Мой падший ангел

— Не знаю. Где я возьму такую сумму за два дня? — она готова была снова заплакать, и слёзы уже подступали, тяжёлые и горькие.

Увидев это, он подсел к ней поближе и приобнял её за плечи, и его прикосновение было таким настоящим, таким тёплым, что Ника на мгновение перестала дышать. Странное чувство посетило её: какое‑то время назад, когда ей казалось, что её кто‑то обнимает, прикосновения были такими же — лёгкими, но уверенными, будто человек знал, что она нуждается в этом больше всего.

— Хочешь, я помогу тебе. Переклею ей обои сам, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни высокомерия — только простое желание помочь.

— Зачем тебе это? — она подняла на него глаза, и в них читалось столько недоверия и надежды одновременно, что это разрывало сердце.

— Просто хочу тебе помочь, — с теплом ответил он, и в этих простых словах прозвучало что‑то такое, от чего у Ники внутри будто сдвинулась тяжёлая плита, под которой столько времени пряталась надежда.

— Как тебя зовут? Я Ника, — оживилась она, будто только сейчас по-настоящему его увидела: не как сантехника, пришедшего по вызову, а как человека, в чьих глазах не было ни осуждения, ни равнодушия.

— Аарин, — произнёс он, и имя прозвучало непривычно, словно из какой‑то другой сказки. Увидев её удивлённый взгляд, он добавил: — Можешь звать меня Рин.

— Что за странное имя? — в её голосе не было насмешки, только искреннее любопытство.

— Когда‑нибудь я расскажу тебе, — его взгляд наполнился грустью, лёгкой и прозрачной, как тень облака на воде, и на мгновение в комнате стало тише, будто даже воздух прислушался к этому обещанию.

— Будешь чай? — Ника встала и подошла к столу. Хоть ей этого и не хотелось — привычная суета казалась сейчас лишней, — но в его объятьях она чувствовала тепло и защиту, которой ей так не хватало, и не хотела расставаться с этим чувством даже на минуту. Он кивнул в знак согласия, и этот кивок был таким спокойным, таким уверенным, что тревога, сидевшая где‑то под рёбрами, чуть ослабила хватку.

Накрыв на стол, она снова задала тот же вопрос, будто пыталась найти в ответе какую‑то опору:

— Всё равно не понимаю, зачем тебе мои проблемы?

— Хочу сделать тебе подарок на день рождения, и вот ещё небольшой презент, — он протянул ей небольшой красный камушек, гладкий, будто отполированный морем. В её руках он сразу стал чёрным — глубоким, матовым, словно впитал в себя всю тяжесть её мыслей. Увидев смятение в её взгляде, Рин продолжил: — Когда камень становится чёрным, значит, тебе плохо и нужна помощь.

Она не поверила ему, подумала, что это просто камень настроения — забавная безделушка, игра цвета от температуры кожи. Но ей всё равно было приятно: не из‑за магии, а из‑за того, что кто‑то вообще подумал о ней, заметил, что ей тяжело. Как она могла забыть про своё восемнадцатилетие? И не только она — все вокруг. В этом году день рождения будто стёрся из календаря, растворился в бытовых заботах, ссорах и бесконечных делах.

Взяв себя в руки, она вновь посмотрела на гостя и продолжила разговор:

— Как ты узнал? — к ней стала возвращаться улыбка, лёгкая и немного неловкая, как у человека, который долго не улыбался и уже забыл, как это делается.

— Это не важно, — ответил он мягко, будто не хотел разрушать хрупкое равновесие момента лишними объяснениями. — Ты примешь мою помощь?

— Не думаю, что у меня есть выбор, таких денег мне всё равно не найти, — она стала улыбаться, а потом, посмотрев на камень, увидела, что он снова стал красным, похожим на спелый гранат, будто согрелся в её ладони.

Они ещё немного поболтали, и разговор лился легко, без напряжения, как вода, наконец‑то нашедшая русло. Сходили к соседке, посмотрели на нанесённый ущерб: ободранные обои, тёмные разводы на потолке, следы сырости, въевшиеся в штукатурку. Рин объявил, что будет делать ремонт сам. Ей это крайне не понравилось — она привыкла всё тянуть одна, не доверять чужим обещаниям, не верить в чудеса. Но, не найдя веских доводов для отказа, она всё же согласилась, и в этом согласии было не поражение, а что‑то похожее на облегчение.

