Ржавая Эн. Книга 1

* * *

Кими шла следом.

Ей велели сидеть в вагоне. Она сидела, пока шаги не стихли. Потом сунула за пояс ключ на тридцать два, сказала Тику: «Сторожи», — и пошла.

Она держалась шагах в тридцати, в темноте, ступая на носки. Она умела: на горах тот, кого слышно, остаётся без находки.

Она не знала, что будет делать. Чэд был вдвое шире и с железной рукой. У Бриста — шестьдесят человек. У неё — ключ и разные ботинки.

Девятьсот кредитов, сказала она себе. Дура. Сдала бы — и спала бы спокойно.

Она шла.

Насосную она знала. Отец чинил там задвижки, когда Бристу было лень звать своих, и брал её с собой — подавать. Она помнила: машинный зал, ковры, тёплый воздух. И ещё помнила: в коридоре, за кожухом, под самым потолком — железный ящик с рубильником. Отец показывал: вот это, Кимка, не трогай никогда. Это свет на весь зал. Тронешь — Брист тебе руки по плечи.

Чтобы достать, надо было влезть на трубу.

Она влезла, когда за Чэдом и куклой закрылась дверь. Сидела под потолком, обхватив трубу ногами, и слушала сквозь решётку вентиляции.

Она ещё не знала, зачем туда полезла. Просто отец сказал: свет на весь зал. А в темноте она ходила лучше всех, кого знала.

Рука лежала на рубильнике. На всякий случай.

* * *

Брист жил в сердце насосной, в бывшем машинном зале.

Это было единственное место в Скверне, где было тепло, сухо и светло. Пол устилали ковры — настоящие, сверху, в шесть слоёв. Вдоль стен стояли люди с красными повязками, восемь человек, все при оружии. Под потолком гудел вентилятор и гнал воздух, от которого не першило в горле.

Сам Брист полулежал на возвышении, в кресле, собранном из трёх кресел.

Он был огромен. Не толст — огромен: рыхлая белая гора в засаленном халате, с маленькой головой, утонувшей в плечах, и крошечными, очень умными глазками. Он не ходил уже много лет. Дышал с присвистом. На подлокотнике перед ним стояла открытая банка, и он двумя пальцами выуживал из неё что-то жёлтое, блестящее, и клал в рот.

Персики. Чэд видел их третий раз в жизни.

— Чэд, — сказал Брист ласково. — Чэд, мальчик мой. Привёл.

— Привёл.

— Целую?

— Как была.

— Подведи. Ближе. Капюшон сними.

Чэд подвёл. Снял.

Брист разглядывал куклу долго, посасывая персик. Ржавое лицо. Пустую глазницу. Рукав, заправленный за пояс. Дыру в груди, из которой торчали жилы и ремень пускача.

— И вот за это, — проговорил он наконец, — десять тысяч. За это. Я таких по три в год на лом сдаю. — Он облизал пальцы. — Что в тебе такого, а, железка? Золотая ты внутри, что ли?

Кукла посмотрела на него. Потом на людей у стен. Потом снова на него.

— Я не знаю, — сказала она. — Я сама хочу понять. Они убили папу, а меня не стали. Меня держали за ногу и просили не сопротивляться. Вы не знаете почему?

В зале стало тихо.

Персик выпал из пальцев Бриста и шлёпнулся на халат.

— Она говорит, — сказал он шёпотом. Глазки у него загорелись. — Чэд. Она же говорит. Сама. Она вопросы задаёт.

— Задаёт.

— Ах вот оно что. — Брист заколыхался: он смеялся. — Ах вот оно что! А я-то думаю… Десять тысяч! Жмоты! Да за такое…

Он потянулся — тяжело, с хрипом — к ящику у кресла. На ящике стоял чёрный аппарат с одной кнопкой. Чэд знал, что это. Все его люди знали. И все знали, что знать этого не положено: слово наверх — смерть. Для всех, кроме одного.

Брист нажал кнопку.

