У Южного тропика

Маня все сидела напротив на кромке бассейна, лениво болтая в воде ногами. Щурясь от солнца, она наблюдала за грифом. Гриф охотился. Макс сделал вдох и неслышно опустился под воду. Достигнув дна, он снова оттолкнулся от стенки бассейна и направился в сторону Мани, заранее предвкушая, как он ее напугает. У самого дна вода действительно еще не прогрелась, но сейчас это было не важно: целью Макса были Манины загорелые ноги – и вот он уже перед ними. Макс крепко обхватил их с обеих сторон и начал забираться перехватом наверх, одновременно стараясь, как жакаре (крокодил), стащить Маню вниз, в холодный бассейн. При этом он злорадно орал: «Ага! Вот я тебя сейчас съем, Красная шапочка!» Захваченная врасплох, Маня почти сразу оказалась в воде, громко визжа от испуга и резкой смены температуры. Макс был в восторге от своей идиотской шутки, которая почти всегда ему удавалась. Единственное, что мешало, был белый эмиратский халат. Макс запутался в нем, и ему стало трудно удерживать Маню: она была сильная и уже стала оказывать серьезное сопротивление.

– Хватит, оставь меня, холод какой! Очень глупая шутка! – старалась высвободиться она. – Скоро гости придут!

Роли поменялись. Теперь она тащила жакаре к лестнице из воды, а тот упирался и почему-то рычал как медведь, все еще цепляясь за свою жертву слабеющей хваткой. Наконец оба с шумом и брызгами кое-как вылезли из бассейна, таща за собой мокрый халат. Макс был доволен, Маня тоже – каждый по-своему. Его радовало, что шутка все-таки удалась, а ей нравилось, что крокодил, как всегда, в конце ей борьбу проиграл и теперь весь остаток дня должен будет беспрекословно выполнять ее указания.

Глава 3. Гости и потом у камина

Гости пришли на час позже, что для бразильцев обычное дело. Аугусто подарил Максу большой зеленый кокос (их кругом было много), а Жизели принесла продать Мане фирменную антиковидную маску от Louis Vuitton. Жизели сказала, что уже купила такую себе и очень ею довольна. Макс заметил ей, что на эмблеме Луи буква «L» выписана как «I», и усомнился, а тот ли это Виттон. Маня примерила маску и, назло Максу, решила купить.

– Amor (дорогой), можешь дать мне триста реалов? Я завтра отдам.

Маня блюла экономическую самостоятельность и ею гордилась. Она теперь сама возглавляла их семейную компанию и Макса к делам особо не подпускала: у нее были свои соображения на этот счет, да Макс и сам не хотел влезать. Он эту компанию создал и до сих пор часто кредитовал, но свои дела любил вести в одиночку, зарабатывая отдельно. К тому же в пандемию он неожиданно для себя начал баловаться пером и время от времени ездил в Европу в деловые командировки. Собственный бизнес Макс прокручивал лишь иногда, но по-крупному, так что потом хватало на год вперед. Маня при этом радовалась и за него, и за семью, но вида не подавала, чтобы Макс не зазнался. – Ты зазнайка и сноб, – говорила она ему. Такая у них была экономика.

Оставив мужей в гостиной, Маня с Жизели ушли повисеть в соцсетях. А Макс пригласил Аугусто продегустировать марочное вино из Аргентины и принялся жаловаться на резко подорожавшего садовника, но особенно на маритак, окончательно поселившихся в их поселке. Эти зеленые попугаи размером с большую ворону быстро плодились, непрерывно летали, громко галдя, а если садились, то обязательно на крышу его дома и дома соседа и стучали клювами по черепице, лишая покоя. У соседа на чердаке они сжевали электропроводку. Это вызвало короткое замыкание, и полдня сосед сидел без света – прибегал к Максу телефон заряжать. Макс накупил китайских фейерверков-хлопушек, чтобы пугать маритак и отвадить их от своего дома, но у всех вокруг, кроме него, в садах росли фрукты. Бразилия – тропики, фруктовый край! Повсюду для наглых птиц было полно дармовых бананов и манго, гойябы и маракужи (известных в России как «гуайява и маракуйя бразильская» – прим.авт.). Зеленые твари все это усиленно потребляли и непрестанно гадили. У них здесь был свой коммунизм! Всегда, с рождения. Строить им его не пришлось. Им его просто дали и ничего не попросили взамен.