— Спасибо тебе огромное за помощь, и до завтра, — прощалась Ника, и в её голосе звучала искренняя благодарность, смешанная с робкой надеждой.

— С нетерпением буду ждать завтрашнего дня, — его глаза блестели, словно два больших изумруда, в которых отражался свет лампы, и что‑то ещё, неуловимое, будто в них пряталась целая вселенная.

Ника зашла домой. Настроение её было приподнятое — не восторженное, не оглушительно радостное, а тихое, как рассвет, когда солнце только начинает согревать землю. Она познакомилась с красивым, добрым парнем, и он запал ей в душу — не яркой вспышкой, а ровным, тёплым светом, который не слепит, а помогает разглядеть дорогу в темноте. Весь оставшийся вечер она думала только о нём, перебирала в памяти каждую фразу, каждый жест, каждую интонацию.

Разглядывала камень: он отблескивал разными оттенками красного, словно внутри него тлел маленький огонь. Шестиугольной формы, но не все стороны были равны — будто природа лепила его в спешке, на ходу, и от этого он казался живым. Камень был гладкий со всех сторон, и только с одной, по центру, слегка выпирая, виднелось очертание буквы «В». Можно подумать, что это первая буква Вероникиного имени. Она водила пальцем по этому едва заметному рельефу, и ей казалось, что в этом знаке есть что‑то большее, чем случайность.

В эту ночь ей опять снился Рин. Сон был не таким тревожным, как раньше: в нём не было ни пугающей тишины, ни тяжёлых взглядов. Он стоял у окна, за которым бушевала гроза, но в комнате было спокойно. Он обернулся, увидел её, улыбнулся и протянул руку. Ника шагнула навстречу, и когда их пальцы соприкоснулись, проснулась.

Утро пришло тихо, без резких звуков, без суеты. Солнце пробивалось сквозь занавески тонкими золотыми нитями, и в воздухе кружились пылинки, похожие на крошечные звёзды. Ника лежала, прислушиваясь к себе, и чувствовала, что мир стал чуть светлее. Впереди был новый день, полный неопределённости, но впервые за долгое время в этой неопределённости не было ужаса — только ожидание чего‑то важного, что вот‑вот случится.

Глава 3

Сон был очень реалистичен, хоть и, по мнению Ники, такого не бывает. Он возник из ниоткуда — словно сама тень сгустилась и обрела форму. За его спиной распахнулись чёрные крылья во весь его рост — огромные, тяжёлые, будто сотканные из самой темноты, но в то же время живые, трепещущие на невидимом ветру. Он был одет во всё чёрное, и только глаза оставались яркими, изумрудными, как два осколка летнего неба посреди бури. Протянув Нике руку, он смотрел на неё так, будто знал каждую её мысль раньше, чем она успевала её осознать. Словно под гипнозом, она подошла к нему и взяла его за руку. Его ладонь была тёплой, почти горячей, и от этого тепла по её телу прокатилась волна спокойствия, смывая все страхи.

Как по волшебству, они оказались за пределами квартиры — и мир вокруг изменился. Они летели высоко над землёй, и ветер свистел где‑то далеко внизу, не смея коснуться их. Его крылья в расправленном виде были ещё больше, чем казались в начале, — они рассекали воздух с глухим, мощным шелестом, и Ника, прижимаясь к нему сильнее, слышала биение его сердца. Оно билось в унисон с её собственным, и в этом совпадении ритмов было что‑то древнее, правильное, словно так и должно быть всегда.

Спустя какое‑то время они стали снижаться. Земля приближалась медленно, будто не хотела нарушать эту хрупкую гармонию. Они приземлились в поле, усыпанном цветами, которых Ника никогда раньше не видела: лепестки переливались всеми оттенками фиолетового и синего, будто впитали в себя цвет сумерек, а сердцевины светились мягким золотистым светом, как крошечные звёзды. Светило солнце, но его свет был не обжигающим, а ласковым, обволакивающим, словно само небо улыбалось этому месту.

Они присели на траву, и он заговорил:

— Боишься меня? — Рин пристально смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было ни угрозы, ни давления — только искреннее желание знать правду.

— Нет, — прошептала Ника, не отводя взгляда, словно боялась, что если моргнёт, всё исчезнет. — Не понимаю, как такое может быть… — словно заворожённая, она пыталась найти объяснение, цепляясь за привычные законы мира, которые здесь явно не работали.

