Мой падший ангел

Вера Анисимова

Мой падший ангел

Глава

Выбирая всю жизнь,

Между добром и злом

Можно остаться,

Ровно посередине.

Глава 1

Эта история началась задолго до их первой встречи — в тех тихих, почти беззвучных днях, когда будущее казалось размытым пятном на горизонте, а прошлое тянуло назад холодными пальцами. Ника была доброй девочкой, насколько это возможно в её ситуации, когда каждый день приходится собирать себя по кусочкам после очередной семейной грозы. Как любая девочка, она мечтала о большой и чистой любви — один раз и на всю жизнь, такой, чтобы можно было спрятаться в ней, как в тёплом пледе в морозную ночь. Не думая о последствиях, она шла напролом, пытаясь воплотить свою мечту в реальность, словно бежала навстречу солнцу с закрытыми глазами, веря, что свет не обожжёт.

В пятнадцатилетнем возрасте Ника встретила свою первую любовь. Весна в тот год выдалась капризной: то лила ледяная морось, то вдруг щедро разливала по улицам золотистый свет, будто сама природа не могла решить, плакать ей или смеяться. Именно в один из таких дней, когда воздух был пропитан запахом влажной земли и надежды, она увидела Андрея.

Будучи подростком и смотря на мир через «розовые очки», её захлестнул бурный роман. Андрей казался ей идеалом — высокий, стройный шатен с зелёными глазами, в которых отражался тихий, спокойный мир, о котором она так мечтала. Он был ровесником Ники, но, несмотря на свой юный возраст, был довольно рассудительным человеком — словно жизнь успела шепнуть ему несколько важных секретов раньше времени. Никогда не ввязывался в неприятности, предпочитал больше времени проводить дома: что‑то ремонтировать, помогать матери, которая растила его в одиночку. В его движениях чувствовалась бережность — он будто боялся случайно разбить этот хрупкий мир вокруг себя.

Этот роман для Ники был словно глоток свежего воздуха, шанс хоть ненадолго забыть о домашних проблемах. В его присутствии стихали громкие голоса прошлого, а тени, что крались по углам её комнаты, отступали в темноту. Рядом с Андреем ей казалось, что даже самые острые углы жизни можно сгладить одним только взглядом, одним словом, одной улыбкой.

***

Всё детство Ника была предоставлена самой себе — словно забытая игрушка в углу комнаты, которую достают лишь тогда, когда становится совсем одиноко. Мать устраивала свою личную жизнь, будто пыталась залатать огромную дыру в груди новыми знакомствами, но каждый шов расходился, и всё снова расползалось по швам. Временами жизнь налаживалась — как будто кто‑то на минуту приглушал бурю за окном, и в доме воцарялась обманчивая тишина. Но, как правило, ненадолго: мать снова пускалась во все тяжкие, и дом превращался в шумный, хаотичный перекрёсток чужих судеб. В комнатах появлялись разные люди, компании, сливающиеся в один размытый, безликий поток. Были разные дядьки — Ника даже не запоминала их имён, да и не хотела: они были для неё не людьми, а тенями, мелькающими в коридоре, оставляющими после себя запах дешёвого одеколона и ощущение неловкости, от которого хотелось спрятаться под одеяло.

К одиннадцати годам, уже и не надеясь на спокойную жизнь, Ника привыкла ждать подвоха даже в тишине. И вдруг, словно в награду за все эти бессонные ночи, дома появился дядя Миша. Он был добрым и заботливым — таким, каким, наверное, и должен быть взрослый человек: спокойным, надёжным, с руками, которые умели не только чинить, но и обнимать. Дом стал полной чашей — в нём снова запахло хлебом, уютом и тихими вечерами, когда можно было просто сидеть на кухне и слушать, как за окном шуршит дождь. Михаил относился к Веронике как к дочери — не по обязанности, а по сердцу. На её двенадцатый день рождения он подарил ей телефон. Ника была рада подарку до слёз — она давно мечтала о телефоне, ведь у всех одноклассников они давно были, и каждый раз, когда ребята доставали свои гаджеты, она чувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Теперь и у Ники он появился — маленький кусочек «нормальности», который можно было держать в руках и чувствовать: она тоже часть этого мира.

