У Южного тропика

– Нет, Маш, «сеньора» тебе не подходит! – возразил Макс. – По мне, сеньора – это такая тетушка в летах, с солидным стажем. У тебя от нее если и есть что, так это не по годам развитый педантизм католички.

– А у тебя развитый не по годам агностицизм.

– Лучше уж, Маш, быть агностиком, чем верующим, как твой дядя Вал. Отдать в церковную копилку чек на десятку и пятерочку сдачи взять, это как в анекдоте про Березовского! Играть на богослужении церковную музыку на электрогитаре! Еще и в пении упражняться, ведь в другие места с таким голосом не берут. Разве можно к этому относиться серьезно? А обет безбрачия чего стоит!? Сколько извращений из-за него! А когда женитесь, откуда измены и разводы кругом?

– Это ты о папе моем? Он развелся, потому что падре стал! Отцом святым. А ты вообще двоих жен бросил! – Маня вложила ему в руки поднос с зеленью.

– Я не бросил. Мы развелись, причем очень достойно, – возразил Макс, отправляясь с подносом в беседку к Мите.

Такие у них с Маней возникали вдруг неровные столкновения – не подумайте, что у них были сплошные тишь и благодать. Но друг друга они любили. Анатомию их любви в двух словах не раскрыть, пусть каждый попробует препарировать свою собственную, если так любопытно.

В беседке Митя хлопотал над шураскейрой (грилем) и возбужденно говорил с кем-то по телефону. Он перешел на пиво, но и шкалик свой не убрал. – Кларисса! – объяснил жестом он. – Сегодня, Клара, не надо, завтра увидимся. Я позвоню, пока! Митя спрятал мобильник и протянул Максу полную стопку – За все хорошее!

– Не хочу, Мить, жарко.

– Никак нет, не жарко совсем! Мне что ж, без тебя в честь тебя тост говорить? Ты вроде здесь еще, с нами, хоть и правильный как апостол.

– Какой тост, Мить?

– Как какой, за тебя и за твой сухогруз в Итажаи! Разве не ты вчера «Муромца» загрузил?

– А откуда ты знаешь?

– Оттуда! – Митя похлопал себя по невидимому погону на левом плече, – получил информацию по закрытым каналам.

– Не мой сухогруз, Мить, не весь, моего там половина.

– Пусть так, но и это ж на сколько лимонов?!

– На много, Мить, но пить я сейчас не буду. Катер давай спускать и загорать.

– Да ладно, Макс, расслабься и не гони, смотри вон мясо какое. Посидеть надо, с чувством. А то дальше дела не пойдут, по себе знаю.

– А расслабиться и правда бы надо, – подумал Макс, – Чего гнать, вот и Маня мне так говорит, как с ними не согласиться. Действительно, забегался я с последней отгрузкой.

А толк в мясе Митя знал. Чему-то в этой гастрономии научил его Макс, а что-то он давно умел делать сам. Каре ягненка он готовил по собственному рецепту, а пиканью (бразильский рамп-стейк) – по инструкциям Макса. Так что шашлык получился отличный, и о несостоявшейся рыбалке с яхт-клубом они ни разу не упомянули. Пообедав, они уселись под зонтики у бассейна. Митя пил кайпироску (водка со льдом, лимоном и сахаром – прим.авт.), а Макс с Маней, словно их дачные соседи-веганы – холодный коксовый сок.

– Ты, Макс, стареешь! Совсем не пьешь, –забеспокоился снова Митя.

– Просто не хочется, Мить, нет желания. – Макс нырнул в бассейн, как обычно, вопреки многому, что принято у бразильцев. Так, например, многие из них считают, что купаться после обеда смертельно опасно, и учат этому своих детей с раннего возраста. Так же, как сочетать манго и молоко: от этого ведь легко умереть можно, пугают они друг друга. Макс всю жизнь ел здесь манго, запивая его молоком и закусывая кукурузными хлопьями, и ничего дурного с ним не случилось.

Ближе к закату волна улеглась, и они спустили катер на воду. Митя завел мотор, потом выключил и два раза проверил уровень масла.

– Долить надо, – наконец сказал он.

– Синтетического! –напомнил Макс, на всякий случай. С бразильцами он привык все и всех перепроверять. Это у него стало привычкой, если не чертой характера.

– Эх, Морозова! – скопировал Митя Ролана Быкова из известного сериала. – Не боись, у нас все как в аптеке. Насадку давай?

