Мой падший ангел

Он обхватил Нику одной рукой за плечи, другой — за бедро и спросил хриплым и томным голосом:

— Ты готова?

— Давно готова, — промурлыкала она, и в этих словах была не просто готовность, а полное, безоговорочное доверие.

Он вошёл в неё и одновременно расправил крылья — огромные, чёрные, с едва уловимым фиолетовым отливом, будто в них пряталась сама ночь. Он вознёс её до небес в прямом и переносном смысле. Её стоны становились всё громче, его дыхание — более хриплым, и в этой какофонии звуков рождалось что‑то новое, живое, настоящее. Перевернувшись, она оказалась сверху. Ника откинула голову, и Рин медленно приподнимал и опускал её, с каждым разом ускоряясь, будто пытался поймать ритм, который был старше их обоих.

Достигнув пика, она почувствовала, как сотни иголочек пронзили её тело, а потом по коже стало разливаться тепло и дрожь, такие сильные, что казалось, она растворяется в этом ощущении. Почти в унисон он запрокинул голову и громко застонал, и этот звук был похож на крик птицы, взмывающей в небо.

И вдруг они на огромной скорости полетели навстречу земле. Ветер свистел в ушах, холодный и безжалостный, а земля стремительно приближалась, огромная, равнодушная, готовая принять их в свои объятия. Поняв, что они падают, Ника позвала его:

— Рин! Рин!

Он открыл глаза, обняв её крепче, будто хотел защитить даже от самой гравитации. Набрал высоту, а потом молниеносно они очутились в её кровати — так быстро, что реальность едва успела заметить их исчезновение и возвращение. Лежа в объятиях друг друга, они наслаждались моментом — тем самым редким, драгоценным мгновением, когда время замирает, позволяя просто быть. Моментом, который подарила им судьба, словно извиняясь за все предыдущие годы боли.

***

Прошло два года. Время текло, сплетая дни в одну гладкую, почти счастливую ленту. Ника была счастлива — по‑настоящему, глубоко, так, что даже в пасмурные дни внутри у неё будто загорался маленький тёплый огонёк. Рин не переставал её удивлять: то принесёт какую‑нибудь смешную безделушку — старинную пуговицу, крошечную фигурку из потемневшей бронзы, камешек с прожилками, похожими на молнии, — то расскажет историю, от которой хотелось смеяться до слёз или плакать от красоты. Он развлекал её разговорами, и в этих разговорах было столько жизни, столько оттенков, что Ника забывала обо всём на свете.

Она до сих пор не могла поверить, что такой заботливый, добрый парень на самом деле падший ангел, служитель тьмы. Иногда, глядя на него, она пыталась разглядеть в нём эту тьму — холод, безжалостность, ту самую силу, о которой он когда‑то говорил, — но видела только свет: в его улыбке, в том, как он смотрел на неё, будто она — самое важное, что есть в этом мире.

Сегодня он появился особенно загадочным, сиял ярче солнца, и от этого света в комнате становилось теплее, даже воздух будто звенел от предвкушения чего‑то хорошего.

— Знаешь, какой сегодня день? — загадочно спросил он, и глаза его блестели, как у мальчишки, который придумал грандиозный сюрприз и едва сдерживает восторг.

— Какой? — с интересом спросила она, чувствуя, как внутри всё замирает в ожидании чуда.

— Сегодня два года с нашей первой встречи! — многозначительно заявил Рин, и в этом «два года» было столько смысла, что у Ники на мгновение перехватило дыхание. — Я хотел сделать тебе по‑настоящему хороший подарок. Долго думал и… в общем, думаю, ты будешь рада. — Он замолчал, но так и ничего не подарил, и Ника на секунду растерялась, будто её подвели к двери, распахнули её, а за ней оказалась пустота. — Возьми трубку! — сказал Рин.