Спустя несколько лет счастливая семья распалась. Вероника слёзно пыталась добиться ответа от мамы: «Почему так получилось?» На что мама отвечала отговорками: «Так вышло». Вероника изо всех сил протестовала, не могла понять: «Как так вышло? Что вышло? Где вышло?» Слова матери были пустыми, как эхо в пустой комнате, и от этого становилось только больнее. Из‑за опрометчивого поступка матери всё вернулось: попойки, куча незнакомых людей, снова этот хаос, который Ника так ненавидела.

Ника часами гуляла по городу, не желая возвращаться домой. Она бродила по улицам, любуясь деревьями — этими могучими великанами, которые устремлялись ввысь, будто хотели вырваться из тесных рамок городского пейзажа. Казалось, что они достают до неба — голубого, бескрайнего, такого далёкого и в то же время бесконечно близкого. В небольшом городке, где жила Ника, не было особо красивых мест или прекрасных парков — лишь серые дворы, потрёпанные скамейки и редкие клумбы, которые кто‑то пытался оживить. Но на окраине города был небольшой лесок. Он отличался от обычных лесов своим странным видом: почти ровной прямоугольной формы, в длину метров двадцать пять, в ширину не больше десяти, он был поделён пополам тропинкой около метра. Этот лесок был словно кусочек дикой природы, случайно затесавшийся в мир асфальта и бетона.

Ника любила приходить туда. Людей там не бывало, и, дойдя до середины, она останавливалась. Присаживаясь на траву летом и просто прогуливаясь вперёд‑назад зимой, она могла находиться там часами. Шелест деревьев, чириканье птиц навивали спокойствие и умиротворение, давая время подумать и уйти от реальности, хотя бы на время спрятать свои страхи в тени ветвей. Когда ноги начинали ныть от усталости, Ника возвращалась домой. В один из таких вечеров, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в мягкие розовые и лиловые оттенки, она подняла голову к небу и прошептала: «Я хочу, чтоб больше не было незнакомых людей в нашем доме». Её голос растворился в вечернем воздухе, смешавшись с шелестом листвы и далёким гулом города.

Придя домой, Ника не поверила своим глазам: дома была тишина и порядок. Ни громких голосов, ни смеха, ни звона посуды — только спокойный полумрак и запах свежего воздуха, будто кто‑то открыл все окна и выпустил наружу весь накопившийся хаос.

Прошло пару месяцев, и на пороге квартиры появился новый ухажёр матери. Дядя Лёша произвёл впечатление доброго, хорошего и душевного человека — улыбался тепло, говорил мягко, смотрел прямо, будто хотел показать: «Я здесь, чтобы всё стало лучше». Как жаль, что это была всего лишь маска, тонкая плёнка, которая быстро треснула, обнажив уродливую правду. Через какое‑то время он показал своё истинное лицо: чувствовал себя «королём», а мать и дочь ему обязаны. «Приносите еду на диван, тапочки чуть ли не в зубах» — его требования звучали как приказы, от которых кровь стыла в жилах. Если что‑то происходило не по его воле, начинался скандал, плавно перетекающий в драку. Жизнь стала похожа на «хождение по лезвию ножа»: казалось, что ещё чуть‑чуть — и всё закончится, один неверный шаг, и ты сорвёшься в бездну. Жить не хотелось вообще — только спрятаться, исчезнуть, стать невидимкой.

Один раз Ника отказалась принести ему чай, сославшись на уроки. Его глаза налились кровью, и в эту секунду мир сжался до одной точки — до его искажённого гневом лица. Без лишних слов он взял её за горло и потащил на диван. С силой вдавив Нику в диван, Алексей стал душить её. Вероника не стала сопротивляться — не было смысла, он всё равно сильнее. В глазах всё поплыло, перед внутренним взором пронеслись обрывки воспоминаний: тихий голос дяди Миши, шелест листьев в её любимом лесочке, смех одноклассников… Поняв, что она умирает, ей было страшно, но в то же время Ника чувствовала странное облегчение: наконец‑то всё закончилось, вся эта адская жизнь, полная страха и одиночества. С этой мыслью Ника погрузилась в темноту, и мир исчез, оставив после себя только тишину.

