Мой падший ангел

***

Прошло две недели, и день выписки Алексея висел над домом, как тяжёлая, свинцовая туча, из которой вот‑вот хлынет ливень. Ника переживала: он снова придёт к ним — и станет ещё хуже. Так и случилось.

Так как Ника была против этого союза, а дядя Лёша комфортно устроился и не хотел ничего менять, он откровенно стал выживать Нику из её собственного дома, прикладывая для этого все усилия. Ему не нравилось всё: она не так ходит — её шаги звучали для него как назойливый стук дятла по стеклу; не так смотрит — будто в этом взгляде таилась насмешка; не то делает — любое её движение становилось поводом для упрёка. Он постоянно оскорблял и придирался, и каждое его слово падало на плечи Ники, как камешек, постепенно превращаясь в неподъемную груду. Часто намекал, что у неё есть бабушка по маминой линии — очень старенькая, ей нужна помощь: «Пожила бы с ней, поухаживала, приглядела». В этих словах не было заботы — только холодный расчёт, желание убрать с глаз долой то, что раздражало.

Устав от постоянных придирок, от этой изматывающей войны за право просто быть в собственном доме, Ника всё‑таки переехала жить к бабушке. Дом бабушки был маленьким, тесным, но в нём пахло старыми книгами и тёплым хлебом, а тишина здесь не была зловещей — она была доброй, обволакивающей, словно мягкий плед. Именно в этот момент, когда Ника училась заново дышать, в её жизнь вошёл Андрей. Его появление было как первый луч солнца после долгой метели: негромкое, осторожное, но такое нужное. Первую неделю было тихо и спокойно — дни текли медленно, без надрыва, и в этом спокойствии Ника понемногу собирала себя по кусочкам.

Позже у Ники с мамой состоялся разговор — он был похож на беседу сквозь толстое, мутное стекло: слова доходили, но искажались, теряя тепло. Мама говорила, что Ника должна приходить со школы домой, убираться и готовить кушать: она работает и не успевает всё это сделать до прихода дяди Лёши, который чудом устроился на работу. У мамы была большая просьба: уходить до его прихода. Якобы, когда он видит Нику, у него портится настроение. В этих словах сквозила не забота о дочери, а желание сгладить углы, удержать хрупкий, ядовитый баланс. Ника согласилась — не потому, что была согласна, а потому, что устала спорить. К тому же она хотела забрать вещи, которые остались. Как выяснилось, вещей больше не было: он выкинул их в окно. От вида Никиных вещей у него тоже портилось настроение. И теперь на лестничной клетке валялись обрывки её прежней жизни: потрёпанный рюкзак, скомканная кофта, любимая тетрадь с рисунками — всё это выглядело жалким и беспомощным под серым небом.

В таком ритме прошло два года. Дни сливались в один длинный, выцветший узор. После школы Ника была «невидимой, бесплатной домработницей»: она скользила по квартире бесшумной тенью, вытирая пыль, нарезая овощи, прислушиваясь к каждому звуку за дверью, чтобы успеть исчезнуть до возвращения Алексея. Вечерами она гуляла с Андреем — и эти часы становились для неё глотком чистого воздуха. Они шли по улицам, где фонари зажигались, как маленькие маяки, и Андрей говорил что‑то простое, но такое важное: о том, как красиво отражается закат в лужах, о том, что у каждого дерева свой характер. Рядом с ним мир снова обретал краски, и Ника позволяла себе на время забыть, что где‑то есть другая реальность — та, где её не замечают, где она мешает просто своим существованием.

С Сергеем она лишь изредка созванивалась. Он с пониманием относился к её роману, но всё же иногда приходил в гости, чтобы убедиться в её благополучии. Его визиты были как проверка компаса: стрелка дёргалась, но возвращалась на север, и это давало надежду, что она ещё не потерялась окончательно.

Были и непредвиденные обстоятельства, когда приходилось бросать всё и бежать домой к маме — останавливать драки, которые происходили в любое время: днём, когда город шумел и спешил, вечером, когда зажигались окна, а иногда даже ночью, когда тишина должна была принадлежать сну. Ника врывалась в квартиру, кричала, пыталась встать между ними, хватала Алексея за руку, умоляла остановиться. И каждый раз внутри что‑то надрывалось, как старая струна.