— Если доверишься мне, я покажу тебе другую сторону мира, — он говорил серьёзным тоном, как будто был другим человеком — не тем, с которым она познакомилась днём, а кем‑то более древним, более мудрым, кто видел гораздо больше, чем ей когда‑либо доведётся увидеть. — Что скажешь?

— Не знаю, что ответить… С трудом верится, что это реально, — Ника была в замешательстве: с одной стороны, её тянуло к нему с непреодолимой силой, с другой — что‑то внутри сжималось от страха перед неизведанным, перед тем, что могло навсегда изменить её жизнь.

— Решай сейчас, нам надо возвращаться, — всё так же спокойно ответил он, и в этой спокойной уверенности было что‑то, что заставляло поверить: времени действительно мало.

— Хорошо, я доверюсь… Если пообещаешь, что никогда меня не оставишь и я больше не буду одна, — в этих словах прозвучала вся её боль, все годы одиночества, все моменты, когда ей казалось, что она совсем одна против целого мира.

— Обещаю. Теперь я всегда буду рядом, — его голос звучал твёрдо, без тени сомнения, и в этот момент Ника почувствовала, как что‑то внутри неё наконец‑то расслабилось, будто она сбросила тяжёлый, годами носимый груз.

Они вернулись домой, и он попросил её закрыть глаза. Ника, повинуясь, закрыла их, чувствуя, как реальность вокруг становится зыбкой, как отражение в потревоженной воде. А когда открыла снова, осознала, что лежит в постели, а вокруг — её обычная комната, залитая утренним светом. Это был всего лишь сон.

Ника немного расстроилась: хоть сон и был очень хорошим, она хотела бы, чтобы это было реальностью. Ей хотелось снова почувствовать то тепло, ту уверенность, ту связь, которая на несколько мгновений сделала её по‑настоящему защищённой. Встав с постели, Ника пошла приводить себя в порядок. Включив чайник, направилась умываться. Вернувшись на кухню, налила чай, сделала бутерброды. Поставив всё на стол, вспомнила про камень и достала его из‑под подушки — он лежал там всю ночь, как маленький страж, и теперь казался ей чем‑то большим, чем просто безделушка.

На столе не хватало сахарницы. Ника взяла её и, когда ставила на стол, задела кружку. Почувствовав жжение от горячей кружки, она резко одёрнула руку. Кружка упала и разбилась с резким, неприятным звоном, который расколол утреннюю тишину на осколки. Ника стала собирать их и порезалась — по стечению обстоятельств порез оказался глубоким, и тонкая струйка крови медленно потекла по коже, яркая и живая на фоне бледной кожи. Быстро добравшись до раковины, она стала промывать рану, и в этот момент краем глаза заметила, что камень, лежавший на столе, стал чёрным — глубоким, матовым, словно впитал в себя всю её боль и тревогу.

Со словами «дверь была открыта» зашёл Рин.

— Что случилось? — он был встревожен, и в его глазах читалась не просто забота, а что‑то большее — будто её боль отзывалась в нём собственной.

— Порезалась, — просто ответила Ника, и в её голосе не было ни слёз, ни жалоб, только усталое признание факта.

Рин вышел и через пару секунд вернулся с аптечкой.

— Как ты узнал, где она лежит? — Ника удивлённо смотрела на него, и в этом взгляде смешивались недоверие и надежда на какое‑то простое, бытовое объяснение.

— Не знаю. По мне, так она у всех лежит в тумбочке в углу комнаты, — на ходу придумывал он, и эта неуклюжая ложь только подчёркивала, насколько он не привык оправдываться.

Закончив перевязку, Рин немного расслабился и стал улыбаться, будто хотел вернуть ту лёгкость, которая была между ними раньше.

— Как прошла ночь? — он резко стал серьёзным, и этот переход от улыбки к сосредоточенности был таким резким, что Ника на мгновение замерла.

Она ответила не сразу. Думая о произошедшем, она пыталась сложить в голове разрозненные кусочки: как Рин вошёл, если она помнит, как закрывала дверь; как он быстро нашёл аптечку; как появился именно тогда, когда ей нужна была помощь; как камень почернел сам по себе, без прикосновения. Если он и камень настроения, то менять цвет он должен от температуры кожи, а не сам по себе. Вопрос про ночь, эта смена настроения — всё это складывалось в картину, в которой сон был не просто сном, а чем‑то большим. И он ждал ответа, будто знал, что она всё поняла.