Ника взяла телефон, не зная, что с ним делать. Экран был тёмным, привычным, обыденным — и вдруг он зазвонил, резко, настойчиво, вырывая её из этого странного ожидания. Звонила мама.

— Да, — насторожилась Ника, и в этом коротком слове прозвучало столько осторожности, будто она боялась спугнуть хрупкое счастье.

— Здравствуй, доченька! — голос мамы был счастливым, лёгким, почти звенящим, как весенний ручей.

— Здравствуй. Что‑то случилось? — с недоверием спросила Ника, потому что счастье в мамином голосе звучало непривычно, почти подозрительно.

— Случилось! Я встретила Михаила! Мы поговорили и решили начать всё сначала. Мы снова сошлись! — по голосу мама светилась от счастья, и это сияние каким‑то чудом дотягивалось даже через трубку. — А ты как?

— У меня всё хорошо, — сухо ответила она, и эти слова прозвучали как щит, который она невольно выставила перед собой.

Они поболтали немного, о пустяках, о погоде, о каких‑то бытовых мелочах, и попрощались.

— Ну как тебе подарок? — Рин улыбался, и в его улыбке было столько надежды, что Ника не смогла сдержать ответной улыбки.

— Спасибо тебе! — она обняла его и поцеловала, прижимаясь к нему так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если она ослабит хватку. — Я люблю тебя и хочу быть всегда с тобой. Если хочешь, я стану ангелом тьмы, лишь бы всегда быть с тобой.

Весь день они провели вместе. Разговаривали, обнимались, целовались, и даже играли, как дети, бегая друг за другом по квартире, смеясь так громко, что, наверное, слышали соседи. В эти моменты тьма казалась не страшной, а просто другой стороной света, и Ника была готова принять её, лишь бы не терять его.

Но вечером он ушёл. Рин никогда не оставался надолго. Как только он уходил, Ника сразу начинала скучать, считать минуты до новой встречи, прислушиваться к тишине, которая становилась слишком громкой без его голоса.

Ночь тянулась медленно, как густая смола, застывающая каплями времени. Ника просыпалась от кошмаров, каждый раз с одним и тем же чувством — будто она выныривает из ледяной воды, задыхаясь и дрожа. Засыпала, и один и тот же сон продолжался с того момента, на котором обрывался.

«Ника брела по тёмной пещере, всюду была кровь и огонь, и воздух был тяжёлым, пропитанным гарью и страхом. Блуждая по закоулкам, она что‑то искала, сама не зная что. Вероника обходила поворот за поворотом, и каждый новый коридор был похож на предыдущий, будто лабиринт издевался над ней. Наконец она нашла нужный. В небольшом закутке, весь в цепях, стоял Рин. Цепи обвивали его тело, впивались в кожу, но он не стонал, не кричал — только смотрел на неё с такой бесконечной нежностью, что от этого становилось ещё страшнее.

— Я люблю тебя, верь в это. Люблю, только верь. Я никогда тебя не предам, никогда! — повторял он, и слова его звучали как заклинание, как последняя защита от всего зла мира».

Проснувшись утром, она не находила себе места. С нетерпением ждала Рина, всматривалась в каждый шорох, в каждую тень, надеясь, что вот сейчас он появится. Но его всё не было. День подходил к концу, солнце садилось, окрашивая небо в тяжёлые, багровые тона, а он так и не пришёл. Ника долго не ложилась спать, всё ещё надеясь, что дверь откроется, и он войдёт, как всегда, с какой‑нибудь нелепой историей или смешной безделушкой. Но ночь взяла верх, накрыла город тёмным покрывалом, и сон повторился.

— Рин, где же ты? — проснувшись, она была готова на что угодно, лишь бы узнать, что с ним, лишь бы услышать его голос.

Не в силах что‑то придумать, Ника металась по квартире, пытаясь хоть чем‑то себя занять. Из рук всё валилось: чашка выскользнула и разбилась с резким, жалобным звоном, осколки разлетелись по полу, как маленькие зеркала, в которых отражалась её растерянность. Она сломала несколько статуэток, даже не заметив, как они упали. Плакала, кричала — всё было бессмысленно, слова рассыпались в воздухе, не находя адресата.