Пока Митя возился с мотором, Макс проверил оснастку на завтра. Все вроде бы было на месте. Еще в прошлый раз он привез специальный трос и прогулочный комплект для парасейлинга, и сейчас, по дороге на море, они с Маней решили, что испытания проведут завтра, в воскресенье: раз Митя здесь, зачем откладывать?

Дотошный, Митя наконец заметил новое оборудование.

– А это зачем? – кивнул он на Т-образную подвеску с перекладиной, крепежными лентами, пряжками и карабинами, начиная и сам догадываться. Макс кивнул головой на установленную загодя на корме лебедку со сложенной стрелой и закрученным тросом, и Митя окончательно понял, что затевалось на завтра вместо рыбалки.

– Так вот почему ты не пил! Решился-таки наконец! Ну давай, молодец, я поддерживаю. Летать я, сам понимаешь, не буду, вес у меня не тот, но на лебедке постою, а как же. Надо же твоей мечте крылья дать.

«Верный у меня все-таки друг!» – подумал про Митю Макс.

Тут он заметил фигуру, которой на их закрытом для посторонних пляже еще минуту назад не было. В лучах заходящего солнца в их сторону по песку энергично пробиралась девица. Закат золотил ее длинные волосы, а легкий бриз обдувал гибкую фигуру, облаченную в белое платье с цветами. Девица была на каблуках и кое-как тащила за собой непослушный розовый чемодан.

– Смотри, Мить, кто к нам пожаловал, – проговорил медленно Макс, указывая в сторону нарушительницы. Митя обернулся и замер от удивления.

– Кларисса!? – он с завидной прытью перескочил из лодки на берег. Сказалась моряцкая сноровка, приобретенная на Балтике лет двадцать назад. – Клара, ты что, – приветствовал нерадостно он, – я же тебе сказал не приезжать! Сказал, буду завтра. Что зря ноги бить?

– Я из дома ушла, – девица остановилась перевести дух. – Предки достали, в город не отпускают, делать нечего, вот я к вам и приехала.

Практичный Митя поцеловал ее в щеку и в лоб, заодно измерив возлюбленной температуру.

– Хорошо, давай, я тебе к Мане сейчас отведу, в порядок себя приведи, отдохни и на ужин спускайся. А мы с Максом тут с лодкой закончим. – Митя взял у нее чемодан и за руку повел в сторону лесенки наверх к дому.

Глава 7. Кларисса и небольшой экскурс в историю

Кларисса была девушка особенная. Огненная красавица. Полное имя – Нора Кларисса Кфури. Наполовину ливанка, а на другую – немка. Отец Клариссы, Жозе Пауло Кфури, приехал в Сан-Паулу с родителями из Бейрута трехлетним ребенком, а мать – Нора Хартвиг Акиро, арийка с голубыми, чуть раскосыми глазами родилась и выросла в прибранном и накрахмаленном немецком городе Блуменау в бразильском штате Санта-Катарина, куда после первой мировой войны перебралась из Японии семья ее будущего отца, впоследствии женившегося на Клариссиной бабушке, Маргарет Хартвиг, – светленькой Гретхен, тоже однажды переехавшей с родителями в Бразилию, но из Германии.

Подобно другим, более многочисленным этносам – португальцам, итальянцам и испанцам – немцы, ливанцы и японцы поселились в Бразилии в разные годы, но позже, в основном в XIX веке. Волны иммиграции шли неравномерно, причудливо формируя национальный состав страны, в котором диаспора бразильских ливанцев превысила, например, японскую втрое и в два раза – население самого Ливана.

Численность немецкой диаспоры достигает сегодня 12 млн человек, что делает ее, как и ливанскую, одной из крупнейших в Латинской Америке. В рамках проводимой в 1820-е годы «европеизации», правительство независимой Бразилии решило заселить малолюдные южные земли. Создание модели сельхозколоний в Риу-Гранди-ду-Сул с раздачей земель переселенцам положило начало массовому прибытию фермеров из германских государств. В течение долгого времени немецкие колонисты жили обособленно в южных штатах. Они сохраняли немецкие диалекты, издавали газеты на немецком языке и отмечали традиционные праздники. Город Помероде в штате Санта-Катарина до сих пор считается «самым немецким городом Бразилии», где большинство жителей понимают или говорят на немецком языке. Октоберфест в Блуменау считается вторым по величине в мире после мюнхенского. Присутствие лиц немецкого происхождения в бразильской элите – политической, военной, деловой и культурной – является весьма значительным. Исторически немецкие иммигранты и их потомки прошли путь от изолированных сельских общин до высших эшелонов власти. В Бразилии сформировалась устойчивая традиция, когда региональные лидеры немецкого происхождения из южных штатов выходят на федеральный уровень. Немецкие корни имели сразу несколько глав государства.