Не зная, что ответить, Ника решила идти в наступление.

— Кто ты? — со всей серьёзностью в голосе спросила она, и в этой прямоте была её сила — та самая, что не давала ей сломаться даже в самые тяжёлые моменты.

Рин на секунду растерялся — всего на долю мгновения, но этого хватило, чтобы Ника поняла: она попала в «точку». Возобладав над собой, он попытался перевести всё в шутку и с улыбкой ответил:

— В каком смысле?

Но Ника не собиралась сдаваться. По его секундному замешательству она поняла, что стоит на пороге чего‑то важного.

— В прямом, — её голос был твёрдым, как сталь. — Кто ты такой? — ещё серьёзней повторила она, и в комнате повисла тишина, густая и напряжённая, в которой можно было услышать, как тикают часы на стене, отсчитывая секунды, которые уже не вернуть.

Повисла немая пауза. Она ждала ответа. Рин не знал, что сказать: продолжать дальше маскарад или сказать правду, надеясь на спокойную реакцию. Пауза затянулась, и надо было что‑то решать. Он выбрал второе: будь что будет.

— Ангел, — начал Рин издалека, наблюдая за Никиной реакцией. Её не было: Ника смотрела на него, не отводя взгляда и не меняя выражения лица. Её самообладанию можно было позавидовать — она не закричала, не бросилась прочь, не закрыла уши руками, чтобы не слышать. Просто смотрела, будто ждала, что он скажет дальше.

Рин не был готов к такой реакции и не знал, договаривать или нет. Молчание нарушила Ника.

— Допустим, — она чуть смягчилась, и в этом «допустим» было столько силы, сколько не было бы в любом крике. — Что ты хочешь от меня?

Не зная, как быть, он соврал:

— Просто помочь в трудные минуты.

— Почему сейчас? Почему тебя не было раньше, когда мне реально нужна была помощь? — она стала переходить почти на крик, и в этом крике звучала вся её обида, вся боль тех лет, когда она оставалась один на один со своими страхами. — Мне нужна была помощь. Всю мою жизнь. Но тебя не было. Сейчас я выросла и теперь могу не зависеть от матери и отчима, я даже работу нашла. Почему сейчас? — последний вопрос она прокричала во весь голос, и эхо этих слов ещё долго висело в воздухе.

Рин заговорил спокойно, будто каждое слово давалось ему с трудом, но он не собирался отступать:

— Есть непреложный закон: нельзя навязывать своё мнение ребёнку, он должен делать выбор сам. — Рин сделал многозначительный вид, и в этих словах была не просто отговорка, а что‑то большее, какой‑то древний, незыблемый порядок вещей. — Я просто наблюдал. Но всегда был рядом, и в самые трудные для тебя минуты я помогал.

Он хотел подойти к ней, чтобы успокоить, но она отстранилась — не грубо, но твёрдо, давая понять, что пока не готова принимать утешения.

— Мог бы и дальше наблюдать, — Ника начала успокаиваться, и её голос стал тише, ровнее. — Зачем появился?

— Пришло время познакомиться, — каждое слово ему давалось с трудом, и было видно, что он боится всё испортить. Таких, как она, он ещё не встречал: все, с кем ему доводилось работать раньше, пугались, требовалось много времени, прежде чем они начинали воспринимать информацию. Но Ника была другой — она быстро приняла и почти осознала то новое, что вошло в её жизнь.

— Хорошо, — Ника совсем успокоилась, и в её спокойствии было не равнодушие, а принятие. — Познакомились. Что дальше? — спросила она уже спокойным голосом и села на диван, будто готова была выслушать всё, что он скажет, но на своих условиях.

— В каком смысле? — Рин не сразу понял, к чему она клонит, и в этой растерянности было что‑то почти человеческое.

Вероника была очень сильным «духовно» человеком, и её реакция это ещё раз доказывала. Рассказать всю правду сейчас могло привести к тому, что Рин потеряет её доверие навсегда. Этого он допустить не мог.

— У тебя же есть какая‑то цель? Ты же не просто так пришёл сказать: «Здравствуй, вот и я». Тебе же от меня что‑то нужно, — она сверлила его взглядом, не давая возможности спрятаться за общими фразами.

