У Южного тропика

– Поднимайся, – говорит ей Энзо, – держи руку.

Поколебавшись, Монализа принимает помощь и встает на понтоне во весь рост, ухватившись за поручень слева.

– Так-то лучше, – не скрывает радости Энзо. Он отступает назад и, бухаясь в кресло пилота, бросает на пол кабины свой белый флаг.

– Давай, залезай, садись. Я тут клеенку для тебя подстелил, чтоб не намокло.

– Заранее знал, гад, что я соглашусь! – отмечает про себя Монализа.

Пока Монализа садится, Энзо включает двигатель.

– Это чтобы к берегу не снесло, – с фальшью в голосе объясняет он.

Машина начинает медленно двигаться в открытое море, но вдруг набирает скорость и, покачнувшись, поднимается в воздух. Все происходит в мгновение ока, будто во сне.

– Ты куда? – Монализа вдруг понимает, на какое коварство пошел ее бывший любовник. – Ты куда меня тащишь, куда мы летим? Там же Кайо, ты спятил!

– Кайо с Неей, – голос своенравного Энзо звучит теперь цинично и сухо. – Полетели ко мне, у меня же здесь вилла, за мысом, нам надо поговорить.

Монализа возмущена. Да как он посмел так ее обмануть! Пару секунд она, колеблясь, еще сидит рядом с Энзо, переживая его новое вероломство, и выносит вердикт: «Подлец!» Рывком выдернув себя из пассажирского кресла, она распахивает не захлопнувшуюся до конца дверцу кабины. Хватается за поручень извне, делает проворот в demi plie, как учил ее Влад, и соскальзывает ногами на еще теплый понтон. Теперь Монализа летит как каскадерша, повернувшись лицом к Энзо и спиной к морю. Вертолет еще не набрал высоту, до воды метров десять, но сверху ей кажется, что уже высоко! Какой ужас эта вода там внизу! Будто серый асфальт на шоссе. Недобро блестя, вода с сумасшедшей скоростью уносится назад к пляжу, а тот уменьшается в размерах так быстро, что до него, кажется, уже не добраться.

– Поворачивай к берегу, или я прыгну! – кричит она Энзо.

– Что? – Энзо делает вид, что не слышит.

– Я прыгну сейчас!

Пока она здесь, на понтоне, не поздно еще передумать. «Ну и ветрище, как сегодня в саду!» – проносится у нее в голове.

Геликоптер уносит их все дальше от берега.

– Не прыгнешь, ma petite fouettée du Consul de Russie (мое хрупкое фуэте русского консула – вольный перевод авт.), – начинает юродствовать Энзо. Он слегка испуган: не слишком ли далеко он зашел в своей маленькой уловке? Но Черного лебедя в нем уже не унять.

– Ты не Нея, да и ей отсюда теперь не доплыть, – глумится злой гений.

– А ты, Энзо, дерьмо! Презираю тебя! – Лиза кричит, но ветер относит ее слова назад, в сторону берега.

«Еще секунду, не больше, – взывает ее внутренний голос, – давай, соберись, прыгай сейчас, потом будет поздно: дверцей с размаху плечо размозжит, ты не удержишься, упадешь боком и разобьешься!»

Вертолет резко взмывает вверх, и Монализа крепко смыкает глаза. Как в замедленной съемке, палец за пальцем она отпускает спасительный поручень, осторожно ступая c понтона назад, в упругий поток горячего воздуха. Может быть, он удержит ее!

Но нет, коварный поток сразу подвел. Не найдя в нем опоры, она проваливается в пустоту. Ее стремительно увлекает в бездну, все больше ускоряя в свободном падении. Невесомость перехватывает дыхание и в мгновенье лишает тела. Едва начавшись, затяжной прыжок в бесконечность становится невыносим. Монализа кричит о помощи: «Мама, мамочка, как мне страшно!» Бешено сменяют друг друга в сумасшедшем калейдоскопе лица матери, Кайо, Артема…, а она, лишаясь сознания, безвозвратно падает в бездонную пропасть, в неизвестность и мрак. Потерявшись в пространстве, ее душа уже готова выйти из тела, но вдруг кто-то наносит ей страшный удар, и в ужасе она лишь успевает подумать: «Я разбилась, это конец!» За ним – чернота…

… «Что это – может быть, снова авария, как тогда в октябре? Я помню эти мгновения, тот страшный удар о серый асфальт! Но что же было сейчас?»