Единственное, что не давало ей опустить руки, — любовь Андрея. В его глазах она видела себя не тенью, не проблемой, а живой, настоящей девушкой, у которой есть мечты и страхи, и всё это имеет значение. Но ничего нет вечного: его любовь закончилась так же, как всё хорошее в её жизни, — не с грохотом, а тихо, почти незаметно, как гаснет свеча от лёгкого сквозняка. Сначала он стал реже звонить, потом встречи стали короче, а потом в его словах появилась неловкость, будто он боялся задеть её чем‑то, даже своим присутствием. И однажды он сказал, что им лучше побыть порознь, что он запутался, что ему нужно время. Ника кивнула, не проронив ни слезинки, потому что слёзы уже кончились. Она улыбнулась ему на прощание — улыбкой, которая стоила дороже любых слёз, — и пошла прочь, чувствуя, как пустеет мир вокруг.

Глава 2

Ника была «раздавлена» — словно кто‑то взял и вынул из неё опору, оставив только хрупкий каркас, который вот‑вот рассыплется от любого резкого движения. Несколько дней она плакала — тихо, без всхлипов, так, что слёзы просто катились по щекам, не находя выхода, и падали на скомканное одеяло, оставляя на нём тёмные, неровные пятна. В эти дни комната казалась ей чужой: стены будто сдвинулись ближе, потолок навис низко, давя на виски, а воздух стал густым, как сироп, и дышать было тяжело.

Но потом, когда слёзы кончились и в груди осталась только тупая, ноющая пустота, Ника решила бороться за своё счастье. Не потому, что верила в победу, а потому, что не могла просто сидеть и смотреть, как всё рушится. Она разговаривала с мамой Андрея — говорила сбивчиво, горячо, цепляясь за каждую фразу, будто в словах можно было удержать ускользающую любовь. Потом ругалась с его новой девушкой — и в этих ссорах не было ни достоинства, ни смысла, только горькая, царапающая обида, которая заставляла голос срываться на крик. Но всё было бессмысленно: чужие слова скользили мимо, не задевая ничьей души, и возвращались к ней пустым эхом.

Тогда она не придумала ничего лучше, как приворожить Андрея. В её отчаянии это казалось последней ниточкой, за которую можно ухватиться. Ника перепробовала разные способы: на крови — когда капля падала в воду, и она смотрела, как расплывается алое пятно, будто растворялась и её надежда; простые заговоры — шептала их в темноте, чувствуя себя одновременно смешной и страшной, чужой самой себе. Она искала ответы в старых тетрадях, в полустёртых записях, в обрывках чужих историй, где любовь подчинялась словам и ритуалам. Но видимого эффекта не было: дни шли, Андрей не возвращался, и даже тишина вокруг не становилась теплее.

Однажды, когда отчаяние накатило особенно сильно, в сердцах Ника сказала: «Не со мной — так ни с кем». Слова вырвались сами, грубо, резко, как удар, и повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. И в этот момент что‑то случилось: на душе стало легче, будто с плеч свалился камень, который она носила неделями. Боль не исчезла совсем, но начала отступать, размываться, как след на мокром песке под набежавшей волной. Она вдруг поняла, что не хочет больше цепляться за то, что ушло, не хочет выпрашивать крупицы чужого внимания.

Постепенно забываться стало не только горе, но и надежда на возвращение прошлого — и это было одновременно горько и освобождающе. Единственное, что осталось на память от этих отношений, — стих, написанный в порыве злости. Он лежал в ящике стола, исписанный неровным почерком, с перечёркнутыми строками и внезапными восклицательными знаками, будто каждая буква была криком. В нём не было изящества, но была правда — сырая, колючая, обжигающая. И иногда, когда становилось особенно тяжело, Ника доставала его, перечитывала и понимала: даже злость может стать ступенькой, по которой можно выбраться из темноты.

Я тебя почти забыла,

В сердце от любви осталась только месть!

Я хочу, чтоб упал ты в ноги ко мне

И стал умалять вернуться.

Я посмотрю на тебя

И скажу с наслаждением:

- Я любила тебя, а ты издевался!

То ручкой поманишь,

То оттолкнешь.

А теперь страдай, как я страдала!

И смотри мне в след, как я уйду!

Ведь к тебе я уже не вернусь!

Вот так я скажу, развернусь и уйду.