— Слушаю, — сказал аппарат. Голос был женский, сухой, ровный. В нём не было ни злости, ни интереса.

— Госпожа куратор. — Брист заговорил сладко, с придыханием. — Нашлась ваша пропажа. Стоит передо мной. Целёхонька. Только вот какое дело: уговор был про куклу. А тут не кукла. Тут, я гляжу, совсем другой товар. И цена у него…

— Она говорила с вами?

Брист осёкся.

— Говорила.

— При ком?

— При моих людях. Свои, надёжные. Восемь человек и…

— Девять, — сказал голос. — Считая того, кто привёл. Вы — десятый.

Чэд почувствовал, как у него холодеет затылок. Он не понял ещё почему. Тело поняло раньше.

— Цена удваивается, — сказал аппарат. — Двадцать тысяч. Группа будет через четыре минуты, по грузовому подъёмнику. Никого не выпускать из зала.

— А пропуск? — спросил Брист. — Моему человеку. Обещано.

Пауза. Короткая.

— Пропуск не понадобится.

Аппарат щёлкнул.

Брист откинулся в кресле. Достал из банки ещё один персик. Посмотрел на Чэда — и отвёл глаза. Впервые за пятнадцать лет.

— Ты уж прости, мальчик мой, — сказал он тихо. — Это не я. Это цена такая.

* * *

Они пришли через четыре минуты. Ни секундой позже.

Чэд ждал стражей — серых, тяжёлых, какими пугают детей. Эти были другие. Тонкие, чёрные, в рост человека, с длинными руками и узкими головами без лиц. Они двигались без звука и так быстро, что глаз не поспевал. Четверо.

Ловчие.

Первый подошёл к кукле. Опустился перед ней на одно колено — плавно, почти почтительно. Из его предплечья выдвинулось что-то вроде мягкой сети.

— Объект. Вам не причинят вреда. Не двигайтесь.

Трое других встали по углам зала.

Чэд увидел, как у ближнего руки меняют форму.

— Брист! — рявкнул он. — Ложись!

Он не знал, зачем крикнул. Пятнадцать лет привычки.

Хлопки были тихие, как будто рвали ткань. Люди у стен падали, не успев поднять стволы. Один. Трое. Шестеро. Кто-то закричал и захлебнулся. Ковры в шесть слоёв глушили всё.

Брист сидел в кресле с персиком в пальцах и смотрел. Его не трогали. Он знал, что не тронут. Он это и продал.

Узкая безликая голова повернулась к Чэду.

Он был мёртв. Он понял это спокойно, как понимают счёт. Девятый. До двери двенадцать шагов, до ловчего — четыре. Ствол на поясе. Не успеть.

И тут он увидел куклу.

Она не смотрела на сеть. Она смотрела на него. В синем стекле не было ни страха, ни вложенных слов. Там было то же самое, что утром под брезентом, — «не понимаю, но стараюсь».

Целой, вспомнил он. Кто поцарапает — сниму кожу.

Он шагнул — не к двери. К ней.

Железная рука обхватила куклу поперёк груди и рванула вверх. Он прижал её к себе спиной — ржавую, лёгкую, пустотелую, — закрылся ею от подбородка до колен и попятился.

Ловчий замер. Руки его, уже поднятые, остались в воздухе.

— Что, — выдохнул Чэд. — Нельзя? Целой велено?

Четыре безликие головы смотрели на него. Никто не стрелял.

Он пятился к двери, и они шли за ним — полукругом, шаг в шаг, не приближаясь и не отставая. Так собаки идут за тем, кто несёт мясо.

— Вы меня держите, как Кими — мешок, — сказала кукла ему в подбородок. Очень тихо.

— Заткнись.

— Я не против. Я просто говорю.

До двери шесть шагов. Четыре. Сбоку, от стены, поднялся один из его людей — Рыжий, с простреленным плечом, с дикими глазами — и кинулся к выходу. Хлопок. Рыжий упал поперёк порога.

Два шага.

И тогда погас свет.