«А сейчас ты прыгала в воду!» – Монализа приходит в себя. Ей видятся Энзо, его вертолет и она на понтоне. Она видит, как шагнула назад, и знает, зачем это сделала. Ветер и шум остались там, наверху, и вокруг теперь холодная тишина. «Я умерла?» Она поднимает голову. Сквозь толщу воды просвечивает круг желтого солнца. Надо срочно подняться к нему, решает Монализа и делает сильный толчок ногами. Она начинает двигаться вверх, к зовущему спасительному сиянию, и, уже почти задохнувшись, наконец выныривает на поверхность.

Глава 5. Рассекая волны

Отдышавшись, Монализа ищет глазами берег. Вон он: не так далеко, как казалось. На нем даже можно различить фигурки людей. Они сбежались на пляж понаблюдать за происходящим, а впереди всех, похоже, Кайо и Нея и тот мужчина с металлоискателем. До пляжа, наверное, с полкилометра или чуть больше. Монализа начинает плыть и плывет брассом, для экономии сил. Она смотрит прямо перед собой, ее руки и ноги ритмично работают, она ловит набегающий вал и делает дополнительное усилие, чтобы проплыть с ним чуть дальше вперед и выиграть несколько метров. Она дышит ровно и усталости не чувствует. На вертолет Энзо Лиза не смотрит. Его для нее теперь больше не существует. Лишь на секунду она поднимает из воды руку и показывает Энзо вытянутый средний палец, чтобы тот убирался прочь. Вертолет бестолково кружит над ней, то снижаясь, то поднимаясь вновь. Он только мешает сосредоточиться. Из его кабины вылетает что-то оранжевое – спасательный жилет. Но жилет сносит ветром, и он падает уже позади. Ненужная, бесполезная помощь. Вертолет качает понтонами и улетает в сторону мыса. «Скатертью дорога», – думает Монализа.

Солнце начинает печь голову, и Монализа переворачивается на спину. Она плывет на спине, но вскоре чувствует, что солнце теперь обжигает ей лоб и губы. Она снова переворачивается, чтобы плыть брассом, и видит, что маленькие фигурки на берегу немного переместились, но в размерах не увеличились. У нее возникает плохое предчувствие. Монализа переходит на кроль. Ритмично забрасывая руки вперед и активно помогая себе ногами, она плывет быстро и долго. Устав, она на спине отдыхает, потом снова брасс. Она опять смотрит на берег и видит, что тот отдалился. Со страхом она понимает, что попала в течение, которое относит ее в открытое море. Она совсем не приблизилась к пляжу. Но если остановиться, течение унесет ее далеко, откуда уже не вернуться. Вода становится холодней. Монализа ложится на бок. Губы ее распухли от соли, солнце нещадно палит лицо. Приходит усталость, а с ней апатия. Надо бы взять наискосок и попробовать выплыть из коварной стремнины. Она знает, такие течения идут полосой, они неустойчивы и в какой-то момент могут исчезнуть так же внезапно, как появились. Но ждать нельзя, надо из течения выбираться. Она переворачивается на живот и опять плывет брассом, теперь уже почти параллельно берегу. Затем в отчаянии переходит на кроль и плывет, плывет дальше до изнеможения.

Спустя минуты Монализа снова ложится на спину и, раскинув в стороны ноги и руки, отдыхает. Расслабляться долго нельзя. Она переворачивается и смотрит на берег, ставший тонкой белой полоской с зеленью гор за ней, похожих на брокколи. В нескольких метрах из воды появляется чей-то плавник. «Господи, неужели акула? Акул же здесь нет, еще дед-рыбак говорил! Но их нет на пляже, у берега, а как здесь?» Монализа точно не знает. Она пытается разглядеть плавник, но мешает мелкая зыбь. Зыбь качает ее, и плавник то исчезает, то появляется вновь и кружит рядом. Акула играет с Монализой, специально хочет ее запугать. Лиза снова пускается плыть изо всех сил в сторону от пляжа: ей кажется, что если она выплывет из течения, то уйдет и от жестокой акулы. Она молотит воду руками, вспенивает ее ногами сильней и сильней, но сразу же выдыхается. Тогда она плывет на спине. Выбор у нее невелик. Ее пробирает озноб. Плавник опять близко, но Монализа устала, и он больше ее не пугает. «Пусть будет, что будет» – звучит в ее голове рефрен другой песни Энзо. Плавник возникает совсем рядом, и из воды высовывается серая кочерыжка. Это морда дельфина! Дельфин подныривает под нее и всплывает так близко, что касается ее своим боком. Но это совсем не страшно. «Сейчас ухвачусь за него, как в цирке, – устало фантазирует ее мозг, – пусть везет меня до самого берега!»

