Ржавая Эн. Книга 1

У вагона стоял он.

Он стоял там, наверное, давно: на плечах наросла пыль в палец, в суставах — ржа. Но когда она подошла, жёлтые глазки затлели.

— Уважаемые пассажиры, — сказал он. — Посадка окончена.

Она смотрела на него снизу. Высокий, синий, с козырьком.

— Осторожно, — сказал он ей. Именно ей, маленькой, грязной, с отцовским крюком выше головы. — Двери закрываются.

Это были первые слова, которые ей сказали за месяц. Не «пошла вон». Не «чья это». «Осторожно».

Она села на ступеньку вагона и заревела. Впервые после горы.

Он стоял над ней. Тикал. Потом сказал, подумав:

— Предъявите билет.

Она пошарила в кармане. Там была крышка от бутылки: отец давал такие вместо игрушек.

Он пробил.

С тех пор она жила в вагоне. По закону его полагалось сдать: железо, что ходит. Но Тик тогда не ходил — он стоял. А про железо, которое стоит, в законе ничего не было. Так она тогда решила. Так она с тех пор решала всё.

* * *

В вагоне был верстак, лежанка и лампа на проводе.

Кими взвалила куклу на верстак, размотала тряпьё и минуту стояла, разглядывая. Вблизи, на свету, та выглядела ещё хуже. И ещё дороже.

— Ладно, железка. Сейчас глянем, чего в тебе живого.

Проверять полагалось так: цепляешь пускач — старую батарею с двумя зажимами — на силовые жилы и смотришь, дёргаются ли приводы. Дёргаются — значит, сервы целы и цена настоящая.

Жилы торчали прямо из дыры в груди. Удобно. Кими зажала красную. Зажала чёрную.

Щёлкнула тумблером.

Кукла открыла глаз.

Не дёрнулась. Не засучила ногами, как положено дохлому железу под током. Просто открыла глаз — синий, стеклянный, — и глаз повернулся. Нашёл лампу. Нашёл потолок вагона. Нашёл Кими.

И остановился на ней.

У Кими волосы встали бы дыбом, если бы было чему вставать.

Рот у куклы приоткрылся. Внутри что-то скрипнуло.

— Па… па?

Ключ на тридцать два оказался у Кими в руке раньше, чем она успела о нём подумать.

— А ну лежать! Башку снесу!

Кукла смотрела на ключ. Потом на неё. В глазу у неё не было ничего такого, что бывает у машин: ни пустоты, ни готовности. Там было… Кими не сразу нашла слово. Там было «не понимаю, но стараюсь».

— Ты… не папа, — сказала кукла. Медленно, будто вытаскивала каждое слово из тугой щели. Голос был ржавый, скрипучий, петля на ветру. — Ты… маленький. Ты… кто?

— Это ты кто! — Кими не опускала ключ. — Ты кукла. Куклы говорят «чем могу помочь». Куклы не спрашивают «ты кто».

— Я… не знаю, что говорят куклы. Я… первый раз.

— Чего первый раз?

— Ртом.

Кими открыла рот и закрыла.

За спиной тикало: Тик заглядывал в вагон через дверной проём, пригнув голову с козырьком.

— Предъявите билет, — сказал он кукле приветливо.

— Тик, заткнись!

Кукла перевела глаз на Тика. Долго смотрела. Потом снова на Кими.

— Он… как я?

— Он дурак ржавый. А ты… — Кими облизнула губы под тряпкой. Рука с ключом начала уставать. — Слушай сюда. Я тебя нашла под девятой. Ты моя находка. Я тебя сейчас выключу, разберу и продам. Девятьсот кредитов. Мне жрать надо. Поняла?

— Поняла.

— Ну и всё тогда.

— Нет.

Это было сказано тихо. Без угрозы, без мольбы. Просто слово — круглое, отдельное, как положенная на стол вещь.

— Чего «нет»?

— Не надо… разбирать. Я не хочу.

— Куклы не говорят «не хочу»!

— Я говорю. — Скрип стал чуть ровнее; она училась на ходу, прямо посреди фразы. — Папа сказал: это слово… нельзя отнять. Он один раз отнял. Вчера. Потом лёг.

— Куда лёг?

— На бок. Неправильно. Подвернул руку. — Глаз смотрел мимо Кими, в стену вагона. — Я ему хотела сказать, чтобы встал. Но я тогда ещё не умела ртом.

В вагоне стало очень тихо. Только тикало и капало.

Кими знала, как ложатся неправильно.