Одна из хлопушек-ракет, купленных для обороны от маритак, на днях залетела к соседу – тому самому, у которого перед этим случилось короткое замыкание, и чуть не сожгла старый сарай. Нехорошо получилось, благо пожарных не пришлось вызывать. Сарай уцелел, но солома на его крыше сгорела. Макс извинился и пообещал новую крышу полностью оплатить. Но что теперь было делать с пернатой гадостью? «Может, излучение какое на них навести? – думал он. – Есть же, скажем, специальная акустика против акул!»

Аугусто Максу явно не посочувствовал. Он заметил, что звери и птицы – божьи твари и что их, как и всю живую природу, надобно беззаветно любить и терпеть, ибо они от Бога. Аугусто писал в тот момент новую книгу об исчезающих видах пальм и пожарах в лесах Амазонки. Пожары у Макса и коварные маритаки его не тронули. Он лишь указал Максу, что проблема не в них, а в нем самом. – Не парься, просто забей! – посоветовал флегматик-сосед.

Аугусто знал, что Макс тоже начал писать, и спросил, как у него идет это дело. Макс признался, что пока ничего толкового сочинить не смог.

– Все время сбиваюсь на рэп, в общем, не знаю. Видно, Стивеном Кингом мне не стать!

– Не боись, станешь! – подбодрил его Аугусто, напомнив этим Максу его тещу от первого брака. Только начав водить машину, он вместе с тещей в очередной раз заглох прямо на железнодорожном переезде у Одинцово. Сзади гудели и орали трехэтажным, явно намекая Максу, что, мол, преждевременно он сел за руль и шел бы он лучше обратно в ту автошколу, откуда вышел. «Не обращай внимания, – сказала тогда ему генеральша-теща, – еще лучше их на педали будешь давить, все шоферы дебилы!»

– Само придет, – с видом бывалого успокоил теперь Макса сосед. – Не боги горшки обжигают. Стерпится – слюбится, – зачем-то добавил он, оглядывая картины на стенах.

– А это откуда? Я ее у тебя раньше не видел.

– Да вот, привез из города, залежалась в шкафу. Репродукция, маслом на натуральном холсте.

– Эту картину я очень люблю, это же Гугенгейм. Нет, Метрополитен.

Уже при первом знакомстве Аугусто поразил Макса своей эрудицией. Макс знал, что ни к какому Гугенгейму нормальный бразилец в Нью-Йорке и близко не подойдет. «Хотите увидеть живого бразильца – идите на распродажи на Седьмой авеню», – говорил он про местных своим соотечественникам.

– Это Гоген, Аугусто. «Ареареа„ (“Забавы„).

– Знаю, знаю ее, видел в Нью-Йорке, – отозвался Аугусто.

Нью-Йорк для бразильцев – что для мусульман Мекка. Кто не был в Нью-Йорке, тот жизни не видел.

– В Нью-Йорке похожая есть, а эта из Парижа, из музея Орсе, – просветил Макс.

Аугусто долго рассматривал таитянок Гогена, от удовольствия причмокивая языком. «Повезло мне с соседом, – подумал Макс. – Такой же, как я, культурный и образованный».

Пообщавшись немного, интеллигентные соседи скоро ушли. Бразильцы выпить не особо сильны, а к дистиллятам в массе своей равнодушны: нет привычки из-за в целом жаркого климата. Здесь больше предпочитают напитки легкого типа – пиво и коктейли по разным рецептам, в сочетании с самбой и тактильной ламбадой на дискотеке.

Макс начал думать, чем бы ему заняться. Было еще не поздно, часов восемь вечера. Маня села на Zoom с Гонконгом – где настало утро понедельника, а Макс решил разжечь камин. Как и сам дом, камин был сложен блуменальскими немцами с юга страны. Сложен отменно и получился большим: целиком вместил бы барашка на вертеле. Но жарить барашка в тот вечер было незачем. Макс кинул в камин охапку дров эвкалипта. Огонь разгорелся, и стало жарко. Холод ушел. «Завтра включу батареи, – подумал Макс, а сейчас камином погреемся. Греть он будет, пока горит, и сразу остынет, когда потухнет. Но дров наколото много». Приготовленная для вечера с Аугусто бутылка «Анжелики Сапаты» осталась нетронутой. – Может наши соседи веганы? Сейчас это модно. От вина отказались. Принесли мне зеленый орех, а ведь мы не на пляже, чтобы пить холодный кокос! Назвали свою дачу «Шангри-Ла»! Спрошу потом Маню, они, что, веганы? Им тогда надо другое вино – их, веганское, безалкогольное! Ну и прекрасно! – Макс хлопнул пробкой, открывая бутылку, – нам больше достанется».