Но что это? Снова шум геликоптера Энзо? Нет, это синий с белым вертолет Службы спасателей. Энзо вызвал его по рации, догадывается Лиза. «Продержись чуть-чуть и не наглотайся воды!» – командует себе она, задыхаясь. Вертолет зависает над ней и спускает трос, на конце которого закреплена шлейка. Она опускается в воду рядом. Из последних сил Лиза продевает ее подмышки. Держась двумя руками за трос, кивком головы она делает спасателям знак: готова, можете поднимать. Трос тащит ее наверх. Снова ураганный воздушный поток и свист лопастей. Через минуту Монализу втаскивают на борт.

– Как тебя сюда занесло? – подбадривает ее вопросом молодой загорелый спасатель. Но она не в силах ответить. Она не видит его из-за слез в глазах и лишь шепчет:

– Отвезите меня к сыну на берег…

Свесив ноги, Монализа неловко сползает из кабины на горячий песок и старается найти в толпе Кайо. Разноцветные круги пляшут перед глазами. Где он?

– Кайо, ты где? Кайо с Неей бегут ей навстречу. Она видит Кайо и успокаивается. Ни моря, ни солнца вокруг больше нет. Вместо них опять подступает чернильный мрак, и Лиза теряет сознание. Издали за ними наблюдает мужчина с металлоискателем, а над морем продолжает кружить уродец-кузнечик из Аргентины. Спасатели вызывают скорую.

До конца дня Монализа пролежала под капельницей, а потом ее отпустили: в бразильских больницах пациентов подолгу не держат. Ничего серьезного врачи не нашли – наглоталась воды да ожоги лица. Здоровье у Лизы отменное, крепкое от рождения. Как у лошади, – часто говорил ей потом Артем.

Вернувшись домой, Монализа решила, что никто – ни ее врач, ни друзья, ни Кайо, ни мать – никогда не узнает всех подробностей ее второй встречи со смертью, там, в километре от берега Гуаружи. Всю ночь она проспала, то обнимая Кайо, то отстраняя его. Она вздрагивала всем телом, отбрасывала и возвращала подушку, ногами отталкивала и подбирала одеяло и снова и снова прижимала Кайо к груди. Кайо ее ни разу не разбудил. Он заботливо гладил мать, чтобы успокоить ее, как взрослый.

На следующий день они уезжали в Сан-Паулу. Это было последнее воскресенье, каникулы кончились. В машине, по дороге домой, все трое договорились историю про вертолет никому не рассказывать и самим постараться поскорее о ней забыть.

Ее Монализа поведала лишь Артему – неделю спустя, во всех подробностях, и потом еще несколько раз – в разное время. Ему она странным образом нравилась и его увлекала. Монализа была хорошей рассказчицей. Артем сказал ей тогда, что Энзо ее не стоит, и предупредил, что, если увидит его, убьет. Постепенно рассказы про Энзо стали восприниматься привычно и с разных сторон обросли новыми сюжетами – об аварии на шоссе после ссоры, о том, как до этого Монализа играла в футбол, а Энзо ходил на все ее матчи, и как аккурат после аварии ее пригласили играть за футбольный клуб «Португеза». Туда она приехала в гипсе, на костылях, с переломом ключицы, четырех ребер и правой ноги. Врач «Португезы», осмотрев ее, решил, что на предстоящий сезон, да и после, рассчитывать на Монализу нечего, и клуб свое приглашение отозвал. Так рассказывала она.

Услышав про «Португезу», Артем в первый раз открыто засомневался и даже посмеялся над Лизой: какая, мол, из нее футболистка, если она говорит, что она балерина?! Это были, на его взгляд, вещи несовместные. Монализа тогда смутилась и просто вышла из комнаты. Впоследствии он неоднократно предлагал ей сыграть с ним в футбол – для забавы и для проверки, один на один, но каждый раз Монализа отказывалась. Однажды он спросил ее мать, дону Веру, знала ли она Энзо Галлари и что он за человек, но пожилая итальянка, обычно весьма разговорчивая и всегда обходительная с Артемом, только пожала плечами и, как дочь, молча покинула гостиную. Кайо Энзо совсем не помнил, и только верная Нея не раз потом подтвердила, что Энзо Галлари преследовал Монализу всегда и везде.