Ей было девять. Гора под одиннадцатой поехала после слива — они все едут после слива, это знает любой дурак, и отец знал, но в тот день под одиннадцатой насыпало меди. Его откопали к третьему гудку. Он лежал на боку, подвернув руку, и рот у него был забит картоном.

Она опустила ключ. Не положила — опустила.

— Мой тоже лёг, — сказала она хрипло. — Гора съела.

Кукла посмотрела на неё. И сделала странное: протянула руку — единственную, ржавую, с содранной кожей на костяшках — и не дотронулась. Остановила в ладони от Кими, в воздухе. Будто не знала, можно ли, и не знала, как спросить.

— Я не умею, — сказала она. — Что делают, когда так?

— Ничего не делают. — Кими шмыгнула носом и разозлилась на себя. — Убери грабли. Как тебя звать-то хоть?

— Энжела.

— Эн… чего? Язык сломаешь. Будешь Эн.

— Эн, — повторила кукла. Подумала. — Хорошо. Это короче. Мне трудно длинные.

* * *

Пускач она оставила на жилах: без него цифры в глазу у куклы, как та объяснила, сразу краснели.

— Он на два часа, — предупредила Кими. — Потом сдохнет. Другого нет.

— А потом?

— А потом не знаю. Я ещё не решила, что с тобой делать. Не дави.

Эн лежала на верстаке и смотрела на всё подряд: на лампу, на банку с крышками, на свою руку. Руку она разглядывала особенно долго, сгибая пальцы по одному.

— Кими. Мне надо найти людей. Папа сказал: внизу есть люди, у которых знак. Круг, а в нём…

Кими оказалась рядом одним прыжком и запечатала ей рот ладонью.

— Тихо! — прошипела она. — Тихо, дура железная! Ты где это слово взяла?

Глаз над её ладонью моргнул.

— Никогда. Слышишь? Никогда тут этого не говори. Ни про круг, ни про… ни про что. За этот знак Брист не руку рубит. За этот знак в слив кидают, живьём. Я не знаю таких людей. Никто не знает. Их нет. Поняла?

Эн кивнула. Кими медленно убрала ладонь.

— Но они есть, — сказала кукла шёпотом.

Кими не ответила.

Снаружи заскрипел гравий.

Шаги. Тяжёлые, неторопливые. Один человек. Кими знала эти шаги, как знала гудок.

— Под верстак, — выдохнула она. — Живо. И ни звука.

Эн сползла на пол — неловко, грохнув коленом. Кими набросила на неё брезент, сверху швырнула мешок, сверху моток кабеля. Пнула под лежанку лист пластика. Огляделась. На верстаке осталась горсть рыжей трухи. Она смахнула её рукавом.

— Уважаемый пассажир, — сказал Тик снаружи. — Предъявите билет.

— Уйди, чучело.

Голос был низкий и ровный. В дверном проёме встал человек.

Чэду было за сорок. Широкий, тяжёлый, с бритой головой и лицом, по которому когда-то прошлись чем-то тупым и не один раз. Он ходил под Бристом пятнадцать лет и собирал десятину с четырёх гор. Он никогда не кричал. Ему было незачем.

Левая рука у него была железная — от плеча, чёрная, с толстыми пальцами. Он носил её как носят чужое пальто: отставив, не глядя. Говорили, что Брист подарил ему эту руку, когда настоящую оторвало, и что Чэд за неё до сих пор должен.

Тика он обошёл, как обходят лужу.

— Мелкая. Десятина.

Кими молча вывернула мешок на верстак. Провод. Плата. Две гайки. Чэд отобрал плату, взвесил на живой ладони, сунул в карман.

— Негусто.

— Девятая пустая сегодня.

— Пустая. — Он не спрашивал. Он повторил. Глаза у него были серые, усталые и очень внимательные. Они прошлись по вагону: лежанка, лампа, банка с крышками. Верстак. Пол под верстаком. — А говорят, ночью под девятой что-то упало. Тяжёлое. Сверху звонили Бристу, спрашивали.

— Не видела.

— Не видела.

Он шагнул к верстаку. Провёл по нему железным пальцем — медленно, от края до края. Поднял палец к лампе.

На чёрном металле осталась рыжая полоска.

Кими перестала дышать.

Чэд смотрел на палец. Потом на неё. Потом, очень недолго, на брезент под верстаком, из-под которого на полногтя торчало что-то ржавое.

Тикал Тик. Капало с потолка.

— Верстак протри, — сказал Чэд. — Ржавеет.