– Amor, ты там без меня не начинай!

«Вот Маня, как она все слышит и видит, – чертыхнулся Макс, – ее перископ и радар ничего не пропустят!»

– Конечно, мой друг, а ты скоро? Давай! Мы тебя ждем – я и наша «Анжелика».

Вино из Мендосы, прозрачно-рубиновое, чуть густоватое, каберне-совиньон. Они пили его в Патагонии, в Барилоче, перед отъездом домой. Кстати, беглых нацистов, о которых Макс читал еще в институте, в Барилоче он так и не встретил, зато поразили немецкий порядок, чистота и большое количество сенбернаров на улицах. И вправду Швейцария в Южной Америке. Целыми днями он катался в горах на лыжах и ел шоколад. Вряд ли кто из его русских друзей забирался так далеко, не считая друга детства Гарика Д. Тот добрался с семьей до самой Антарктиды и выложил фотки. В Патагонии климат другой: Антарктида под боком. Антарктика – Анти-Арктика, Юг Земли. Из нее на провинцию Рио-Негро дышит глобальная морозилка. А какие секвойи! Сказочный лес, где становишься гномом, попав в иной мир, поражающий возрастом и размером этих деревьев.

«Анжелика» начала действовать. Нечаянно взгляд Макса упал на таитянок Гогена, и путешествие к Южному полюсу прервалось. Задернутое шторкой воспоминаний сознание напомнило: а сейчас ты на даче, в двух шагах от Южного тропика, который еще называют тропиком Козерога. Таитянки закивали головами, подтверждая этот географический факт. Они сидели, поджав ноги, в тени пальмы. Одна наигрывала на свирели простую мелодию, а другая гладила тропическую собаку оранжевого цвета. Украдкой они поглядывали на Макса и, смущенно прикрыв рот ладошками, о чем-то перешептывались и хихикали.

– Скажи им, что у меня, у Южного тропика, на улице сейчас холодно, всего плюс пять, – усмехнулся Макс, – не поверят, если, конечно, вообще знают, что такое температура. В любом случае наверняка позовут меня к себе, отогреться. Но я пока подожду. У меня есть камин. А у них пляж, он там за пальмами, а на пляже жара. Раскаленный песок вот-вот расплавится в изогнутом зноем пространстве и превратится в стекло. Стекло перельется в море и сделает воду у самой кромки бесцветной, а дальше – бирюзовой и синей, и так до самого горизонта. Пусть сидят себе в тени пальм таитянки, наслаждаясь волшебным моментом, как в моем саду у Дерева жизни. Макс посмотрел на огонь. Жар напомнил ему Гуаружу, первое место на побережье, где он побывал. «Надо бы съездить на море, развеяться, а заодно испытать парашют», – вспомнил он о своей второй недавней покупке.

– Уже иду! – послышалось сверху, и Макс наполнил бокал жене. Меньше четверти, чтобы не расплескалось. Она любила раскрутить в бокале вино, чтобы почувствовать его аромат.

Глава 4. Другое завтра – январь 2003 года – солнцепек – прыжок в пустоту

Завтра пришло неожиданно. Оно хлынуло в ее окна золотыми лучами бодрого летнего солнца, наполнив наступившее утро теплом и надежной заботой. Солнце настойчиво приглашало выйти навстречу новому дню, обещавшему радость полета к неведомым берегам на другом крае земли. Вчерашнее завтра превратилось в сегодня и тормошило ее: просыпайся, Монализа, вставай! Я здесь! Я твой день!

«Я твой день, сегодня и завтра, Ты слышишь шум моря? Это ветер и волны, они ждут тебя там, у кромки воды!» – как ей нравится этот припев из песни Энзо, одной из ее любимых.

Характерный стрекот лопастей геликоптера слышится все ближе и ближе. Монализа быстро встает с кровати и подходит к окну. За окном, прямо над садом, вдруг возникает огромный одноглазый кузнец-богомол. Неприятно лязгая всем своим естеством, железное чудище зависает в воздухе и, чуть покачиваясь и клюя носом, начинает высматривать, где бы ему приземлиться. Не находя места, оно громко ревет и стонет, а его крылья-лопасти, свистя и прихлопывая, поднимают в саду ураган из пыли и листьев, мощным потоком унося прочь красные цветки фламбои, сорванные с ее растерзанной кроны.