Что касается ливанских и японских эмигрантов в Бразилии, то их первым поколениям пришлось, как и многим другим, нелегко. Они с трудом адаптировались к незнакомой культуре и едва сводили концы с концами: занимались мелкой торговлей, ремесленничеством, держали продуктовые лавки, кафе и закусочные, выращивали картофель и клубнику, но, заработав, первым делом старались дать своим детям хорошее образование. Поэтому в наши дни ливанцев и японцев легко встретить среди политиков, банкиров, предпринимателей. Их часто можно увидеть на телевидении и в СМИ, на банкетах и приемах, в театрах, на концертах, фестивалях и других светских мероприятиях. Многие из них до сих пор содержат кафе и рестораны. Выходцы из Ливана и Японии сохраняют свои традиции и культуру. Одни исповедуют ислам и христианство, другие – буддизм и синтоизм. В бразильском обществе ливанская и японская диаспоры пользуются большим уважением и заметно влияют на жизнь других эмигрантских общин.

Иммиграция в Бразилию продолжается по сей день. Получить гражданство Бразильской Республики не так сложно, как у ее северных соседей по полушарию – США и Канады, которым, однако, во всем остальном бразильцы стараются подражать. К слову сказать, многим странам, привыкшим считать себя образцом демократии и уважения прав человека, стоило бы поучиться культурной и расовой терпимости у Бразилии, где белое, черное и цветное население давно слились в единую нацию, скрепленную общим языком Португалии.

Отец Клариссы, Жозе Пауло, или просто «Зе», тоже смог при поддержке родителей выучиться на коммерсанта и стал коммивояжером. По работе он исколесил всю страну. Нередко ему приходилось бывать в теплом Нордэсте – на северо-востоке Бразилии, где живут современные нордэстинцы – потомки голландцев и португальцев, смешавшихся с парду (метисами и мулатами) и этническими африканцами, впервые привезенными португальцами на плантации и рудники Бразилии в качестве рабов еще в XVI веке. Чаще, однако, молодой коммерсант ездил по трем самым прохладным и экономически развитым южным штатам, где в основном расселились выходцы с европейского континента: немцы, итальянцы, португальцы, поляки, русские, украинцы, австрийцы, швейцарцы, прибалты. Посещая Санта-Катарину, Зе Пауло приехал с презентацией в Блуменау, где встретил Нору. В этом уютном немецком городе они прожили после женитьбы около двадцати лет, родив сначала сына Жуку, а потом по очереди и двух дочерей, Клариссу и Ану.

Впоследствии Зе перешел на работу в банк и дослужился до директора филиала. Шесть лет назад его перевели с повышением в центральный офис в Сан-Паулу. К моменту переезда сын Жука, дипломированный пластический хирург с собственной практикой, отбыл повышать квалификацию в Милан, младшая дочь Ана поступила на медицинский факультет УСПи (Университет Сан-Паулу), а ее сестра Кларисса успела ни много ни мало победить в нескольких конкурсах красоты, сначала в родном Блуменау, потом в штате Санта-Катарина, а затем уже и в самом Рио. Фотографии высокой девушки с точеной фигурой и чуть раскосыми, голубыми как у матери, глазами, темноволосой и смуглой, как отец, мигом разошлись в сетях и на пару недель стали местной сенсацией. «А какие ресницы!» – писали о ней восхищенные пользователи. Не сомневаясь теперь, что действительно обладает эффектной внешностью, Кларисса, как и многие ее сверстницы – красавицы смешанных кровей, задумала по примеру знаменитой соотечественницы тоже немецких корней Жизели Каролины Бюндхем (по-бразильски – Жизели Бинчен) стать профессиональной фотомоделью. Продолжать учебу она, вопреки уговорам родителей, наотрез отказалась, и теперь, разослав свои фотографии по рекламным агентствам, занималась исключительно тем, что ездила на пробы и кастинги, снималась для известных журналов и бдительно следила за тем, чтобы никто и ничем не посягнул на ее личную свободу и независимость. В этом она видела залог исполнения ее амбициозного плана на жизнь: покорить своей редкостной красотой, вместившей строгие пропорции Запада и чувственные тайны Востока, сначала обе Америки, а потом и весь мир.