Он вытер палец о штаны, повернулся и вышел. Гравий заскрипел, удаляясь.

Кими стояла, пока шаги не стихли совсем. Потом села на пол, прямо где стояла, и обхватила колени. Её трясло.

Брезент зашевелился. Из-под него выглянул синий глаз.

— Он видел, — сказала Эн.

— Видел.

— Почему он ушёл?

— Не знаю. — Кими стянула с лица тряпку и вытерла ею лоб. Лицо под тряпкой оказалось совсем детским, с облупленным носом. — Не знаю я. Он никогда так не делал.

Она посмотрела на куклу. На девятьсот кредитов. На полгода еды, на одинаковые ботинки, на аккумулятор для Тика. На отрубленную руку.

— Дура, — сказала она себе. — Дура, дура, дура.

И не двинулась с места.

— Следующая станция… — задумчиво произнёс Тик в дверях. И замолчал.

Глава 7. Скверна

— Сутулься, — сказала Кими. — Ниже. Ещё ниже. Ты идёшь как сверху, а надо как отсюда.

— Как идут отсюда?

— Как будто тебя уже били и сейчас опять будут.

Энжела опустила плечи. Кими обошла её кругом, придирчиво, как обходят вещь перед продажей.

На кукле был брезентовый плащ до пят, с капюшоном, — Кими сшила его из чехла от сиденья, проколов дыры отвёрткой и стянув проволокой. Пустой левый рукав она заправила за пояс. Лицо замотала тряпкой, как у всех, оставив один глаз; на пустую глазницу надвинула капюшон. На ноги — свои запасные ботинки, оба левые.

Пускач висел под плащом на ремне и грел бок. Цифры в углу держались на одиннадцати.

— Шаркай. Не поднимай ноги, тут никто не поднимает. Башкой не верти. Увидишь что — молчи. Спросят — молчи. Я говорю, ты немая. Сестра, обварилась в сливе, оттого и замотана.

— Что такое «обварилась в сливе»?

— Увидишь, — сказала Кими мрачно. — Лучше бы не увидела. Тик! Сторожи.

— Осторожно, двери закрываются, — отозвался Тик.

Они вышли из Тупика на втором гудке.

Нужна была батарея. Настоящая, от такой же модели или близкой. Пускача оставалось на час с небольшим, и Кими сказала, что батареи бывают только в одном месте, и что идти туда с говорящей куклой под брезентом — это надо совсем не иметь мозгов, и что они идут.

Энжела шла, шаркала и не вертела головой. Глаз вертелся сам.

Она думала, что Скверна — это горы и бочки с огнём. Горы оказались окраиной.

Настоящая Скверна начиналась за насосной.

Когда-то здесь были тоннели — десятки, в несколько ярусов, широкие, как улицы наверху. Потом в них пришли люди. Теперь по обеим стенам, от пола до свода, лепились жилища: ящики, бочки, половинки вагонов, листы жести на распорках. К верхним вели лестницы из арматуры и верёвочные мостки, провисшие над головой. Всюду горело — в плошках, в банках, в жестяных фонарях, — и от этого воздух был рыжим и жирным. По стенам, от самого свода, тянулись застывшие жёлтые потёки в палец толщиной, как воск на свече.

И люди. Столько людей она не видела даже наверху, в щелях между блоками, — там они шли в одну сторону и молчали, а здесь двигались во все стороны разом и все говорили. Кричали. Кашляли. Смеялись — она впервые слышала, как смеются не шёпотом. Ругались через весь тоннель. Старуха варила что-то в котле. Двое голых по пояс мужчин тянули на верёвке бак. Дети — много, тощие, быстрые, с такими же тряпками на лицах — носились под мостками и орали.

У каждого третьего что-нибудь было не так. Белый глаз. Рука в язвах. Кашель с мокрым хрипом. У одной женщины лицо с левой стороны было гладкое, розовое, блестящее, без брови и без уха.

Обварилась в сливе, поняла Энжела.

И ещё на стенах были ладони.

Красные отпечатки, краской. На дверях, на бочках, на опорах мостков. Пять растопыренных пальцев.

— Что это? — шепнула она, забыв, что немая.

— Брист, — так же шёпотом ответила Кими, не разжимая зубов. — Где пятерня — там его. Тут всё его. Молчи.

Навстречу шли трое с красными повязками на рукавах. Толпа расступалась перед ними, как наверху расступалась перед стражами, — только здесь ещё и кланялись.

Кими согнулась. Энжела согнулась следом.

Трое прошли.