Вечером появился Рин, как ни в чём не бывало, будто и не было этих мучительных часов ожидания.

— Где ты был? — она кинулась к нему в объятия, и в этом порыве было столько боли и облегчения, что он, казалось, должен был почувствовать её каждой клеточкой.

— Были небольшие проблемы, но не волнуйся, я их решил, — он говорил спокойно, почти буднично, как будто речь шла о забытых ключах или пролитом кофе. — Прости, но там не ловит телефон. — Рин заключил её в объятия и жадно поцеловал, будто хотел стереть из её памяти эти часы одиночества. — Уже поздно, я приду завтра, — и растаял в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое мерцание и едва уловимый запах озона.

— Что это было? — сказала она самой себе, оглядываясь по сторонам, будто надеялась найти ответ в привычных очертаниях комнаты.

Ника немного успокоилась, решила поужинать, но еда казалась безвкусной, как пепел. На секунду ей показалось, что сквозь неё кто‑то прошёл — лёгкий холодок пробежал по коже, а потом сменился едва уловимым теплом, знакомым, родным, как прикосновение любимого человека.

Утром Рин не заставил себя долго ждать.

— Ну вот, я уладил все свои дела. Чем займёмся? — он лучезарно улыбнулся, и эта улыбка была такой привычной, такой родной, что Ника на мгновение поверила, что всё хорошо.

— Не знаю, предлагай, — она пристально посмотрела на него, пытаясь разглядеть за этой улыбкой что‑то ещё, что‑то настоящее.

— Может, проведём этот день дома? Я соскучился, — Рин подошёл к ней вплотную, и от него пахло не озоном и ветром, а чем‑то обыденным, почти человеческим — кофе и дождём.

— Что с тобой не так? — Ника отстранилась, чувствуя, как по коже пробегает неприятный холодок, не от ветра, а от чего‑то гораздо более страшного.

— Всё нормально, это всё тот же я, — он раскинул руки, показывая себя, будто приглашал её убедиться, что он настоящий.

— Ты холоден, — она отошла ещё дальше, и расстояние между ними становилось не просто физическим, а каким‑то вселенским.

— Ладно, хорошо, — Аарин вальяжно пересёк комнату и сел на диван, и в этой небрежности было столько чужой, незнакомой силы, что у Ники защемило сердце. — Всё это время я притворялся. Ты должна была согласиться перейти на тёмную сторону, и ты это сделала. Теперь я могу быть сам собой. Надоело изображать влюблённого придурка, — его взгляд был пронзительно холодным, как лезвие, которое режет не кожу, а душу.

Ника не могла поверить его словам. Они звучали как чужой язык, как бред, который пытаются выдать за правду.

— Это не может быть правдой, — она пыталась достучаться до него, до того Рина, которого знала. — Тебе запретили быть со мной? Ты не можешь так думать, — она вглядывалась в него, пытаясь найти хоть что‑то родное, хоть искру того тепла, которое всегда жило в его глазах.

— Нет, — сухо ответил он. — Принимай меня таким, какой я есть, настоящим.

— Но это не ты! — на её глаза наворачивались слёзы, горячие, горькие, обжигающие щёки. — Ты не такой, ты добрый, нежный, заботливый.

— Хватит! — Рин резко оборвал её, и в этом крике не было ни боли, ни сожаления — только раздражение, как будто её чувства были для него назойливой мухой. — Меня сейчас стошнит.

— Уходи, я не хочу продолжать этот разговор, — собрав волю в кулак, заявила она злобно, но в этом гневе пряталась такая беззащитная боль, что он должен был её увидеть.