Глава 6. Митя –– Гуаружа – Ривьера – сентябрь 2020 года

В субботу спозаранку у Макса настойчиво зазвонил телефон. «Черт, забыл отключить. А раз так, теперь отвечай, не ответишь – телефон оборвет!»

– Да! – Макс заранее знал, кто это.

– Спите еще?

– Спим, а что ты так рано?

– Как рано, мы разве не на восемь договорились?

– На девять, Мить, на девять утра!

– Ну извини, ошибся. Я сейчас в клуб позвонил. Они не откроются. Карантин продлили.

– И в клубе, и в городе?

– В клубе, Макс, в клубе! Еще двое у них заболели. Бухгалтерша с первым матросом. У обоих ковид. Подхватили вдвоем.

– А остальные?

– Про остальных не знаю, но клуб две недели будет закрыт!

Далее Митя использовал непечатное выражение. Он был сильно расстроен: их яхт-клуб подкачал и серьезно нарушил его четкие планы на день.

– Ладно, Мить, не заводись, ну и пусть что закрыли.

– Как это пусть, Макс, делать что будем? Я ведь барашка купил, и пива.

– А мы на рыбалку барашка хотели взять?

– А как же? Пока рыбу поймаешь, пока то да се, а тут все готово, наливай и пей. Только теперь как?

– Дай, Мить, подумать, как.

– Да тут и думать нечего! Едемте к вам, в заливе рыбу половим, если так интересно.

Митя был прав. Куда еще было ехать, как не к ним, а точнее к Мане. Свою виллу на море под Рио Митя оставил бывшей жене Оле. Снял квартиру у Макса и в последнее время часто бывал у них в Ривьере-де-Сан-Лоренцо. Мане там достался в наследство дом на побережье, в двух часах езды от города, если без трафика. Все пляжи и клубы были закрыты, и ее летняя дача стала единственным местом на море, куда еще можно было попасть без ограничений, которые то отменяли, то вновь вводили запутавшиеся в указаниях сверху местные власти.

В десять утра они встретились у АЗС «Ипиранга» на выезде из Алфавилля. Митя издали помахал Максу и Мане рукой, и они, не задерживаясь, поехали на окружную. Ездить по Сан-Паулу Макс не любил. Там всегда были пробки, в которых даже утром в субботу можно было основательно застрять. Окружную дорогу построили недавно и не полностью. На ней Макс соревновался в скорости с «харлеями» и «хондами» и так, стараясь не слишком отстать от мотоциклов, минут за тридцать-сорок доезжал до спуска в направлении Сантоса.

Сверху оттуда открывался исключительный вид: вокруг пологими волнами спускались к океану зеленые гряды гор, покрытые субтропической растительностью. Их почти напрямую рассекало новое Шоссе Иммигрантов с эстакадами поверх ущелий и серией длинных тоннелей. Когда они, словно в метро, въехали в очередной из них, Макс вспомнил, как его дочь Лара раньше считала тоннели на старой Анчиете. В каждом тоннеле она шепотом загадывала желание и, беспокоясь, интересовалась, сколько их еще впереди. Желаний у нее всегда было много, но и тоннелей на них обычно хватало, так что, когда они наконец проезжали последний, она прекращала считать и уже спрашивала: «А скоро мы приедем на пляж?» Закончив спуск, они попадали в другую среду, душную и влажную, с запахом моря, и хотелось скорее добраться до Энсиады (залива), окунуться в знакомый, но забытый в суете города океан, почувствовать снова его энергию и поскорей спастись в воде от жары. Привычные ощущения. И все-таки каждый раз Макс переживал приезд на побережье по-новому, волнуясь, как в детстве, в ожидании встречи с морем. Украдкой, будто впервые, он проверял, остался ли, не пропал ли чуть заметный, длиной в горизонт морской изгиб, хотя и знал, что исчезнуть он никуда не мог, беспокоиться об этом нечего. Когда Макс заходил в воду, эта мысль забывалась. Океан отечески принимал его, словно песчинку с берега. Наслаждайся и балуйся в теплой волне, ничего не проси, просто благодари природу за еще один ясный погожий день.