***

Вскоре заболела бабушка. Дни и ночи слились для Ники в один бесконечный, выматывающий ритм: накормить, переодеть, дать таблетки строго по часам, следить за каждым вздохом, ловить в нём надежду или страх. Бывали и совсем бессонные ночи, когда бабушке становилось совсем плохо: тогда Ника сидела у её постели, вглядываясь в изрезанное морщинами лицо, и шептала что‑то успокаивающее — не столько для бабушки, сколько для себя, чтобы голос не дал ей провалиться в бездну паники. В эти часы тишина квартиры становилась почти осязаемой — она давила на уши, звенела в висках, и каждый шорох казался предвестником беды.

Гулять было некогда, и Андрей постепенно стёрся из памяти — не сразу, а как выцветает фотография на солнце: сначала тускнеют краски, потом расплываются черты, и в конце концов остаётся лишь смутный контур, по которому уже не узнать прежнего образа. Вероника, как никогда, нуждалась в поддержке Сергея, но его забрали в армию, и даже редкие письма приходили будто из другого мира — спокойного, далёкого, где нет ни боли, ни отчаяния, ни бессонных ночей. Через три месяца бабушки не стало.

Ника тяжело переживала потерю: похороны прошли как в густом тумане, звуки доносились будто сквозь вату, лица расплывались, и только холод ветра по-настоящему ощущался — резкий, пробирающий до костей. После похорон ей не хотелось возвращаться в квартиру бабушки: там всё ещё витал её запах — лёгкий аромат лаванды и старой бумаги, и каждая вещь напоминала о ней. Но и идти к маме было страшно. Впервые за два года она встретилась лицом к лицу с Алексеем. Он всё так же ненавидел Нику — в его взгляде не появилось ни капли сочувствия, только привычная, въевшаяся в черты лица неприязнь, будто само её присутствие было для него оскорблением.

Близилась ночь, Ника легла спать, но уснуть ей не удалось. На кухне дядя Лёша выяснял отношения с матерью, и их голоса проникали в комнату, как холодный сквозняк под дверь.

— Что она тут делает? — с негодованием орал дядя Лёша. — Пусть идёт в ту квартиру!

— Она не хочет туда возвращаться, ей жутко находиться там одной, — пыталась успокоить его мама, и в её голосе слышалась усталость, смешанная с мольбой.

— Мне всё равно, пусть уходит, — злобно шипел он.

— Я не могу выгнать её на улицу, — мама не оставляла попыток уговорить его, но слова звучали всё тише, будто она сама не верила в их силу.

Но Алексей был непреклонен. Ника молча встала, оделась и ушла. В бабушкину квартиру идти не хотелось — там было грустно и немного страшно, тишина казалась слишком громкой, а тени в углах — слишком длинными. Она просто бродила по дворам, пока ночь не стала густой и тяжёлой, словно пропитанной холодом. Спустя пару часов всё же решилась.

Ника зашла в квартиру бабушки и начала собирать её вещи. Она прошла по комнатам, присела на кровать, которая принадлежала старушке, и медленно провела рукой по пледу, которым была застелена кровать. Ткань была чуть жёсткой от времени, но всё ещё хранила тепло, и этот жест стал для Ники прощанием — тихим, без слов. Она ощутила, как кто‑то сел рядом и приобнял её за плечи — лёгкое, едва уловимое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки. Ника резко обернулась, но никого не увидела. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают часы на кухне, отсчитывая секунды, которые уже никому не были нужны.

Подойдя к серванту, она взяла в руки фотографию бабушки и долго всматривалась в любимое лицо. В этих чертах было столько спокойствия, столько тихой силы, что на мгновение боль стала чуть тише. Сложив остатки вещей в коробку, Ника понесла её в кладовку. Остановившись у двери, в последний раз оглядела квартиру, глубоко вздохнув, будто хотела вдохнуть и унести с собой этот воздух, этот свет, эту память. Она поставила коробку на полку, и звук дерева, коснувшегося дерева, прозвучал в тишине как финальная нота.

Утром её разбудил телефон.

— Да, — ответила Ника, голос звучал хрипло, будто она ещё не проснулась до конца.

— Привет, мы можем встретиться? — неуверенным голосом сказал Андрей.