* * *

Рынок был в старом вокзале.

Зал оказался такой огромный, что Энжела остановилась, и Кими дёрнула её за рукав. Свод терялся в дыму. Вдоль бывших платформ стояли ряды: ящики, прилавки из дверей, тряпки на земле. Торговали всем. Водой в мутных бутылках. Жареным на палочках — маленьким, с хвостами. Серыми грибами в бочках. Тряпьём, гвоздями, очками без стёкол, одним ботинком.

Над главным рядом висел щит. На нём красной краской, крупно, было написано:

ДЕСЯТАЯ — БРИСТУ.

ЖЕЛЕЗО, ЧТО ХОДИТ, — БРИСТУ.

СЛОВО НАВЕРХ — СМЕРТЬ.

ЗНАК — СЛИВ.

Какой знак, написано не было. Все знали.

Под щитом, вдоль стены, сидели люди. Энжела сперва приняла их за торговцев, но перед ними ничего не лежало. Они сидели рядком, одинаково, протянув вперёд одну руку ладонью вверх.

Вторая рука у каждого кончалась у запястья.

Она сосчитала. Одиннадцать.

— Не смотри, — процедила Кими.

— Они прятали железо?

— Или десятину зажали. Или Бристу не понравились. Не смотри, говорю.

Но Энжела смотрела. Крайним сидел мальчик лет двенадцати. Культя у него была замотана чистой тряпкой — видно, недавно.

Она подумала о своём левом рукаве, заправленном за пояс. О том, что её рука кончается у локтя и ничего не болит. Потом о том, какой рукой Кими накидывала на неё брезент.

Правой.

— Кими.

— Заткнись, ты немая.

— Кими, тебе нельзя было меня…

— Я знаю, чего мне нельзя!

Это было сказано так, что Энжела замолчала.

Батареи нашлись в самом конце ряда, у человека, которого звали Барыгой. Он был стар, необъятен и сидел в ванне — настоящей, чугунной, набитой подушками. В глазу у него была лупа на ремешке.

— Мелкая, — сказал он, не поворачивая головы. — Провод принесла?

— Мне батарею. Тип «Д», от домашних. Или «Г», я переделаю.

Лупа повернулась. За ней плавал огромный водянистый глаз.

— На что тебе «Д», мелкая? У твоего дурака «Т» стоит, транспортная.

— На что надо.

— Триста.

— Сорок.

Барыга засмеялся — всем телом, так что ванна скрипнула.

— За сорок я тебе покажу, как она выглядит.

Кими молчала. Потом медленно, будто через силу, сняла с пояса кусачки. Они были старые, с ручками, обмотанными синей изолентой, и на одной ручке было выцарапано что-то — буква или значок.

Она положила их на край ванны.

Барыга посмотрел на кусачки. На Кими. Что-то в его мокром глазу переменилось.

— Отцовы?

— Не твоё дело.

— Отцовы, — повторил он негромко. — Хороший был мусорщик. Дурак, а хороший. — Он пожевал губами. — На шесть часов дам. Битую. Целую за это не дам, не проси.

— Давай битую.

Батарея была с кулак, в бурых разводах. Кими сунула её за пазуху и ни разу не оглянулась на ванну.

Энжела шла за ней и считала. Девятьсот кредитов. Рука. Теперь кусачки. Она складывала это, и сумма не сходилась ни с чем из того, что папа рассказывал ей про людей.

— Кими. Почему?

— Отвяжись.

— Я хочу понять.

— А я не хочу! — Кими обернулась, злая, с красными пятнами над тряпкой. — Я сама не понимаю, ясно? Ты сказала «лёг неправильно», и я… Всё. Иди. Шаркай.

* * *

Колокол ударил, когда они были на середине зала.

Не гудок. Частый, надтреснутый, захлёбывающийся звон — и сразу крик, со всех сторон, в сотни глоток:

— Слив! Слив идёт!

Рынок вскипел.

Люди бросали товар и лезли вверх: на платформы, на ящики, на мостки, друг другу на плечи. Кто-то тащил мешок, кто-то — ребёнка под мышкой. Барыгу четверо волокли вместе с ванной. Кими вцепилась в Энжелу и потащила к ближней лестнице.

— Наверх! Наверх, живо, не стой!

— Что это?

— Наверху дождь! Вся дрянь по трубам — сюда!

Они влезли на платформу в тот миг, когда из свода хлынуло.