– Ну, за нашу экзистенциальность! – опорожнил свою первую за день стопку Митя. – Чистая ведь как слеза, аж зубы сводит. А ты что, Макс, пропускаешь? Расслабься, все дома!

– Ветлицкий, ты там сильно не расслабляйся, лучше давай барашка нанизывай, раз привез! – «Даже сверху, из кухни, Маня все видит и слышит», – покачал головой Макс. – А про рыбалку кто-нибудь вспомнит?

– Максим, наверху окна открой! Пусть просохнет, вон влажность какая!

– Сейчас поднимусь. Только Мите кой-что скажу.

– Смотрите, недолго. Дел много, Мить! «Настю» на воду надо спустить, мотор и масло проверить.

– Все сделаем, Маш, не беспокойся! Вы там жарьте, а рыба будет!

Митя у них был кремень, морской волк, в прошлом старпом рыболовного судна. Если что обещал – сделает, слово балтийца! Но иногда его требовалось немного воспитывать.

– Мить, ты Клариссу больше пока не зови, – начал Макс. – Родители ее недовольны – дома почти не бывает, на дискотеки закрытые ходит, а там кого только нет. Ты бы и сам поостерегся. Все-таки пандемия.

– Да не парься, Макс, я с ней все, завязал.

– Неужели! А как же «Клара моя просто супер, таких больше нет!»

– Приелась, побуду покамест один, На Паулисту лучше на службу схожу, с нашими девчонками познакомлюсь. Могли новые появиться. Я давно в церкви не был. А не помолишься, бизнес плохо идет. Митя раскурил свою трубку. – Ну а ты, Макс, в церковь не ходишь?

– Нет, я с рождения партийный, что зря спрашивать.

Митю надо было осаживать. Не перед обедом же, походя, обсуждать серьезные вещи.

– Ты, Мить, огонь давай разводи. А я «Настю» проверю, с вечера ее подготовим и в бухте поставим.

«Настю» Макс приобрел год назад в Атибайе. Там был тоже яхт-клуб, где с друзьями он арендовал 19-футовый катер с мотором на 150 лошадей. Пользуясь им то по очереди, то все вместе, они катались по водохранилищу Назаре на вейкборде, рыбачили и жарили шураску (бразильский шашлык) на его небольших, но многочисленных островах, доступ к которым впоследствии был запрещен по соображениям экологии. Отчасти из-за этого их компания стала со временем редеть и вскоре совсем распалась. Одни ее участники уехали, другие остепенились, у третьих пропал интерес, и в итоге Макс в одиночку выкупил катер у директора клуба мулата Куки и перевез его на море. Маня полюбила моторку с первого взгляда за красивые обводы, мощный движок и внутреннее удобство. Даже экзамен на «морские права» сдала. В лодке легко помещалось пять человек, и еще оставалось место, чтобы прилечь позагорать, поудить с носа рыбу или присесть с кем-нибудь вдвоем на корме, поболтать о жизни и помечтать о будущем.

– Давай назовем ее «Настей», – однажды предложил Мане Макс. – Она похожа на твою Настю: красивую, самостоятельную, успешную, одна там рассекает волны и тоже у Южного тропика. У Мани была дочь Настя от первого брака. Она переехала жить в Австралию, и Маня давно собиралась к ней съездить. Предложение Макса Мане понравилось. Должно же их судно носить женское имя! Пусть это будет имя ее дочери. Так имя «Настя» было вписано в местный регистр частных маломерных судов, и у катера родом из Назаре-Паулиста появился новый порт приписки – Бертиога-Гуаружа.

В морском гараже-эллинге все было в порядке, лодка на месте. Никто в их отсутствие туда не залез, но замки все равно нужно было менять. Лебедка прокрутила новый трос нормально, пульт работал: «Настю» можно было спускать на воду хоть сейчас. «Подожду Митю, – подумал Макс, – он у нас главный моряк и этим справедливо гордится».

– Макс, ты где? – снова позвала Маня. – Можешь подняться ко мне?

– Сейчас иду!

Макс закрыл гараж и пошел в дом.

– Ну что, он уже начал?

– Митя? У Мити все в полном ажуре, огонь разводит. Запах дыма не чувствуешь?

– Да, сейчас чувствую.

– Молодец! А то ведь если не чувствуешь, сама знаешь…

– А ты напрасно иронизируешь и зря на улице маску снимаешь.