Ника согласилась — не потому, что хотела его видеть, а потому, что не знала, что ей делать. Спустя полчаса Андрей появился в том дворике, где они договорились встретиться. Увидев её, он приостановился, немного помялся на одном месте, потом двинулся дальше. Видно было, что он хочет что‑то сказать, но не знает, как начать: его плечи были напряжены, а взгляд скользил по земле, избегая её глаз.

— Ну… я тебя слушаю, — начала разговор Ника, и в её голосе не было ни злости, ни обиды — только усталость, тяжёлая и глубокая.

— Я… я долго думал. Может… попробуем, ну… всё начать с начала? — его голос дрожал, он кое‑как закончил фразу, и в этой дрожи было что‑то жалкое.

Его слова удивили Нику. Повисла пауза, густая и неловкая, в которой крутились десятки мыслей, сталкиваясь и рассыпаясь.

— Зачем? — единственное, что смогла выдавить Ника, взглянув ему в глаза. В них она не увидела ничего, что могло бы оправдать всё, что было.

— Нуууу… мы же любим друг друга, — он казался растерянным, и это только усиливало горечь.

— Любим? Что за вздор? — в её голосе звучали нотки удивления и насмешки. — Где ты был со своей любовью, когда я бегала за тобой? Когда просила тебя вернуться ко мне? Когда мне было плохо? Где? — она практически перешла на крик, и слова вылетали, как осколки, острые и безжалостные.

— Я не знаю, что тебе ответить, — он опустил голову, и в этот момент стал казаться ей чужим.

— А где твоя новая «любовь»? — с издёвкой спросила Ника.

— Она пропала, никто не знает где она, — он пожал плечами, и этот жест был настолько безразличным, что боль вспыхнула с новой силой.

Его слова повергли её в замешательство. Помолчав немного, Вероника ответила:

— Ничего у нас не получится. Я тебе больше не верю. Где гарантия, что завтра не появится ещё одна девка и ты не бросишь меня снова? — она вопросительно посмотрела на него, и в этом взгляде не было мольбы — только горькое понимание.

Андрей воодушевился и залепетал:

— Я даю тебе слово, — он присел перед ней на корточки и взял её за руку. — Больше никаких девок, я буду только с тобой, обещааааю, — игриво закончил Андрей, но эта игривость прозвучала фальшиво, как смех на похоронах.

— Нет, — резко ответила она и выдернула свою руку.

— Но… Но… почему? — он в недоумении смотрел на Нику, будто не мог поверить, что его слова больше ничего не значат.

— Твоё слово больше ничего не стоит! Я хочу начать новую жизнь, с чистого листа. Тебе в ней нет места, — она встала и пошла без оглядки, и каждый шаг отдавался внутри тихим, но уверенным эхом.

В душе Ника чувствовала себя победительницей — не потому, что причинила ему боль, а потому, что наконец‑то перестала цепляться за то, что давно рассыпалось в прах. Она брела по улицам города, любуясь цветами на клумбах: их благоухание лёгкий ветерок разносил по улочке, смешиваясь с запахом нагретого асфальта и далёкой выпечки. Деревья склонялись к ней навстречу, будто приветствовали её, и в их шелесте слышалось что‑то ободряющее. Вдыхая лёгкий аромат ванили, доносящийся из пекарни неподалёку, она чувствовала, как мир снова становится цветным. Её взор медленно блуждал по всему, что было вокруг: дома, машины, люди — она хотела запомнить всё, ведь для себя она приняла решение: «Завтра всё будет по‑другому». Школа закончилась, можно поступить в институт, найти работу и начать новую, столь долгожданную жизнь.

Её размышления прервал странный парень, стоящий на противоположной стороне дороги. Она увидела его мельком, пока шла: силуэт, одетый во всё чёрное, сливался с тенью дома, но взгляд его был таким пронзительным, что она невольно остановилась. Ей показалось, что в нём было что‑то притягивающее, загадочное и немного пугающее — как у человека, который знает то, чего не должны знать другие. В тот момент по её телу пробежала дрожь, холодная и острая, будто кто‑то провёл по спине ледяной иглой. Резко повернувшись, чтобы рассмотреть его получше, она увидела, что там уже никого не оказалось. Ника готова была поклясться, что там стоял парень, но улица была пуста, и только ветер гнал по асфальту обрывок газеты. Прокручивая в памяти момент, она снова видела этот силуэт, эти доли секунды, когда их взгляды, казалось, встретились.