— Ладно, ухожу. А ты подумай. Ты не в первый раз злишься, — он ушёл, и тишина, которая осталась после него, была не спокойной, а звенящей, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Она рухнула на колени и горько разрыдалась, и слёзы лились не просто из глаз, а из самой глубины души, из тех мест, куда никто никогда не заглядывал.

— Это не может быть он, — Ника говорила сама с собой, пытаясь успокоиться, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Рин не мог меня предать. Он не такой. — Она снова ощутила едва заметное прикосновение, лёгкое, как крыло бабочки. — Кто здесь? Рин, это ты? Если не хочешь извиниться, тогда уходи.

Вытерев слёзы, она начала ходить по комнате, меряя её шагами, будто пыталась убежать от самой себя. Ей что‑то не давало покоя, но что? В голове крутились обрывки фраз, снов, прикосновений, и из них никак не складывалась цельная картина. Ника просидела всю ночь, смотря в одну точку, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Не найдя ответа, она решила ещё раз поговорить с Рином.

— Рин. Рин! — звала она, и голос её звучал в тишине квартиры, как крик в пустой пещере.

Он не появился, хотя раньше всегда приходил, стоило ей только подумать о нём. На уровне чувств она ощущала его присутствие, как едва уловимую вибрацию воздуха, но не видела. К вечеру Рин всё же пришёл.

— Привет, успокоилась? — он был всё так же холоден, и эта холодность пробиралась под кожу, заставляя сжиматься от неприятного предчувствия.

— Немного. Скажи мне только одно: если ты играл, зачем сделал мне такой подарок? — она с нетерпением ждала ответа, цепляясь за эту деталь, как за последнюю ниточку, связывающую её с тем, прежним Рином.

Вместо ответа он просто пожал плечами. Она не отступала.

— Просто ответь: зачем?

— Для меня это был пустяк. Я дарил тебе много безделушек. Одной больше, одной меньше — какая разница?

— Уходи. Я не могу тебя таким видеть, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше боли, чем в любом крике.

— Ну ладно, — он вдруг заговорил ласковым голосом, подошёл и обнял её нежно, так, как обнимал раньше, и на мгновение ей показалось, что всё вернулось. — Я буду таким, как ты захочешь.

Она начала таять в его объятиях, но странное чувство не покидало её — как будто она прижималась не к живому человеку, а к прекрасно сделанной копии, в которой не хватало самой важной детали.

— Я хочу побыть одна, — Ника отошла и села на диван, подтянув к себе ноги и обняв колени, словно пыталась стать меньше, незаметнее, чтобы боль не могла её найти.

Он пожал плечами и исчез, растворившись в воздухе, как утренний туман. Она осталась одна, в комнате, залитой тусклым вечерним светом, и погрузилась в размышления.

«Последняя фраза была сказана с нежностью. Тогда что не так? Сон: „Верь в любовь, только верь!“ Тень, присутствующая дома. Одной безделушкой больше, меньше… больше, меньше… безделушкой… Безделушкой!» — слова кружились в голове, сталкиваясь и рассыпаясь, пока вдруг не сложились в одну страшную, но единственно возможную картину.

— Это не он! — она вскочила и произнесла вслух, и звук собственного голоса в пустой комнате прозвучал как приговор. — Это не он, — произнесла по буквам, пытаясь убедить себя, заставить поверить в эту правду, какой бы страшной она ни была. — С нетерпением буду ждать встречи, — пытаясь обуздать бурю эмоций, она отправилась спать, но сон не шёл. Она ворочалась всю ночь, прислушиваясь к тишине, к каждому шороху, к каждому вздоху ветра за окном. Где же настоящий Рин? Что с ним?

Заснула Ника лишь под утро, когда первые солнечные лучи уже щекотали её лицо, обещая новый день. Комната была залита солнечным светом, и в этом свете всё казалось не таким страшным, не таким безнадёжным. Ника не выспалась, но всё равно встала с постели с единственной мыслью: сегодня она узнает, где Рин и кто последние дни приходит вместо него.