Весь разом. Вентилятор под потолком взвыл и встал. В темноте кто-то тонко, знакомо крикнул:

— Сюда! На голос! Люк слева!

Мелкая. Она добралась до рубильника.

Чэд бросился на голос.

Он не видел, что случилось дальше. Он это почувствовал. Сзади ударило — не пулей, чем-то тяжёлым, длинным: ловчий прыгнул вслепую и достал. Удар пришёлся в куклу. Её вырвало у него из руки, швырнуло о косяк, и он услышал хруст — сухой, долгий, какой бывает, когда ломается сразу много.

Он нашарил её на полу. Сгрёб. Вывалился в люк.

Мелкая задвинула за ним крышку и всадила в скобу свой ключ на тридцать два.

* * *

Они остановились только в коллекторе, за три поворота, по колено в чёрной стоячей воде.

Кими зажгла фонарь.

Чэд опустил куклу на бетонный уступ. Она сложилась неправильно. Ниже пояса у неё всё было свёрнуто на сторону; из разломанного таза торчали обрывки тяг, и ноги лежали отдельно от того, как лежало тело. По груди, от дыры до плеча, шла новая трещина. Из неё сочилось что-то бурое и шипело.

Глаз был открыт. Он двигался.

— Я не чувствую ног, — сказала Эн. — Я их и раньше не очень чувствовала. Но теперь они не отвечают.

Кими молча рванула на ней плащ. Вытащила из-за пазухи батарею — битую, в разводах, с кулак. Руки у неё прыгали. Она сорвала зажимы пускача, воткнула новые, щёлкнула.

Посмотрела на трещину. На бурое.

— Течёт, — сказала она чужим голосом. — Корпус батарейный лопнул. Она не держит. Я ставлю, а оно вытекает.

— Сколько? — спросил Чэд.

— Часа три. Может, четыре. — Кими подняла на него лицо, и в свете фонаря он увидел, что оно мокрое. — А потом всё. Потом она погаснет, и там внутри нечему будет гореть. Это ты! Ты её приволок туда, гад! Ты!

Она ударила его кулаком в грудь. Потом ещё. Он стоял и не закрывался.

— Кими, — сказала кукла. — Не надо. Он меня вынес.

— Он тебя продал!

— Да. А потом вынес. — Синий глаз нашёл Чэда. — Вам не дали пропуск. Мне жаль. Вам было очень надо.

Чэд смотрел на неё.

Пятнадцать лет он знал про машины одну вещь: машина не хочет. Она делает, что вложено.

Никто не вкладывает в бытовую куклу слов «мне жаль» для человека, который час назад вёл её на продажу. Никто не вкладывает «пусть Кими не трогают». Этого не было ни в одной кукле из тех, что он перетаскал на Железный двор.

И Брист. Брист, которому он пятнадцать лет носил десятину. Который подарил ему руку. Который сказал «мальчик мой» и отвёл глаза.

Девять, считая того, кто привёл.

Он сел на уступ рядом с куклой. Железная рука висела между колен, чёрная, тяжёлая. Он посмотрел на неё — может быть, впервые за много лет посмотрел прямо.

— Три часа, — сказал он.

— Может, четыре.

— Хватит. — Он поднял голову. — Мелкая, утрись. Я знаю, где есть тело.

Часть вторая. Скверна

Глава 9. Второе тело

Ноги они оставили в коллекторе.

Чэд сказал: «Они ей больше не нужны», — взял куклу под мышки и отделил верхнюю половину от нижней, как отделяют гнилое от целого. Что-то коротко треснуло. Кими отвернулась. Когда она посмотрела снова, он уже увязывал то, что осталось, в её брезентовый плащ — туго, крест-накрест, оставив снаружи только голову.

Свёрток он закинул за спину. Голова пришлась ему над плечом, и синий глаз смотрел назад, на Кими.

— Вам не тяжело? — спросила голова.

— Заткнись, — сказал Чэд. Но как-то без прежней злости, по привычке.