– Я снимаю, когда никого рядом нет!

– Все равно, никто маски на улице не отменял, и режим нарушать, как это делаешь ты, нельзя!

– Не знал, что вы так законопослушны, сеньорита! По вам и не скажешь.

– Сеньора! – поправила Макса Маня и для убедительности показала кольцо. Ей было ясно: он нарочно назвал ее сеньоритой, чтобы подразнить, ведь она была большая педантка. Как и все бразильцы, она придавала большое значение внешнему политесу и корректности, но Макс, зная изнанку бразильцев, этому доверял у них мало.

Маня была бразильянкой наполовину. Кстати, жительниц Бразилии Макс предпочитал называть по-русски «бразилками». Ему даже казалось, что так их в России раньше и называли, по аналогии с австрийками, и только потом, в 1990-е, кто-то по неграмотности однажды обозвал бразильца «бразильянцем», по аналогии с итальянцем, и пошло-поехало. В этой своей теории Макс был не совсем уверен и поэтому нехотя соглашался с не столь, на его вкус, благозвучным современным названием. Мать Мани, Волошина Валентина Петровна, была русской. Приехав в Бразилию, она лет пять прослужила в известной советской внешнеторговой организации, а потом, познакомившись с будущим отцом Мани Педро Кампосом, директором по логистике в крупной бразильской компании, осталась работать с ним и через год вышла за него замуж. Мариа Кампос Волошин – так звучало Манино полное имя – родилась в Сан-Паулу и закончила бразильскую школу, но дома Валентина Петровна заставляла ее говорить еще и по-русски, за что Маня впоследствии была ей благодарна. Когда после развода родителей они с матерью и Маниной дочкой Настей уехали в Москву, русский язык как второй родной весьма ей там пригодился. Успев до отъезда получить диплом бизнес-школы Маккензи, Мариа Волошин практически без маминой помощи поступила в российской столице на экономический факультет УДН, а по его окончании, оставив Настю с бабушкой, вернулась в Бразилию на должность эксперта в отделе экспортных операций компании «Комекс» – все в том же Сан-Паулу, где спустя пару лет оказался и Макс. Золотов Максим Юрьевич.

До Бразилии Макс тоже работал в системе советского внешторга, откуда его в наказание за развод назло определили в длительную командировку, но не в ту страну, куда он хотел, а в далекую Бразилию, в малоизвестный русским, в отличие от Рио, город Сан-Паулу. Уже тогда, в конце прошлого века, это был огромный, весьма странно устроенный мегаполис, который, как, впрочем, и вся Бразилия, с момента первого с ним знакомства и впоследствии не переставал удивлять Макса своими кричащими контрастами и повсеместной неординарностью. Уже в юношестве Максиму упорно нравилось все англоязычное и германо-британское, так что никаких других языков, кроме английского и немецкого, которому его научила мать, он изучать не хотел. Когда в институте его группе в качестве второго иностранного дали вдруг португальский, Макс решил, что позанимается им для вида, считая, что в жизни он ему никогда не пригодится. К моменту внезапного назначения в Бразилию бодаться с начальством и проситься в Нью-Йорк или Вену, где он успел поработать раньше, Максиму наскучило. Но и в Россию, где он к тому времени был уже на грани второго развода (вызванного отчасти теми же долгими заграничными командировками), Макс решил больше не возвращаться. В Сан-Паулу он по своему обыкновению завел дружбу с местными, что никогда не нравилось его кураторам ни за границей, ни в Москве, и вскоре, недолго думая, совсем перерезал командировочную пуповину и ушел работать на фирму к новому приятелю Андрею Ефимову, который давно обосновался в Бразилии и поставлял оттуда в Россию известное в начале 1990-х кофе «Пеле». Со временем Андрей продал свой бизнес и уехал в Москву, а Макс, поборовшись и покувыркавшись на рынке труда, нашел свое место в Манином «Комексе» и сделался трейдером.

Так что с Маней они познакомились на работе, без особой романтики. Вместе трудились, вместе проводили свободное время, часто оставались пожить друг у друга в гостях. Когда пять лет спустя Макс ушел из «Комекса» и открыл свое брокерское агентство, Маня еще какое-то время поработала в компании, уже, как и отец, в качестве директора по логистике, но потом Макс перетащил и ее к себе в агентство брокером. Они поженились и вскоре уехали в Уругвай, где зарегистрировали свою первую трейдерскую контору…