Зайдя домой, она решила ещё немного поспать, так как ночью ей плохо спалось. Прилегла на диван и почти сразу провалилась в сон. Во сне она видела всё того же парня: высокий, спортивного телосложения, с чёрными, как смоль, волосами до плеч. Он был одет в чёрную обтягивающую тенниску, чёрные джинсы. Лицо его было удивительно красивым: смуглая кожа, ярко‑зелёные глаза — они смотрели серьёзно и даже грозно, притягивали и пугали одновременно. Слегка махнув рукой, он звал её к себе. Этот жест был таким уверенным, таким властным, что Ника сделала шаг вперёд, но тут же проснулась в поту, её бросало то в жар, то в холод. Сон был настолько реалистичен, что Нике было не по себе, будто она действительно стояла на пороге чего‑то неизведанного.

— Что за наваждение? — произнесла она вслух, и собственный голос прозвучал в пустой комнате как спасение.

Имея небольшие сбережения, которые остались от бабушки, Вероника взяла немного денег и пошла за продуктами. Неподалёку от дома был небольшой базарчик. К нему Ника и направилась. На удивление, было слишком людно: люди толкались, переговаривались, воздух был насыщен запахами рыбы, специй и свежих овощей, и от этого шума и суеты голова шла кругом. Она столкнулась с кем‑то плечом. Обернувшись, чтобы извиниться, увидела того парня из сна. Он стоял совсем близко, их взгляды встретились на долю секунды, и в его глазах мелькнуло что‑то знакомое, будто он тоже узнал её. Ника резко остановилась, но он уже скрылся в толпе, растворившись среди людей, как капля чернил в воде.

«Он меня преследует или я схожу с ума?» — подумала Ника, и эта мысль была такой пугающей, что она поспешила отогнать её. Убедив себя, что ей показалось, она вернулась к покупкам. Купив всё необходимое, приготовила незатейливый ужин. За трапезой строила планы на следующий день: подать документы в институт, найти работу. Слова крутились в голове, складываясь в осторожные, но твёрдые фразы, и от этого становилось чуть спокойнее.

Ника бродила по комнате в поисках какого‑нибудь занятия. У неё очень хорошо получалось мастерить небольшие поделки из всего, что попадётся под руку — бусины, лоскутки, старые пуговицы, кусочки дерева. Это было её хобби, тихий островок, где можно было собрать себя по кусочкам. Перебирая маленькие бусинки, чувствуя их гладкую поверхность кончиками пальцев, она замечала, как время летит незаметно, а тревога потихоньку отступает, растворяясь в монотонных движениях.

Приближалась ночь, она расстелила кровать и легла. Заснула Ника довольно быстро, убаюканная усталостью, но посреди ночи проснулась, будто её кто‑то толкнул. По центру комнаты стоял всё тот же парень. Он пристально смотрел на неё, и в этом взгляде было столько смысла, столько невысказанных слов, что у Ники перехватило дыхание. Она напугалась от неожиданности и зажмурилась, словно это могло стереть его из реальности. Набравшись храбрости, открыла глаза снова, желая спросить, что ему надо, но его уже не было. Комната была пуста, только лунный свет ложился на пол бледными полосами. Ей долго не спалось: периодически открывая глаза в надежде на его появление, но этого не произошло.

Утром Ника собиралась в институт, думала о произошедшем ночью: «Неужели я схожу с ума?», «Кто он?», «Как попал в квартиру?». Вопросы крутились в голове, натыкаясь друг на друга, но не находили ответов. Не найдя ни одного ответа, она отбросила эти мысли и продолжила собираться, стараясь сосредоточиться на простых, понятных вещах: надеть куртку, застегнуть молнию, взять сумку.

Выйдя из института, по дороге она накупила газет с объявлениями, зашла в ближайшее кафе, чтобы перекусить и почитать объявления. Ника заказала пиццу и апельсиновый сок. Принялась обзванивать все подходящие объявления — всё безрезультатно.

— Работа, где ты? — прошептала она в шутку, но в этой шутке была доля горькой правды.

Подошла официантка с заказом. Поставив тарелку на стол, она заговорила:

— Извините, — начала та. — Я слышала, как вы звонили. Вы ищете работу?

Ника кивнула, и в этом движении было столько надежды, что даже плечи расправились.