Глава 8. Продолжение главы 6 – купание и беседы вечером

– Я сейчас про Клару твою подумал, – громко сообщил Мите Макс, обернувшись от штурвала. Тот, проводив в дом Клариссу, чуть задержался: видимо, допить свой коктейль с лимоном. Верный товарищ Макса снова зашел в воду и грузно поднялся на борт по лесенке на корме.

– Думай не думай, а что-то с ней делать надо. Действительно паузу взять. Потом, Макс, об этом поговорим. Мне тут моя Оля звонила, я к ней съездить хочу. Макс одобрительно кивнул.

Они отвели «Настю» от берега. Макс выключил мотор и накрыл чехлом оснастку, а Митя бросил якорь. Поднявшись на нос лодки, Макс нырнул в теплую воду бухты, окрашенную закатом в мягкий оранжевый цвет. Митя спустился в воду тем же путем, что и поднялся. Волнение у причала почти улеглось. Каменная гряда волнореза заботливо укрыла от моря притихший залив – купайся себе спокойно и наслаждайся моментом. Двое парней и девушка с крайнего белого катера последовали их примеру и тоже по очереди нырнули в нагретую за день воду, но далеко от него не отплывали. Говорили между собой они негромко, что весьма необычно для ребят их возраста, да и вообще для бразильцев, любящих общаться эмоционально и во весь голос – так, будто на всех на них надели наушники с шумоизоляцией. Из большого смартфона на катере в воздух лилась милая песня Алмира Сатера «Шалана». Ее слова и мелодия были просты, проникновенны и гармоничны: Макс любил эту песню. «Вот какими должны быть и Бразилия, и весь мир!» – думал он, когда ее слышал.

Максим и Митя плыли по золотистой дорожке в сторону заходящего солнца, меж засыпающих яхт и катеров, чуть слышно плескавшихся в утихшей воде, и разговаривали о своем.

– Раньше, Мить, еще в институте, я часто плавал один – заплывал далеко в море, а там нырял за рапанами и потом продавал их на берегу, – неожиданно стал вспоминать Макс. – Однажды в Гаграх я решил доплыть до сигнального буя, километрах в полутора от берега. Любопытно было на него взглянуть, проверить реальную величину. Издали буй был хорошо виден, поэтому мне казалось, что вблизи он должен быть большим как автобус, который возил нас с приятелем Мишей на городской пляж. Миша больше любил загорать, а я в то время – плавать. Я поплыл один, плыл долго, а когда доплыл до буя, то увидел не такую уж и здоровую, но весьма некрасивую, неуклюжую, проржавевшую кеглю. Кегля была сшита из нескольких листов металла, окрашенных охрой поверх оранжевого, с красным фонариком наверху. Снизу ее облепляли мидии, мелкие ракушки и волосатые водоросли. Холодная и уродливая, кегля раскачивалась на воде и хлюпала. Мне стало противно цепляться за нее, чтобы передохнуть, и я сразу поплыл назад. На обратном пути плыл медленно и, широко открывая глаза, заглядывал вниз в воду. Хотелось понять, насколько было там глубоко. В какой-то момент я почувствовал, что подо мною пропасть и пустота, что до дна далеко, и мне стало страшно. Казалось, что я стою на краю обрыва. Голова закружилась, вода вдруг сделалась холодной и темной, по телу пошел неприятный озноб, и я не без труда вернулся на берег.

– С тех пор я далеко в море не плаваю. Голова кружится и мурашки по телу, лишь только вспомню, – закончил Макс.

– А я, – Митя наконец перевернулся со своих коротких саженок на спину, – после службы на флоте вернулся домой и устроился матросом на траулер-морозильник. Ходили, как водится, на треску. Какое там купание-загорание в Ялтах с Гаграми! Пока до места дойдешь, если не на вахте, так в каюте все больше и спишь. Как ни вылезешь до ветру на палубу – все время шторм и погода дрянь. Северные широты. А в шторм на палубе быть запрещается, смыть может. Но интересно, хоть какое-то развлечение! Смотришь, а впереди волна как стена встает, высотой с наши пятиэтажки в Мурманске. Думаешь, ну все, теперь конец. И зачем только сюда поднялся! Но нет, она судно подымет, окатит все с головы до ног, да и пройдет низом. Слава тебе, господи, думаешь, пронесло: сегодня умыли только, за это одно вам большое спасибо. Всем тем спасибо, кто в эту жизнь нас привел и ею управляет! Чертыхнешься, перекрестишься, и в кубрик скорей, для согрева еще принять и снова в койку. Был у нас на судне капитан, так его я видел лишь при отходе и по возвращении. Как он пил, так никто не пил. Говорили, что-то личное было. Потом списали его. Жизнь на море не мед. Был рад, что ушел. Поплыли обратно?

