, на минус первом, в белом коридоре, по записи, без очереди.
Сотрудники называли её Летой. Официально — избирательная деконсолидация. Неофициально — Лета, и никто уже не помнил, кто первым так пошутил.
Фейт знала двоих, кто прошёл. Джейн из соседнего отдела три года назад получила по ошибке распечатку следа своей сестры, неприятного следа, и через неделю вернулась с Леты отдохнувшая, спокойная, как после отпуска. «Только загар не тот», — сказала она тогда в курилке и засмеялась, и Фейт тоже засмеялась, а потом весь день думала: Джейн не помнит, что было в той распечатке, но помнит, что что-то было. Помнит, что выбрала забыть. Как это — носить в себе дырку и знать её форму?
Второй был инженер, имени она не знала. Говорили, что он после процедуры уволился.
Утром во вторник Фейт открыла внутреннюю систему и посмотрела на кнопку.
Кнопка была красная, в правом верхнем углу, рядом с колокольчиком уведомлений. Она была там всегда, семь лет, и Фейт ни разу не обращала на неё внимания, как не обращают внимания на огнетушитель в коридоре. Теперь она смотрела на неё долго, а потом закрыла систему и открыла журнал бланков.
* * *Журнал бланков был скучнейшей вещью в мире. Каждый лист финской бумаги имел номер, каждый номер был записан в журнале: кому выдан, когда, под какую сессию, когда распечатан, когда передан клиенту или уничтожен. Интерпретаторы печатали следы для клиентов, которые просили «на руки», и каждый раз расписывались в журнале, и каждый раз ругались, потому что журнал зависал.
Номер своего листа Фейт записала накануне на бумажке, посмотрев на просвет: 17-К-04418. Бумажку она сожгла над раковиной, а номер запомнила, потому что цифры она запоминала хорошо, хуже — лица.
Журнал подумал и выдал:
Партия 17-К. Выдана: отдел калибровки, уровень −3. Назначение: тестовая печать. Лист 04418: статус — уничтожен (акт № 1103 от 11.10.2039).
Уничтожен. Лист, который лежал сейчас в пианино на Ферн-стрит, на деревянной планке под струнами, месяц назад был уничтожен по акту номер тысяча сто три.
Фейт закрыла журнал.
Значит, колодец. Значит, кто-то из калибровки распечатал этот след на тестовом листе, оформил лист как испорченный и вынес. Калибровщики делали тестовую печать постоянно, десятками листов в день: сверяли цвета, шрифты, проверяли, правильно ли Сито раскладывает документы по шаблонам. Испорченные листы шли в шредер по акту. Кто проверяет, что лист действительно попал в шредер?
В калибровке работало человек сорок. Одного из них звали Гленн Саммерс.
Она подумала: зачем человеку посылать незнакомой женщине своё собственное свидетельство о смерти? Это была бессмыслица. Человек, который узнал бы такое о себе, не стал бы рассылать это по почте. Он бы пошёл к врачу. Или запил. Или пошёл на Лету. Или сидел бы сейчас у себя в колодце и смотрел в стену. Но не стал бы покупать марку с бизоном.
Значит, не он. Значит, кто-то, кто видел его веер. Кто-то из сорока.
Она поймала себя на том, что ей от этого вывода легче, и не поняла почему.
* * *В одиннадцать была планёрка.
Доктор Брандт проводил планёрки в своём кабинете, потому что, как он говорил, в переговорной люди переговариваются, а у него в кабинете думают. Кабинет был угловой, с двумя окнами: в одном горы, в другом город. Сегодня в обоих окнах был смог. Доктор Брандт сидел за столом, вертел в пальцах электронную трубку, которую ему запретили курить в здании и которую он поэтому не курил, а только вертел.
Ему было шестьдесят три. Он пришёл в «Мойру» из психиатрии, в первые годы, когда Сито ещё было лабораторией и никто не знал, как говорить людям о том, что оно находит. Он придумал половину протокола. Вторую половину, как он сам говорил, придумали юристы, «и поэтому она работает».
Обсуждали тяжёлый случай: молодая женщина, ветвь с суицидальной записью, достоверность ноль тридцать. Говорить или нет. Как говорить. Кто будет говорить. Фейт слушала, кивала, записывала. Мысли её были на минус третьем уровне.
— Ещё одно, — сказал доктор Брандт в конце, когда все уже закрывали блокноты. — Коллеги из этической службы просили напомнить про четырнадцатый пункт. В этом квартале было две утечки. Обе, к счастью, сообщённые.
Он поправил очки. Очков на нём не было лет десять, с операции на глазах, но рука осталась и поднималась к переносице каждый раз, когда он собирался сказать что-то всерьёз.
— Утечки бывают, дружок, — сказал он, обращаясь ни к кому и ко всем. — Сито — большая дырявая штука, и иногда из неё течёт. Самое опасное в утечке — не то, что человек узнал. Узнать — полбеды. Беда в том, что он начинает с этим делать.
Он посмотрел на неё. Или Фейт показалось, что на неё. Она сидела ближе всех к двери, и он мог просто смотреть на дверь.
Она уверена была, что он смотрел на неё. Она всегда была уверена, что знает, что о ней думают люди: это было её ремеслом. Клиенты сидели напротив, и она читала их лица, как ветви, — вот это он подумал, а это хотел сказать, а это скрыл. Чаще всего она угадывала. Иногда ошибалась так, что потом неделю не могла смотреть людям в глаза. Но привычка не уходила. Она и сейчас знала совершенно точно, что доктор Брандт всё знает, хотя знать он ничего не мог.