Он снова попытался уйти от прямого ответа:

— Да, нужно, но не сейчас. Ты успокоишься, всё хорошо обдумаешь, и постепенно я буду рассказывать тебе всё. — Рин перевёл дыхание, ему казалось, что это Ника пришла забрать его душу, а не наоборот. Такого напора он ещё не встречал. — Для одного дня информации будет слишком много, ты не сможешь всё правильно понять.

— Ну, будем считать, что ты меня убедил, — она встала и подошла к нему, и в её движениях не было агрессии, только решимость. — Но на один вопрос ты мне ответишь сегодня, или наше общение закончится, — Рин напрягся под пристальным взором Ники, понимая, что от этого ответа зависит очень многое. — Сон был реален или нет?

— Не совсем, — на этот вопрос он мог ответить честно. — Я залез в твой сон и создал свою иллюзию, но всё, что там было, есть на самом деле, — он казался школьником у доски, который боится получить плохую оценку, но всё равно старается ответить правильно.

— А крылья настоящие? — в ней проснулся интерес, не страх, не отрицание, а именно любопытство, желание узнать правду до конца.

— Да, — его взгляд стал игривым и вызывающим, будто он наконец‑то мог показать то, что так долго прятал.

— Может, покажешь?

После её слов у него за спиной «выросли» крылья. Он разложил, а потом сложил их, но они остались доступны взору — огромные, чёрные, с едва уловимым фиолетовым отливом в складках перьев, словно в них пряталась сама ночь. Ника медленно обошла его, провела рукой по крылу, и Рин дёрнул им, будто это было щекотно. Она резко одёрнула руку, но не из страха, а скорее из удивления — крыло было настоящим, тёплым, живым. Встав снова лицом к лицу, Ника спросила:

— А почему чёрные?

— Какие дали, — он пожал плечами. — Там не выбирают, — Рин усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Ника вдруг поняла: быть ангелом — это не только крылья и сила, но и свои собственные правила, свои ограничения, своя боль.

В её душу закрались подозрения, вопросы, которые хотелось задать, но Аарин оборвал её мысли:

— Давай поговорим вечером. У тебя будет время подумать. Я пока пойду к твоей соседке устранять проблему, а ты на работу. Только одна просьба: камень, который я тебе дал, носи всегда с собой.

Вспомнив про работу, Ника забегала по квартире, собирая вещи, проверяя, ничего ли не забыла. Убегая в спальню, она пообещала Рину не расставаться с камнем, и в этом обещании было что‑то большее, чем простая просьба — будто она соглашалась принять эту новую реальность, какой бы странной она ни была.

Весь день она добросовестно работала, и времени хорошо обдумать случившееся утром не было: поток клиентов, заказы, просьбы, срочные дела — всё это кружилось вокруг неё, как вихрь, не давая остановиться и задуматься. Сделав лишь поверхностное умозаключение, она с нетерпением ждала вечера, когда можно будет снова поговорить с Рином, задать те вопросы, на которые сегодня не хватило времени.

Кафе оказалось с ненормированным графиком: оно работало до последнего клиента, и люди всё шли и шли, будто хотели спрятаться от ночи за чашкой горячего кофе и тихим разговором. Домой она вернулась в третьем часу ночи. Зайдя в квартиру, увидела Рина, сидящего на диване.

— Ну, наконец‑то! — воскликнул он. — Я уже начал волноваться, — в шутливой форме сказал Рин, но в его голосе слышалось настоящее облегчение.

— Смотрю, у тебя хорошее настроение, — устало улыбнулась Ника. — Только я не настроена на разговор, очень устала. Хочу спать, поговорим завтра, — она зевнула, и усталость накрыла её, как тяжёлое одеяло, лишая последних сил.

— Хорошо, — он помахал рукой и растаял в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое мерцание, похожее на отблеск далёкой звезды, и едва уловимый запах озона, как после грозы.

***

Проснувшись утром, Ника была в плохом настроении — оно лежало на ней тяжёлым, серым плащом, лишая сил и желания что‑либо делать. Ночью Рин не пришёл. Утром его тоже не было. Она постоянно поглядывала на камень, лежавший на журнальном столике: он оставался красным, ровным, спокойным, будто ничего и не происходило. Наверное, скука и плохое настроение не входят в список предшествующих причин для его появления. Пока она собиралась на работу, то ждала его до последней секунды, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу половиц, надеясь, что вот сейчас он возникнет из воздуха, улыбнётся и скажет что‑нибудь обычное, чтобы всё снова стало на свои места.