Придя в себя, она не сразу поняла, где находится. Ника лежала на своей кровати. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул, похожий на отдалённый прибой. Она знала только одно: если она выжила, то должна, нет, даже обязана стать сильной — не для кого‑то, а для себя, чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощной игрушкой в чужих руках. Из рассказа матери она узнала, что, когда потеряла сознание, Алексей, держа её за горло, принёс в комнату и бросил на кровать со словами: «Быстро легла спать». На часах было всего шесть часов вечера — день ещё не закончился, но для Ники он уже стал прошлым, страницей, которую хотелось вырвать и сжечь.

Мать не говорила ни слова, молча наблюдала за происходящим, потому что боялась его — этот страх был густым, осязаемым, он висел в воздухе, как тяжёлый дым.

«Принесла бы чай, всего этого не было бы. Ты ведь знаешь, какой он взрывной», — добавила мать в конце рассказа. Её слова прозвучали не как извинение, а как приговор, окончательно лишающий Нику последней надежды на то, что кто‑то её защитит.

***

Шли дни… Всё было по‑прежнему, словно время застыло в этой квартире, лишённой света. Лёша нигде не работал, ничего не делал, пил, смотрел телевизор, лежал на диване — это были все его занятия изо дня в день, и каждое утро повторялось с тупой, безжалостной точностью, как заевшая пластинка. Ника понимала, что надо этому положить конец. Но даже мать ей не сможет помочь. Он не боялся никого — ни людей, ни последствий, ни собственного отражения в зеркале, которое с каждым месяцем становилось всё более одутловатым и мутным. Бабушка пыталась его вразумить, но Алексей и на восьмидесятилетнюю старушку кидался с кулаками, и его рука поднималась так же легко, как поднимают пустой стакан. Казалось, что они видели уже всё, на что он способен, но, увы, они ошибались — у жестокости не бывает дна, она лишь меняет обличья, с каждым разом находя всё более изощрённые формы.

В один прекрасный летний, солнечный день Ника сидела на подоконнике у открытого окна, смотрела вдаль, погрузившись в девичьи мечты. Город внизу жил своей обычной жизнью: где‑то стучала мячом о асфальт детвора, где‑то лениво переговаривались соседки на скамейке, а над крышами домов медленно плыли облака — белые, пушистые, похожие на комочки ваты, будто сама природа старалась напомнить: в мире есть тишина и свет. Ника подставила лицо тёплому ветру и на мгновение почувствовала себя свободной, как те облака.

Резко распахнулась дверь — с таким грохотом, будто кто‑то хотел вырвать её вместе с петлями. На пороге стоял дядя Лёша, его лицо было багровое от злости, он был похож на «разъяренного на корриде быка»: вены вздулись на шее, глаза блестели мутным, нездоровым блеском, а изо рта тянулся кислый, удушливый запах перегара. Почуяв неладное, Ника быстро спрыгнула с подоконника. Оказалось, после весёлой попойки с одной из местных пьянчужек Алексей пришёл её воспитывать. Он в два шага приблизился к Веронике и, схватив её за предплечье, начал орать и пытаться выпихнуть её в окно. Его пальцы впились в кожу, как клещи, оставляя на руке белые следы, которые потом налились багровым. Из бессвязной речи Ника поняла, что ему поведали, как она жила раньше. В красочных подробностях рассказали про её личную жизнь, которой на самом деле ещё не было, так как она тайком ещё играла в куклы и даже не думала о мальчиках — её мир всё ещё пах детством, пусть и надломленным, пусть и преждевременно повзрослевшим. Но объяснить пьяному это было невозможно — его разум давно растворился в алкогольном тумане, и каждое слово Ники отскакивало от него, как горох от стены.

Она просто стояла, молча и в который раз прощалась с жизнью. Он с такой силой пытался выпихнуть её в окно, что для Ники это была просто пытка. Будучи очень худенькой девочкой, от сильного нажима она бедренной костью зацепилась за край подоконника. Из‑за этого он никак не мог её вытолкнуть, а ей казалось, что она сейчас порвётся на две части — тело вопило от боли, а где‑то в глубине сознания тихо, почти равнодушно звучало: «Опять». Алексей понял, что не получается, резко потянул её к себе, со злостью пнул по ноге и швырнул на диван. Молча, развернулся и ушёл, словно ничего не случилось, словно и не было перед ним живого человека — так отмахиваются от надоедливой мухи.