– Ну не урод, сейчас в дом влетит! Разнесет винтом крышу, совсем спятил! Что тебе надо? Снова перепугать всех! – Монализа нервно вздыхает и задергивает занавеску…

– Лиз, я хочу показать тебе мою новую песню, – бубнит в телефон Энзо своим чуть осипшим, простуженным голосом. Монализа помнит, как он потерял голос: конечно, не из-за пения или простуды. Из-за кокаина. Кокс у певцов всегда в моде, но сейчас Энзо чист как стеклышко и, слава богу, снова запел.

– Пичуга (пташка моя), я посвятил ее нам, – монотонно ноет он в трубку. – Нам надо увидеться.

– Не могу. Мы с Кайо и Неей едем на побережье. Я же тебе сказала, между нами все кончено, понимаешь? – она очень старается его не обидеть.

– А ты все равно приезжай, не телефонный у меня к тебе разговор, – Энзо ее будто не слышит. – У меня для вас с Кайо сюрприз. Уверен, он вам понравится.

– И так три субботы подряд. Звонит и звонит, а потом вот этот его вертолет. Ну не достал!

Закончить тянувшийся, казалось, целую вечность роман с Энзо Монализа решила еще в конце зимы, в августе. За время их близости, которая началась неожиданно и впоследствии проходила, как и положено у бразильцев итальянских кровей, бурно и драматично – то в горячих объятьях и клятвах в вечной любви, то в скандалах и обвинениях в обоюдных изменах, – шикарный образ именитого Энзо Галлари с его популярностью и хитами в бразильских чартах поистрепался и растерял привлекательность в воображении Монализы, успевшей превратиться из маленькой Лизы, его фанатки, в зрелую, целеустремленную и красивую молодую женщину. А еще она встретила Влада.

Влад Сергеев, бывший артист балета Большого театра, приехал в Бразилию преподавателем-хореографом к кузену Монализы Карло Беррини. Кузен Карло, окончивший в Нью-Йорке курсы чечетки и слывший в Сан-Паулу лучшим чечеточником Южной Америки, владел на паях с бывшей балериной Милой Бзуркевич, эмигрировавшей в Бразилию из Польши после Второй мировой войны, школой балета в известном фешенебельном районе Морумби. Влад, выйдя в сорок лет на положенную ему пенсию, нуждался в работе и через друзей и знакомых вышел на Карло и Милу. Последняя без долгих раздумий пригласила его к себе, но сама, будучи на восьмом десятке, внезапно почила, и встречал Влада в Сан-Паулу уже один Карло. На следующий же день после приезда он привел гостя в школу проверить, действительно ли так хорош бывший артист Большого. Но Влад оказался не просто хорош, он превзошел все ожидания. Виртуозно исполнив ведущую партию Спартака из одноименного балета, он не только сразу покорил всех, кто был в тот момент в школе и увидел его в деле, но и неприятно задел своим танцем честолюбивого Карло.

За выступлением Влада наблюдала и Монализа – одна из выпускниц школы. Она закончила у Милы курс современного балетного танца и теперь гастролировала по стране с сольным номером «самба в пуантах». Во Влада она влюбилась сразу. Русский был белокур, статен и танцевал как бог, чем напрочь пленил сердце молодой балерины, вытеснив оттуда надоевшего, капризного Энзо.

Влад без прелюдий ушел с головой в работу, не дожидаясь, пока Карлик (так он с первого взгляда окрестил своего нанимателя) подыщет ему квартиру и предложит постоянный контракт. Пользуясь паузой в гастролях, Монализа стала приходить в школу днем, чтобы посмотреть на занятия Влада, а вечерами вывозила его в город поужинать и поучить португальскому. Влад, продолжавший пока жить у Карло, с радостью принимал ее приглашения, и вскоре у сластолюбца-кузена появились на него не только профессиональные виды. Он стал ревновать его к двоюродной сестре. Как-то раз Влад, вернувшись домой поздним вечером, застал Карлика в весьма пикантном положении с темнокожим любовником – тоже из балетных кругов. Так страстный Карло попытался заставить Влада обратить на себя внимание, но просчитался. Влад совсем перестал уважать его и с помощью Монализы подыскал себе другое жилье