Они шли быстро. Кими почти бежала, чтобы не отстать, и на бегу считала. Битая батарея — шесть часов, если целая. Корпус лопнул — значит, три. Двадцать минут просидели в коллекторе. Ещё сколько-то идти.

— Сколько у тебя? — спросила она.

— Двадцать два.

— Часа?!

— Процента.

Кими выругалась так, как ругался отец, когда думал, что она спит.

— Куда мы идём-то хоть?

— На Железный двор.

Она споткнулась.

Про Железный двор знала вся Скверна, и вся Скверна обходила его стороной. Туда свозили Бристову долю — всё железо, которое ходит и говорит. Туда приносили находки и уходили без них, зато с обеими руками. Что Брист делал с машинами дальше, не знал никто. Говорили — продаёт наверх. Говорили — копит. Говорили, что ночью оттуда слышно, как они переговариваются.

— Там охрана. Там человек двадцать!

— Было двадцать. Восемь лежат у него на коврах. Остальных он сейчас поднял по тревоге, искать нас. — Чэд не сбавлял шага. — На дворе двое, не больше. И я пятнадцать лет носил туда железо. Я знаю, где у них дыра в заборе, потому что сам её проделал.

— Зачем?

— Чтоб была.

Свёрток у него за спиной тихо скрипнул.

— Чэд, — сказала голова. — Кими говорит, тот, кто прячет железо, остаётся без руки. А тот, кто крадёт его со двора?

— Тот остаётся без головы.

— Тогда зачем вы идёте?

Он долго не отвечал. Под ногами хлюпало.

— Потому что я тебя туда привёл, — сказал он наконец. — А ты мне сказала «мне жаль». Хватит разговоров. Береги заряд.

* * *

Железный двор был старым депо.

Длинный зал под низким сводом, в шесть путей. На путях, на тележках, на полу, штабелями до потолка — машины. Сотни. Кими никогда не видела столько железа разом и на секунду забыла, зачем пришла.

Погрузчики с клешнями. Уборщики, плоские, как черепахи. Ремонтные пауки. Тележки-носильщики. Куклы — целый ряд, сидя, плечом к плечу, рыжие и облезлые, с одинаковыми стеклянными глазами. Все мёртвые. Все смотрели в никуда.

В Скверне за одну такую отдавали руку. Здесь их были сотни, и они просто стояли в темноте и покрывались пылью.

— Он их не продаёт, — прошептала Кими. — Он их просто… держит. Зачем?

— Чтоб у других не было, — сказал Чэд. — Сюда.

Они пролезли под брюхом погрузчика. В дальнем конце, у запертых ворот, горела лампа; под ней на ящике сидели двое с красными повязками и резались в кости. Оттуда долетало: «Шесть! — Врёшь, пять!»

Чэд вёл в другую сторону, в самый тёмный угол. Там отдельно от остальных, на поддонах, стояли длинные серые ящики. На каждом был оттиснут знак — круг на светлом. Не красная пятерня. Герб.

— Это сверху, — выдохнула Кими.

— Сверху. Раз в год по грузовому подъёмнику спускают списанное. Плата Бристу, чтоб сидел тихо. Он их даже не открывает. — Чэд опустил свёрток на пол, достал из-за голенища короткий ломик. — Этот пришёл в прошлом месяце. Я сам разгружал. Тяжёлый.

Он поддел крышку. Гвозди вышли с тонким визгом. У ворот перестали стучать кости.

Все трое замерли.

— …да крысы, — сказал далёкий голос. — Кидай давай.

Чэд сдвинул крышку.

Кими посветила фонарём из-под полы — и забыла выдохнуть.

В ящике, на серой упаковочной пене, лежала женщина.

Нет. Не женщина. Но и не кукла.

Она была белая — вся, с головы до пят, гладкая, матовая, как изнутри яичной скорлупы. Высокая: выше Кими на две головы. Узкие плечи, длинные руки, длинные ноги; на суставах тонкие тёмные швы. Волос не было. Лицо — спокойное, ровное, почти без черт, как набросок лица: прямой нос, сомкнутые губы, закрытые веки.