Трубы открылись разом — десятки, по всему залу. Из них ударила жёлтая пенная вода, та самая, под которой Энжела стояла вчера, подняв лицо. Только там она падала каплями. Здесь шла столбами в обхват, с рёвом, и там, где столб бил в пол, поднимался едкий пар. За полминуты нижний ярус залило по щиколотку. Поплыли тряпки, грибы, чей-то ботинок.

Люди стояли на платформах плечом к плечу, молча, зажав рты, и смотрели вниз.

И тогда Энжела услышала плач.

Тонкий, захлёбывающийся. Снизу.

Посреди зала, на перевёрнутом ящике, стоял ребёнок. Года три, не больше. Его забыли — или уронили, или мать решила, что его несёт отец. Ящик был низкий. Жёлтая вода лизала доски в ладони от босых ног, и пена уже перехлёстывала край.

На соседней платформе закричала женщина. Она рвалась вниз, её держали в четыре руки.

— Пусти! Пусти, там мой!

— Сгоришь, дура! По колено сгоришь!

Никто не прыгнул. Здесь не отворачивались, как наверху. Здесь смотрели — все, сотни глаз, — и никто не прыгнул, потому что все знали, что бывает с ногами в сливе.

Энжела посмотрела на свои ботинки. Оба левые.

Под ними было железо. Старое, ржавое, без кожи на щиколотке. Железу всё равно.

— Эн, — сказала Кими. Она поняла на полсекунды раньше. — Эн, нет. Не смей. Тебя увидят!

— Да.

Она шагнула с платформы.

Вода ударила по ногам и зашипела. Ботинки расползлись на третьем шаге, как мокрая бумага. Она шла — криво, кренясь влево, по щиколотку в жёлтой пене, — и с платформ на неё смотрел весь рынок.

Ребёнок увидел её и замолчал от удивления.

Она взяла его одной рукой — неловко, поперёк живота, как Кими брала свой мешок. Он оказался тёплый. Она не ждала, что люди тёплые. Он вцепился ей в капюшон и стянул его.

Обратно она шла уже с открытой головой. Рыжей, в пятнах. С пустой глазницей.

С платформы к ней протянулись руки. Мать выхватила ребёнка, прижала, упала на колени. Потом подняла лицо.

Она смотрела на ноги Энжелы. На голое железо, по которому стекала пена. На плащ, под которым ничего не дымилось и не кричало.

— Железная, — сказал кто-то сзади. Негромко.

— Кукла.

— Гляди, руки нет.

Слово побежало по платформам, как огонь по тряпке.

И в эту секунду под сводом захрипели громкоговорители.

* * *

Голос был жирный, ленивый, с одышкой. Его знал каждый.

— Скверна. Слушай Бриста.

Зал замер. Даже слив, казалось, стал тише.

— Ищу вещь. Сверху упала, прошлой ночью. Кукла. Домашняя, старая, ржавая. Без левой руки. — Пауза, сиплый вдох. — Кто приведёт — тому десять тысяч. И пропуск наверх. На одного. В Соты, в ячейку, с окном.

По платформам прошёл стон. Десять тысяч здесь не видел никто. А пропуск наверх был не деньгами. Он был как если бы мёртвому предложили воскреснуть.

— Вести живой, — сказал Брист. — И целой. Кто поцарапает — с того сниму кожу. Я сказал.

Громкоговорители щёлкнули.

Стало слышно, как льёт вода.

Энжела стояла на краю платформы, без капюшона, и сотни лиц поворачивались к ней — медленно, одно за другим. Она уже видела такое. Так наверху останавливались камеры.

Кими нашла её ладонь и стиснула так, что хрустнуло.

Женщина с ребёнком всё ещё стояла на коленях, в шаге. Она глядела на Энжелу снизу вверх. На ноги. На лицо. На ребёнка у себя на руках. Губы у неё дрожали.

Десять тысяч. Ячейка с окном.

— Беги, — сказала женщина одними губами.

И встала. И шагнула вбок — так, чтобы оказаться между куклой и теми, кто уже проталкивался к ней от соседней лестницы.

— Куда прёшь! — заорала она на первого, толкая его в грудь свободной рукой. — Куда по ногам! Тут дитё!

Кими рванула.

Они бежали по платформе, потом по мосткам, которые ходили под ногами ходуном, потом по трубе над затопленным рядом. Сзади ревело — уже не вода. Кто-то схватил Энжелу за плащ; брезент треснул, в кулаке остался лоскут. Кто-то швырнул крюк, он звякнул о её плечо и отлетел.

— Не царапать! — надрывался чей-то голос. — Целой, сказано! Сетью бери, сетью!