Отношения Карло и Влада испортились. Карло обвинил Влада в нелояльности школе, а Влад его – в невыплате причитающейся зарплаты. Однажды, как всегда спозаранку, Карлик поднял Влада на ноги и предложил подписать расписку в получении денег. Влад, толком не разобравшись, бумагу подмахнул, после чего получил на руки половину месячного жалованья и билет на вечерний рейс «Аэрофлота» Сан-Паулу – Москва с рекомендацией отправляться в аэропорт немедленно. Карло объяснил Владу, что подписанный им документ на самом деле был заявлением о расторжении трудового договора со школой, которое якобы автоматически сделало его рабочую визу недействительной. Это была ложь, но Влад, как и подобает танцору, в визах особо не разбирался. Карло пригрозил ему вызовом федеральной полиции и тюрьмой в случае неотъезда. Простодушный Влад перепугался, улетел в тот же вечер в Россию и оттуда принялся писать Монализе письма, умоляя разобраться с его делом и снова пригласить на работу (школы ГАБТ в Жоэнвили тогда еще не было). Монализа, как девушка решительная, понесла его письма в российское консульство и там повстречала Артема.

Артем Смолин был консулом, вторым после генерального. Он внимательно выслушал историю Влада, согласился, что артиста коварным образом обманули, и пообещал разобраться. Пока разбирались, прошло время, и Влад написал, что на сезон нашел балетную работу в Варшаве, хотя сердцем по-прежнему стремится в Сан-Паулу.

Судьба, однако, распорядилась иначе. Дело Влада так сблизило Артема и Лизу, что вдвоем они не только продолжали наносить визиты в полицию и к адвокатам, но и начали вместе ездить на пляж, ходить в кино, в рестораны, на балет и концерты классической музыки, уважительно называемой у бразильцев «музыкой эрудитов». Далекий Влад понемногу стал забываться и все больше растворяться в пространстве, а вскоре и вовсе исчез с радаров, в то время как Артем и Лиза в порядке эксперимента зажили вместе на консульской квартире у Арчи (так влюбчивая Монализа нарекла своего нового друга) в приятном зеленом районе Жардиньс. Об этой истории, конечно, узнал Энзо, возмутившийся вероломством Лизы и русских. Поэтому, когда Монализа, оставив Арчи на время в Сан-Паулу, где в начале года в консульстве было много работы, уехала с сыном и подругой на каникулы к морю в Гуаружу, коварный Энзо выведал у ее матери, доны Веры Беррини, адрес, арендовал вертолет и стал по субботам прилетать на нем к дому неверной подруги, пытаясь вызвать ее на прямой разговор. Монализа на разговор не шла. Все уже сказано по телефону, считала она…

– Ма, привет! – На пороге спальни появляется разбуженный Кайо. – Это опять дядя Энзо, это он прилетел? Он меня разбудил.

– Привет, иди сюда, мама тебя поцелует. – Черт, ну и грохот! Дом ходуном ходит. – Да, сынок, дядя Энзо, принесла же нелегкая!

– А почему нелегкая? Если была бы нелегкая, он бы не смог летать. Ма, а он нас покатает?

– Обязательно покатает, но в другой раз.

– Я сейчас полицию вызову, – кричит Нея из глубины дома.

– Иди одевайся, – Монализа ерошит волосы на голове сына. – Поцелуй тетю Нею. Сейчас позавтракаем и на пляж, пока не так жарко.

Вертолет-богомол дяди Энзо в саду надрывается дальше, но из дома никто к нему не выходит. Психическая атака не удалась; одноглазый кузнец-богомол, аргентинская саранча, вынужден сконфуженно ретироваться, металлический стрекот слабеет, и вскоре его больше не слышно, в дом возвращается тишина. Кайо с утра особо не голоден. Быстрее бы к морю, на пляж! Атлантический океан в Бразилии называют морем, когда говорят о нем не в географическом смысле.

Народу с утра на пляже немного. Пляж дикий, туристов и ресторанов здесь нет. Расположиться можно даже в тени, хотя и не у самой воды, как хочет Кайо.

– Кайо, там тени нет! – кричит Нея. Они с Монализой выбирают пока еще прохладное место под большой, развесистой пальмой. Расстилают бамбуковые циновки, полотенца и быстро устраиваются. «Я полицию вызову», – вдруг проносится в голове Монализы. – Но какой смысл? Сесть-то вертолету во дворе все равно негде. Да ладно, забудь!» – приказывает себя она.