Обе руки были на месте. По пять пальцев на каждой.

На ключице стояло клеймо: «С-7. Сопровождение. Башня».

— Что это? — прошептала Кими.

— Служебная, — сказал Чэд. — Таких держат в Башне: гостей водить по этажам, бумаги носить. Ходит весь день без подзарядки. Поднимает втрое против своего веса. Я видел, как одна такая несла по лестнице шкаф.

— А почему списали?

Он повернул белую голову набок. За левым ухом, там, где у куклы была заглушка, чернела аккуратная оплавленная дырочка.

— Мозги выжгли. Что-то она там услышала, чего не положено. Тело целое. Пустое.

— Пустое, — повторила голова из свёртка. Голос у неё стал совсем тихий; слова расползались. — Ей не больно?

— Нет.

— Папа тоже так… сказал. Про ту. А потом не знал, будет ли мне.

Кими быстро опустилась на колени и рванула узел на брезенте.

— Сколько?

— Девять.

* * *

Кабель у неё был свой — короткий, толстый, тот, которым она заряжала Тика.

Она воткнула один конец в гнездо за ржавым ухом. Второй — в белую шею, в соседнее с выжженным. Руки не дрожали. Руки у неё дрожали всегда до и после, а во время — никогда. Этому она научилась на горах.

И только тогда поняла, что не знает, что делать дальше.

— Эн. Я такого не делала. Я батареи меняла, приводы. Я не знаю, как… как тебя.

— Я знаю. — Синий глаз смотрел на неё снизу. Он тускнел. — Я помню, как папа. Там, под заглушкой… маленькая клавиша. Нажми и держи. Я пойду сама. Мне надо только, чтобы было… куда.

— И всё?

— Нет. Слушай. — Скрип вернулся в её голос, как в первый день. — Сначала уйдут глаза. Потом слух. Потом я. Сорок секунд… меня не будет ни там, ни тут. Нигде. Если в эти сорок секунд выдернуть кабель…

Она не договорила.

— Не выдерну, — сказала Кими.

— Я знаю. Я не поэтому. Я хочу, чтобы ты знала, почему я… боюсь. В прошлый раз меня держали за руку.

Кими посмотрела на её руку — единственную, ржавую, с ободранными костяшками. Взяла её в свою. Рука была холодная и шершавая, как труба.

— Вот, — сказала она грубо. — Держу. Довольна? Давай уже.

— Кими.

— Ну?

— Спасибо за кусачки.

Кими нажала клавишу.

Синий глаз смотрел на неё ещё три секунды. Потом в нём что-то ушло вглубь — как уходит свет в окне, когда в доме гасят лампу, — и осталось одно стекло.

Ржавые пальцы в её ладони разжались.

Раз, начала считать Кими. Два. Три.

Белая лежала неподвижно. Рыжая лежала неподвижно. Между ними чёрной жилой тянулся кабель, и по нему сейчас шло то, чего Кими не могла ни увидеть, ни потрогать, ни починить ключом на тридцать два.

Одиннадцать. Двенадцать.

Она никогда не думала, где у человека лежит то, что делает его им. У отца оно было — а потом рот забило картоном, и оно делось. Куда? Она тогда не спросила. Ей было девять.

Девятнадцать.

У ворот загремел опрокинутый ящик.

— Говорю тебе, не крысы! Там свет!

— Чэд, — одними губами сказала Кими.

Его рядом уже не было.

Она не слышала, как он ушёл. Слышала только, как у ворот оборвался голос — на полуслове, с влажным хрипом. Потом топот. Крик: «Стой! Стой, это ж Чэд! Свой!» И ответ — низкий, ровный:

— Был.

Удар. Что-то тяжёлое рухнуло на рельсы.

Двадцать шесть. Двадцать семь.

Второй оказался умнее: он не полез в драку, он побежал. Не к воротам — вглубь, между рядами, туда, где свет. К ней.