Кими знала ходы, которых не знал никто. Лаз под платформой. Вентиляционный короб, куда взрослому не протиснуться. Щель между двумя вагонами. Они вывалились из неё в тёмный боковой тоннель, пробежали ещё двести шагов и только тогда остановились.

Кими согнулась, упёршись руками в колени. Она дышала со свистом.

Энжела не дышала. Ей было нечем. Она стояла и смотрела на свои ноги — голые, железные, в жёлтых разводах.

Заряд: 6%.

— Она сказала «беги», — проговорила Энжела. — Та женщина. Ей дали бы ячейку с окном.

— Заткнись, — выдохнула Кими. — Батарею… надо ставить. Дома. Бегом.

До Тупика они добрались к третьему гудку.

В тоннеле было темно и тихо. Капало. Вагон стоял на месте, осевший набок, и в дверях его горела лампа.

Тика у входа не было.

Он стоял внутри, в дальнем углу, лицом к стене — так ставят вещь, чтобы не мешала. Глазки его не горели.

А на ступеньке вагона, вытянув ноги, сидел человек. Широкий, тяжёлый, с бритой головой. Железная рука лежала у него на колене, чёрная, с толстыми пальцами.

Он не встал, когда они подошли. Только поднял глаза — серые, усталые.

— Я же сказал: протри верстак, — произнёс Чэд.

Кими выхватила ключ.

— Не дури, мелкая. — Он даже не шевельнулся. — Ты знаешь, сколько это — десять тысяч?

— Знаю.

— А что такое пропуск наверх — знаешь?

Кими молчала.

— Вот и я знаю. — Он поднялся — медленно, будто нехотя, и ступенька под ним скрипнула. Посмотрел на Энжелу. Долго, без злобы. Так смотрят на вещь, которую не хотят брать, но возьмут. — Пойдём, железка. Брист ждёт.

Глава 8. Цена

Чэд не любил машины.

Он не доверял ничему, что двигается без крови внутри. Стражам наверху. Насосам, которые гудели, когда хотели. Дурному синему проводнику в Тупике. И больше всего — собственной левой руке, которая пятнадцать лет исправно сжималась и разжималась и за все пятнадцать лет ни разу не стала своей.

Машина не хочет. Вот что он про них знал. Человек может хотеть жрать, спать, жить, бабу, наверх. Машина делает то, что в неё вложили, а всё остальное — видимость. Поэтому с человеком можно договориться, а с машиной нельзя, и поэтому человек страшен по-своему, а машина — по-своему, и второе хуже.

Он вёл куклу по служебному тоннелю, в обход людных мест, и держал её железной рукой за плечо. Мелкую он велел оставить в вагоне. Мелкая, понятно, шла следом, шагах в тридцати, думая, что её не слышно. Он не оборачивался.

Кукла шла сама. Не упиралась, не рвалась. Только кренилась на левый бок и шаркала голым железом по бетону.

— У вас рука как у меня, — сказала она вдруг.

Он не ответил.

— Только у меня ржавая, а у вас чёрная. Вам её тоже папа дал?

— Заткнись.

— Мне всё говорят «заткнись». Наверху говорили «оставайтесь на месте». Это разные слова, а значат одно. — Она помолчала. Скрип в голосе был уже почти не слышен: она выучилась за день. — Вы видели меня под брезентом. И ушли. Почему?

— Приказа не было.

— А Кими отрубили бы руку.

— Отрубили бы.

— Вы не хотели.

Он остановился. Развернул её к себе — резче, чем собирался. Синий глаз смотрел на него снизу, спокойно, внимательно. В нём отражалась лампа и его собственная битая рожа.

— Слушай сюда, железка. Ты не знаешь, чего я хотел. Ты вообще не знаешь, что такое «хотеть». В тебя вложили слова, и ты их говоришь. Хорошо вложили, я таких не видел. Но ты меня не разжалобишь. Я веду тебя к Бристу, беру своё и ухожу наверх. Всё.

— Вам надо наверх?

— Не мне.

Это вырвалось само. Он стиснул зубы.

— А кому?

— Шагай.

Она шагнула. Через десять шагов сказала, не оборачиваясь:

— Я пойду к Бристу. Я не убегу. Только пусть Кими не трогают. Она отдала за меня отцовы кусачки. Я не знаю, сколько это, но, по-моему, очень много.

Чэд молчал до самой насосной.

Рука на её плече — чёрная, чужая — отчего-то ныла в локте. Там, где ныть было нечему.