И вот наконец главное, для чего они здесь. Обгоняя друг друга, они мчатся к воде. Прибой взбивает из нее белую пену, которая, шипя, снова превращается в воду. Море со вздохом оттаскивает назад выдохшуюся волну, а поверх нее посылает новую, и так без конца, волна за волной. Нея и Кайо на мелководье, защищенном выступом пологой скалы, подныривают под волны и выскакивают с другой стороны высоко вверх, зажав носы пальцами, чтобы встретить следующую волну, а потом еще и еще. Они играют в пингвинов. Течение с юга иногда и правда приносит сюда настоящих пингвинов – совсем небольших, но, как положено пингвинам, статных и чопорных, в черных вечерних фраках. Кайо и Нея готовы играть в них до посинения, пока не кончатся волны. Кайо обожает море, а Нея – вообще серейя (русалка). Плавает с самого детства, была даже чемпионкой среди юниоров в Рио и Флорианополисе. Но спорт бросила рано и сейчас, как многие из бывших спортсменов, набрала лишний вес, отчего друзья простодушно зовут ее Мортаделлой. Нея – человек добрый и не обижается. Она лишь хотела бы с кем-нибудь познакомиться, как более удачливая Монализа. Ей очень нравится Энзо, но теперь она честно встала на сторону подруги.

Усталые после купания, они возвращаются к своему месту. Однако там, где была тень, теперь солнце. Все приходится перетаскивать в новую тень. Кайо снова рвется к воде, но его не пускают. Ну что ж, тогда он вылепит кулич или построит замок. Нея поможет, она строит отличные замки!

«Отчего мне тревожно?» – думает Монализа.

Не долепив кулич, Кайо перебирается на расстеленные полотенца и засыпает: встал-то ведь рано. Нея, прикрыв глаза его майкой, загорает там, где только что была благодатная тень. Становится жарко. Январь, разгар лета. Близится полдень. Солнце над самым тропиком почти в зените. Размеренно дыша, океан выгибает во всю длину пляжа вырастающий из воды вал прилива, неспешно поднимает его стеной и закручивает в волну. Перекатом он гонит ее на раскаленный от зноя берег, но передумав, вдруг надламывает и обрушивает ее под себя, взбивая белые буруны и пену. Запоздав на секунду, над берегом рокочет тяжкий удар– буух! Следует пауза и новое «буух!» – непрерывно работает молот прибоя.

По берегу взад-вперед перемещается седой загорелый мужчина. Он сосредоточенно смотрит перед собой и еще немного в сторону Неи. В руках у него металлоискатель. Мужчина ищет в белом песке оброненные серьги, монеты и кольца. Романтик! Откуда на диком пляже таким сокровищам взяться?

Над морем со стороны мыса неожиданно появляется точка; она растет, и вот уже слышен знакомый металлический стрекот пропеллера. «Кузнечик, опять аргентинский кузнечик!» – приходит в сознание задремавшая Нея. Кузнечик подлетает все ближе и ближе и превращается в бурую жабу с лапами-поплавками и огромным прозрачно-зеленым глазом посреди вздутого туловища. Жабу несут по воздуху стрекозиные крылья, образуя поверх нее отливающий блеском металла прозрачный диск.

– Энзо! – моментально раскрывает секрет бурой жабы Лиза.

Жаба приводняется под прикрытием скалистого выступа, и на ее поплавке-лапе возникает знакомый силуэт. Так и есть, это Энзо. В руках у него белый флаг. Он поднимает флаг и начинает размахивать им, чтобы привлечь внимание. Конечно, внимание Монализы. Жестом он просит ее подойти!

– Да иди ты уже, – не выдерживает Нея. – Решишь все сейчас, и точка. А может быть, вы друг к другу еще вернетесь?

– Нет, Нея, не вернемся! – Монализа резко встает и бежит к воде. Вертолет плещется совсем близко.

– Энзо, ну что тебе?

– Не слышу, пичуга! Плыви лучше сюда!

– Сам плыви!

– Не могу, – Энзо указывает на флаг и наушники. – У берега меня может перевернуть!

– Надо с этим кончать! Сейчас или никогда! – решает Лиза. Она забегает в воду, подныривает под волну и плывет к вертолету. Плыть нелегко, море волнуется. Присев в проеме стеклянного пузыря своей жабы, Энзо дает ей советы, как лучше плыть. – Тоже мне, советчик нашелся!

Наконец Лиза у цели. Она хватается за понтон-поплавок, подтягивается из воды и усаживается на него сверху. Поверхность понтона горячая, но сидеть можно.