Ника сидела и плакала. Слёзы катились по щекам горячими, злыми дорожками, падая на колени, которые всё ещё горели от удара. Мыслей в голове было много, они теснились, наталкиваясь друг на друга, но самые важные были две: «Хоть бы кто‑нибудь ему тоже сделал больно хоть раз» — и вторая, ещё горше: «Мама была дома, но как всегда молча наблюдала со стороны». Иногда складывалось впечатление, что она ждёт, когда он убьёт Нику, его посадят, а она продолжит спокойно жить. Эта мысль была холодной, как ледяной осколок в груди, и от неё болело сильнее, чем от синяков.

Ника плакала не столько от боли, сколько от обиды. Ей было непонятно, почему мама позволила ему с ними жить. Почему она не заступается за свою дочь? Ведь даже у зверей мать защищает своих детей до последнего вздоха — волчица бросится на охотника, медведица растерзает любого, кто подойдёт к её детёнышу. Так почему в этой семье не так? Почему у Ники не детство, а выживание? Выплакав последние слёзы — они закончились, как заканчивается вода в пересохшем колодце, — Ника решила, что не имеет права быть слабой. Пора становиться сильной. Ради себя.

Спустя пару дней Алексей пришёл домой сильно избитый — лицо разбито, одежда в грязи, еле держался на ногах, пошатываясь, как сломанная кукла. Два месяца он не мог прийти в себя. С кровати почти не поднимался из‑за сильного сотрясения мозга, и в эти недели в доме впервые за долгое время воцарилась относительная тишина — странная, осторожная, словно все затаили дыхание. Однако когда он начал выздоравливать, снова стала проявляться его деспотичность: сначала в голосе — стал грубее, требовательнее, потом в взгляде — снова заблестел тот нездоровый, хищный огонёк. Надо брать ситуацию в свои руки.

Она собралась и пошла гулять. Бродя по улицам, она «собирала мысли в кучу», обдумывала, что можно сделать в этой ситуации. Сам он никогда не уйдёт, мама его не выгонит — она его слишком боится, этот страх въелся в неё, как запах сигарет въедается в обои: ничем не вывести. У Ники был друг, с которым можно поделиться и попросить совета. Она позвонила и договорилась о встрече.

В ожидании Ника сидела на лавочке в небольшом дворике и наблюдала, как играют дети. Такие счастливые, беззаботные — они бегали, смеялись, падали и снова вставали, и в их смехе не было ни тени страха, ни грамма того тяжёлого, давящего знания, что жизнь может быть жестокой. Она тоже хотела такое детство, и немного с завистью смотрела, как мамаши хлопочут над детьми, как наседки — поправляют шапочки, вытирают носы, обнимают, целуют в макушки. Был тёплый летний день, и солнышко играло между деревьями, разбрасывая по земле золотистые монетки света. Лёгкий ветерок развевал её волосы, насыщенного шоколадного цвета — они скользили по плечам шёлковыми прядями, и Ника, будучи худенькой девчонкой, очень любила солнце и его тепло: оно было единственным, что грело её по‑настоящему, без подвоха, без условий, просто так.

Её размышления прервал Сергей. Они поздоровались, она обрисовала проблему. Сергей задумался на какое‑то время — сидел, опустив голову, теребя травинку в пальцах, и по его лицу пробегали тени, словно он просчитывал что‑то про себя. Потом выдал с серьёзным видом: «Давай найдём киллера». От удивления у Ники расширились глаза — она даже забыла, о чём только что думала.

— Какого киллера? — затараторила Ника. — Где мы два подростка его найдём? Даже если на секундочку представить, что мы его нашли, чем мы будем платить?

— Я поговорю с братом, — невозмутимо ответил Сергей. — Он у меня не последний человек в этом городе.

— Ну‑ну, — ехидно парировала Ника, но в её голосе прозвенела нотка чего‑то, похожего на надежду, и это её саму напугало.

Они немного погуляли, болтая о пустяках, Ника смеялась — впервые за долгое время по‑настоящему, звонко, без натуги. Сергей понимал её, как никто другой. Ей было легко с ним, лучше друга и представить сложно. Он всегда был рядом, когда это необходимо, поддерживал во всём и понимал — без лишних слов, без дежурных утешений, просто своим присутствием говоря: «Я здесь, ты не одна». Весь её мир заключался в одном‑единственном человеке: он был другом, братом, жилеткой в трудные минуты и тем, кто разделит радость и будет горд в её достижениях.