Когда поняла, что Рин так и не появится, обиделась почти по‑детски — так, как обижаются, когда очень ждут и не получают. И специально оставила камень на журнальном столике, аккуратно, чуть ли не демонстративно, думая, что этим она обидит его. В этом жесте было столько уязвлённой гордости, что даже сама себе казалась смешной, но отступать не хотела.

День прошёл спокойно, буднично, без происшествий, и эта обыденность только сильнее подчёркивала ту странную пустоту, которая поселилась внутри. Кафе закрылось в полночь. Решив ещё немного покапризничать, Ника пошла прогуляться, мысленно повторяя: «Я ждала, Рин не пришёл, теперь пусть он подождёт». Бродила она около часа, вдыхая прохладный ночной воздух, который уже пах осенью — листьями, дождём, чем‑то увядающим и одновременно свежим. Уже собралась идти в сторону дома, как вдруг ей навстречу появилась пьяная компания парней. Их смех звучал резко, неприятно, как битое стекло под ногами. Чтоб не испытывать судьбу, Ника хотела перейти на другую сторону дороги. Они тоже последовали за ней.

Она ускорила шаг, но они не отставали, выкрикивая ей вслед гадости — слова были грубыми, колючими, они впивались в кожу, оставляя невидимые царапины. Ника бросилась бежать, но ноги будто налились свинцом, каждый шаг давался с трудом. Парни быстро догнали её. Повалив Нику на землю, стали лапать и раздевать. Она пыталась сопротивляться изо всех сил, царапалась, кусалась, кричала, но справиться с тремя парнями ей было не под силу. Мир сузился до холодного асфальта под щекой, до чужих рук, до запаха перегара и страха, который заполнял лёгкие, мешая дышать. Когда они почти добились своей цели, Ника была на грани истерики.

— Где же ты, Рин, спаси меня, пожалуйста! — прокричала она и потеряла сознание, и крик её, отчаянный и тонкий, словно разорвал ткань реальности.

Аарин появился в тот же миг. Его движение было стремительным, почти неуловимым взглядом — он раскидал парней в разные стороны, будто они были не людьми, а лёгкими куклами. Взял Нику на руки, и через секунду они оказались дома. Он уложил её в кровать, накрыл одеялом, сел рядом. В комнате повисла тишина, густая и осторожная, словно сама ночь затаила дыхание. Рин нежно гладил её по волосам, и в этом жесте не было ни спешки, ни суеты — только бесконечное терпение. Спустя почти час она открыла глаза. Посмотрев на него, прошептала: «Рин», прижалась к нему поближе и провалилась в сон, будто только теперь, рядом с ним, могла позволить себе расслабиться.

Проснувшись утром, она увидела, что Рин всё так же сидит рядом, будто и не двигался с места за всю ночь. Осознав, что произошло, она резко села, и этот резкий, судорожный жест был похож на пробуждение от кошмара, только кошмар оказался реальностью.

— Ты спас меня? — тихим голосом спросила Ника, и голос её дрожал, как тонкая струна, готовая порваться.

— Да, — без лишних слов ответил Рин, и в его спокойствии было что‑то, что одновременно успокаивало и пугало.

— Они успели сделать это? — её глаза были полны слёз, и эти слёзы были не от боли, а от ужаса перед тем, что могло случиться.

— Нет, — он держался всё так же ровно, будто боялся, что любое лишнее движение может её сломать.

— Где ты был раньше? Почему не появился сразу? — она разрыдалась, и слёзы текли по щекам, горячие и горькие.

— Почему ты оставила камень? — спросил он, и в вопросе не было упрёка, только тихая боль.

— При чём тут камень? — она продолжала плакать, не понимая, как эта маленькая вещь может быть важнее её жизни.

— Я просил тебя носить его с собой. После того как ты стала взрослой, я не могу постоянно быть рядом. Камень — это моя связь с тобой. Когда он у тебя, я знаю, где ты, и легко могу тебя найти. Без него я чувствую тебя только в самые сильные минуты отчаянья, именно тогда я и появился. До этого я пытался тебя найти, но не мог, — он говорил спокойно и рассудительно, и каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень в воду, поднимая круги боли.