– Поплыли. Ты «Изоляцию» смотришь? Смешной сериал, только начался – перешел Макс на более легкую тему. – Там один чувак тоже несколько дней из подшофе не выходит и все с медицинской маской борется, то она у него слезет, то на одном ухе повиснет. А потом он вообще срывает ее прочь, так она его достала. Анекдот про противогаз знаешь?

– Эх, Макс, неизвестно еще, чем все это кончится, – не захотел слушать анекдот Митя. – Я тебе так скажу, бизнес встал и не движется. Но хвост все равно нужно торчком держать. Один ты у нас орел! А вот мне надо в церковь сходить.

– Ты только смотри, чтобы Клара не знала, – отфыркиваясь и смеясь, предупредил Митю Макс. – И зачем тебе вообще по девочкам в церковь ходить? Сам не мальчик уже, – сплюнул он в сторону. – Это я в том смысле, что Клара – девица что надо, избалованная только. Они же теперь наши соседи в поселке. Отец ее под домашний арест посадил, чтобы на танцы не бегала. Эпидемия как-никак. Вот и ты с ней работу разъяснительную проведи. Не время сейчас гулять. А так я не против видеть вас вместе, и ты это знаешь.

– Она говорит, только я один ее понимаю, – нащупал ногами дно Митя. – Моделью быть хочет, как Жизели Бинчен.

– Ловец ты жемчуга в мутной воде, – пошутил Макс, тоже вставая на дно. – А если честно, то надо тебе с Олей твоей помириться. Хотя, извини, не мое это дело.

Освеженные купанием, они вылезли на воды и поднялись в дом, а после душа спустились вниз, где их подруги уже сидели на веранде с бокалами «шардоне», что-то жуя и обсуждая Клариссин приезд и ситуацию в городе и стране. Соседи, как и ребята на катере в бухте, тоже включили у себя негромкую, спокойную музыку. «Может, это от пандемии все так странно притихли?!» – подумал Макс. Маня, извинившись перед Клариссой, отошла, чтобы поставить балладу «Качингеле» про любовь и лунный свет: «Lua vai iluminar os pensamentos dela…» «Удивительный сегодня вечер, да и только», – подумал Макс.

Гармонию нарушила Кларисса, решившая продолжить беседу.

– А в кондоминиуме у нас не бардак! Теперь и в субботу стройка шумит! Этот новый сосед, зампрефекта, – известный жулик, пробу на нем негде ставить! Дом деньгами набил, никуда уже больше не лезут – теперь сейф для них под землей строит. На «ламборгини» по выходным разъезжает, в маечке-безрукавке, чтоб мускулы всем показать, а ведь за сорок давно, совсем старик! Но нет, все под рэпера косит. Волосы красит, думает, что не видно. От бетономешалок его покоя нет. Разве в выходные строительные работы не запрещены?

– По субботам разрешены, – деликатно встрял в разговор Макс. – От забора и до обеда – уточнил он, но не стал объяснять шутку. – А почему ты, Клар, думаешь, что ваш сосед жулик?

Сказав это, Макс украдкой проверил, на месте ли его собственные бицепсы и трицепсы, и расправил плечи. «Молодежь часто необъективна, – считал он, – и склонна преувеличивать».

– А потому, – моментально отреагировала Кларисса, – что по ТВ показывают, как они деньги отовсюду воруют и к себе волокут – и на теле прут, и в трусах, и в чемоданах! Как цены закупочные завышают. Вот в Рио респираторы по контрактам, говорят, стоили три миллиона, а их записали в расход как пять, а теперь губернатор вместе с министром здравоохранения штата арестованы и под следствием сидят.

– Ну так то Рио, Кларисса, – возразил Макс, – там известное дело. Рио всегда первый во всем, что плохо.

– Да не важно, что Рио, что Сан-Паулу – везде одинаково, там и там воры, – заверила Кларисса.