Зайдя в квартиру, она быстро разулась и прошла к себе в комнате. Вспоминая разговор, убеждала себя: «Может, это и не плохая идея». Ника, всегда находясь в одиночестве, чувствовала, что рядом кто‑то есть — едва уловимое, тёплое присутствие где‑то на грани восприятия, словно кто‑то невидимый стоял за её спиной и бережно касался плеча. Но сейчас, думая о таких страшных вещах, это незримое присутствие ощущалось сильнее — почти осязаемо, будто воздух вокруг загустел и стал тяжёлым. Как бы оправдываясь, она прошептала:

— Я знаю, это плохо. Но я хочу этого. Хочу освободиться от тирана и жить спокойно.

Её голос дрогнул, но не от страха — от усталости. Усталости быть жертвой в собственной жизни.

***

Спустя месяц позвонил Сергей — его голос был возбуждённым, торопливым, слова натыкались друг на друга, как подростки на перемене. Он сказал, что надо срочно встретиться. Дома никого не было, и Ника со спокойной душой могла идти гулять: пустая квартира в этот редкий момент не давила, а словно отпускала её на волю, как птицу из клетки. Она быстро собралась и побежала, перешагивая через ступени, не дожидаясь лифта, — внутри ёкало что-то тревожное и одновременно жадное до перемен.

Сергей назначил встречу в парке. Идя по парку, Ника разглядывала деревья: начало осени — удивительное время. Солнце греет уже не так сильно, его свет стал мягче, рассыпчатее, будто кто-то убавил яркость в огромном небесном окне. На деревьях появляются первые жёлтые листочки — робкие, единичные, словно разведчики, отправленные вперёд основной армии золотой осени. Стало чуть прохладнее, и воздух пах иначе: не летним зноем и пылью, а чем-то свежим, чуть горьковатым — терпким ароматом увядающей зелени и сырой земли. Но множество красок природы поднимает настроение: где-то ещё держался изумрудный зелёный, где-то уже проклюнулся жидкий золотой, а кое-где робко мерцал первый багряный мазок — будто художник небрежно провёл кистью по холсту, ещё не решившись на смелый замах.

Сергей шёл ей навстречу и как-то странно улыбался — не своей обычной, тёплой улыбкой, а какой-то новой, незнакомой, в которой мешались торжество и нервная дрожь. Подойдя к ней, он начал быстро рассказывать, что через брата нашёл человека, который может помочь. Ника уже и забыла о разговоре, том самом, сказанном в минуту отчаяния, — он был погребён под слоями повседневного страха и усталости, как старая фотография под ворохом чужих писем. Кто бы мог подумать, что Сергей всё это время искал человека, который может убить дядю Лёшу. Он взял её за руку — его ладонь была горячей и чуть влажной от волнения — и, убеждая, что всё будет хорошо, повёл её на встречу с киллером.

Они пришли к старому обшарпанному дому, о котором ходила дурная слава. Дом стоял на окраине, косо и устало, словно дряхлый старик, который давно устал держаться на ногах, но не мог позволить себе упасть. Стены облупились до голого кирпича, окна были затянуты мутной плёнкой пыли и времени, а кое-где выбитые стёкла зияли тёмными провалами, будто пустые глазницы. В подъезде было ещё хуже. Всё серое, мрачное: лестничные марши, покрытые грязью и осколками штукатурки; по углам висела паутина — густая, многослойная, словно её ткали не один год, и пауки давно оставили это занятие, как бессмысленное в месте, где и без того было достаточно мёртвого запустения. Там очень плохо пахло — кислой затхлостью, мочой и чем-то ещё, чему Ника не хотела давать названия. Стены были изрезаны граффити и нецензурными надписями, будто кто-то пытался выместить на них всю свою злость и боль. Издалека доносились голоса — приглушённые, невнятные, они ползли по лестничной клетке, как шёпот из темноты, и от этого мурашки бежали по спине. Ника остановилась и прошептала:

— Может, не пойдём дальше? — Она съёжилась, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать внутри остатки мужества, которые и так таяли с каждой секундой.

— Пошли. — Сергей подтолкнул её, и они двинулись вперёд, и каждый шаг по скрипучим, просевшим ступеням отдавался в тишине гулким эхом.