— Нашему кафе нужна официантка. Если хотите, поговорите с управляющей, — девушка махнула в сторону барной стойки, возле которой стояла красивая женщина в строгом сером костюме.

— Спасибо. Большое спасибо, — Ника расплылась в улыбке, и эта улыбка была такой искренней, что даже воздух вокруг стал чуть теплее. Она направилась к барной стойке.

Вероника поговорила с управляющей. Та оказалась добродушной женщиной с внимательными глазами и спокойной улыбкой. Нику приняли. Они договорились, что Ника приступит завтра. Попрощавшись, Вероника направилась к выходу, и в груди у неё разливалось непривычное чувство — лёгкость, смешанная с предвкушением.

Зазвонил телефон.

— Да? — ответила она на звонок.

Звонила соседка.

— Ты где? Ты нас топишь, — её голос был раздражённым, резким, как удар хлыста.

— Как? Бегу, скоро буду, — Ника повесила трубку и ускорила шаг, и радость, которая только что согревала, рассыпалась, как стеклянный шар, ударившийся о камень.

Она начала разговаривать сама с собой:

— Только этого мне не хватало. Можно подумать, у меня мало проблем.

Открыв дверь в квартиру, Ника смотрела на вытекающую воду из‑под двери ванной комнаты. Тонкие струйки уже превратились в поток, и пол блестел, отражая свет люстры, как тёмное зеркало. Быстро преодолев расстояние и зайдя в ванную, она увидела приличную струю, бьющую из трубы, — она хлестала, как маленький, но яростный фонтан, и от этого зрелища внутри всё сжалось.

— О нет! Трубу прорвало, — сказала она вслух в отчаянье, и её голос прозвучал жалко и беспомощно.

На пороге появилась соседка.

— Что стоишь? Делай что‑нибудь, — злобно говорила она, и в её глазах читалась не столько обида, сколько страх перед тем, что придётся разбираться с последствиями.

Перекрыв воду, Ника обратилась к соседке:

— Простите. Я сейчас всё уберу, не знаю, как так вышло.

— Что мне твоё «простите», — продолжала злиться женщина. — Надо ремонт вовремя делать. Ты испортила мне дорогие обои, я принесу тебе счёт за ремонт, — выговорившись, соседка ушла, оставив после себя запах духов и тяжёлое чувство вины.

Ника вызвала сантехника и стала убирать воду. Мокрая тряпка скользила по полу, собирая воду, которая казалась бесконечной. Через десять минут постучали в дверь. На пороге стоял парень из сна — тот самый, с чёрными волосами и зелёными глазами, только теперь он был в рабочей одежде, с инструментом в руках, и выглядел не как призрак, а как самый обычный человек.

— Сантехника вызывали? — с улыбкой спросил он, и эта улыбка была такой тёплой, что тревога на мгновение отступила.

— Да, — Ника растерялась, не зная, верить ли своим глазам. — Быстро вы.

— Это наша работа, — всё так же незатейливо ответил он, и в этих простых словах было столько обыденности, что реальность снова встала на место.

Ника проводила его в ванну, он занялся работой, и звук инструментов, стук, скрежет, приглушённые ругательства — всё это создавало странный, но успокаивающий фон. Она прошла на кухню, поставила чайник, и движения её были механическими, будто тело знало, что делать, даже если разум ещё не до конца проснулся.

В дверь опять постучали. Пришла соседка.

— Вот, — она протянула Нике листок бумаги. — Это сумма, которую ты мне должна за испорченные обои и потолок.

Соседка собралась уходить и уже на пороге добавила:

— Долго ждать я не буду, к понедельнику жду деньги.

Вернувшись на кухню и сев за стол, Ника расплакалась. Слезы катились по щекам, горячие и злые, и она не пыталась их вытирать. В этот момент зашёл сантехник.

— Принимай работу, — увидев, что Ника плачет, он присел напротив. — Что‑то случилось?

Ника молча протянула ему листок бумаги. Взглянув, от удивления у парня расширились глаза.

— Это что? — он с непониманием смотрел на неё.

— Это деньги, которые я должна соседке за испорченный ремонт, — сказала она, вытирая слёзы, и голос её дрожал.

— У неё что, квартира золотом обшита? — попытался развеселить её парень, и в этой попытке было столько искренности, что уголки губ Ники чуть дрогнули.