– А ты зачем по песку в каблуках пошла? – спросил Макс.

– Так у вас на подъезде полиция везде, посторонних к вам не пускают. Вот я через пляж и рванула, там полицаев поставить забыли.

У Клариссы всегда и на все был четкий ответ. Максу такие нравились.

Они посидели еще, разговаривая о текущих делах и событиях. Кларисса сделала себе сандвич со шпинатом и брокколи. Не прекращая жевать, она стала объяснять Мите, почему в финале на кубок штата «Коринтианс» проиграли «Палмейрас». Митя с ней молча соглашался и пребывал в раздумье. Кстати, женщины в Бразилии любят и понимают футбол не меньше мужчин. Макс встал, посмотрел на Маню, сказал ребятам «спокойной ночи», и отправился наверх почитать перед сном.

Наверху он взял телефон и позвонил Зе, отцу Клары: «Зе, Клара у нас, так что не беспокойтесь. Да, да, своим ходом, на такси добралась, без Дмитрия. Завтра с ним отправлю ее обратно… Нет, сегодня лучше с ней говорить не надо, пусть отдохнет, успокоится. Благодарить не за что, пока».

Потом Макс сел за свой письменный стол. В доме был покой, как он любил. За окном внизу продолжалась негромкая беседа Мани с ребятами. Тишину нарушали лишь тихий плеск мелкой волны на пляже и мягкая музыка «Качингеле». Океан разгладил поверхность и подставил небу свое огромное зеркало, в которое смотрелась вездесущая Луна и соседние с ней Стрелец и созвездие Козерога. Козерога Макс особенно любил. Он считал, что однажды Козерог спас ему жизнь; это созвездие напоминало ему бумеранг или летящую чайку, на кончиках крыльев которой ярко горели сигнальные огни синих звезд. Чайка куда-то летела, но не улетала. Для него она была надежна, как «Аэробус 330», ведь следующим вечером она появлялась на небе там же и в тот же час, благо пасмурно у Южного тропика почти не бывает.

Из всех событий прошедшего дня наибольшее впечатление произвел на Макса приезд Клариссы и особенно ее каблуки на пляже – то, как они проваливались в песок. Макс считал, что женские каблуки, как и многое другое в жизни, вещь надуманная. Идет иная женщина на каблуках коротенькими шажками, как на ходулях: похожа на цаплю, запросто может упасть, а сама думает, до чего элегантна и грациозна ее походка. Вообще говоря, туфли от Лабутена и женские ноги в них, конечно, весьма красивы, с этим трудно спорить, но в Максе было полных шесть футов, и он, как прагматик, к каблукам, да и к накрашенным красным ногтям тоже, относился скорее равнодушно.

Что еще зацепило его сегодня, так это Манино «агностик» и вопрос Мити, а ходит ли он в церковь. Ведь, если честно, Маня с Митей были, к сожалению, правы – в Максе, как ни крути, довольно комфортно обустроился и сидел закоренелый скептик-агностик. А Максу хотелось не этого. Он хотел, но пока не смог, быть таким же, как Маня, – искренне и деятельно верующим, не знающим страха перед превратностями судьбы. Их он старался, как и она, не бояться. Но эти превратности его задевали, часто оставляя в душе глубокий след. А за Маней как будто всегда стоял Бог. Она шла с ним по жизни и легко преодолевала такое, от чего Макс потом долго приходил в себя. Пару лет назад, когда они потеряли в ливийском порту дюжину контейнеров с товаром на круглую сумму в реалах и долларах, от пережитой утраты и стресса он написал эссе о духовности и вере. Любопытно, что сочинил он его в соседней стране-оффшоре, кичившейся своими духовными ценностями, в которых на каждом шагу заставляли усомниться не только криминальные повадки и жульнические уловки многих ее жителей, но и апатия государства и его институтов перед лицом публичного и частного грехопадения его граждан. Знал это Макс не понаслышке и не из прессы, а из личного опыта. Пока он, страдая, писал эссе, Маня заключила новый контракт и убытки этим частично покрыла. Но и эссе, по его мнению, он сочинил не напрасно. Впоследствии он не раз в минуты сомнений перечитывал его. Это освежало его чувства и укрепляло в нем пошатнувшуюся веру в первичность духовного. Зачем ему понадобилось вернуться к своему эссе сейчас, Макс отчетливо понимал. Не хотелось опять чувствовать себя агностиком. Хотелось стать таким, как Маня.