В одной из квартир открылась дверь — с противным скрежетом, будто даже петли не хотели впускать их внутрь. К ним навстречу шёл невысокий, но коренастый мужчина: широкий в плечах, с короткой стрижкой и лицом, на котором застыло выражение спокойного равнодушия — такого, какое бывает у людей, видавших вещи похуже любого разговора. Его глаза были тёмными, внимательно-непроницаемыми, как два осколка обсидиана. Подойдя, он пожал руку Сергею — коротко, деловито, без лишних слов — и кивнул в сторону Ники. Сергей быстро «обрисовал» ситуацию, и его голос понизился до полушёпота. Ника боялась даже пошевелиться: она стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как холодный кирпич забирается сквозь одежду, впивается в кожу, словно напоминая — ты здесь, это по-настоящему, обратной дороги нет. Мужчина стоял и внимательно слушал Сергея, изредка кивая, и каждый его кивок ронял в Никину душу камень. Её страх нарастал всё больше — он поднимался откуда-то из живота, подкатывал к горлу, сжимал его, и дышать становилось всё труднее. Когда мужчины договорили, Сергей взял Нику за руку — её пальцы были ледяными — и пошагал к выходу.

Провожая Нику до дома, Сергей говорил, что скоро всё закончится, надо лишь чуть-чуть подождать. Его голос звучал убеждённо и тепло, он пытался перелить в неё свою уверенность, как переливают чай из полного стакана в пустой. Но Ника так не думала: на душе «скребли кошки» — тоскливо, тревожно, неотвязно, как скребётся под дверью брошенное животное. Плохое предчувствие её не покидало, оно шло рядом, как тень, и с каждым шагом становилось всё плотнее и тяжелее.

Предчувствие не обмануло Веронику. Зайдя в квартиру, Ника услышала крик матери — резкий, надрывный, пропитанный страхом, он пронзил тишину подъезда, как нож. Ника кинулась в комнату. Алексей тряс её за плечи, что-то орал невнятное — его лицо было красным, перекошенным, вены на лбу вздулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Пена выступила в уголках рта, и от него несло перегаром так густо, что воздух в комнате стал тяжёлым, липким, непроходимым. Не зная, как это прекратить, Ника схватила первое, что подвернулось ей под руку, и со всей силы ударила его по голове. В этот миг время замедлилось: она видела, как предмет летит, как лицо Алексея меняет выражение — злость сменяется удивлением, удивление — пустотой. Он рухнул на пол. Тело ударилось о линолеум с глухим, влажным звуком, и в комнате повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно потрогать.

Дальше всё происходило как в бреду. Приехала полиция — мигалки красно-синими вспышками били в окна, превращая комнату в неровный, пульсирующий кошмар. Составляли протокол, кто-то что-то спрашивал, кто-то что-то записывал, слова теряли смысл, превращаясь в бессмысленный, монотонный гул. Вызвали скорую — носилки, белые халаты, деловитая суета. Алексея увезли в больницу с черепно-мозговой травмой. Все разъехались ближе к ночи, и квартира опустела, выхоложенная, будто из неё выкачали весь воздух. Ника долго не могла уснуть, обдумывая, что делать дальше: «Может, я погорячилась? Хочу отменить киллера, но не знаю как!» Мысли метались в голове, как пойманные птицы, налетая на стены и друг на друга, не находя выхода. Она уснула только под утро, когда за окном небо начало светлеть — медленно, нехотя, будто и оно не хотело начинать этот новый день.

Утром Ника не хотела вставать, у неё дико болела голова — тупая, давящая боль, словно кто-то надел на череп слишком тесный обруч и медленно затягивал. Зазвонил телефон — резкий, пронзительный звук ворвался в вату сна, как нож. Неохотно она ответила. На том конце провода был Сергей. Он сказал, что того мужчину посадили за пьяную драку и что будет дальше, непонятно, — так что киллер отменяется. Он попрощался, и послышались гудки — короткие, монотонные, равнодушные. Ника сидела на кровати и смотрела в стену. Гудки звучали, а она не могла пошевелиться — то ли от облегчения, то ли от разочарования, то ли от усталости различать, что правильно, а что нет. Мир за окном продолжал жить: где-то проехала машина, где-то залаяла собака, где-то засмеялся ребёнок. А Ника сидела и думала: она снова осталась один на один со своей жизнью, и эта жизнь никуда не делась — она ждала её, терпеливая и безжалостная.