У Южного тропика

Глава 9. Эссе о духовности

«Сегодня под утро, уже не впервые за месяц, меня разбудили тревожные мысли и терзающий душу вопрос, что происходит со мной и моей жизнью? Что это: всего лишь черная полоса, естественный ход вещей в сторону, противоположную счастью, аномалия, спровоцированная случайностями, невезением, глупостью, ошибками, лукавством, заведомой ложью или всем вместе взятым, или же тот момент, в котором следует разглядеть назидательный урок, причем не известно, с каким исходом? А конкретно хочется знать вот что: чем все закончится в этот раз? Обойдется ли все и наладится, или же полностью расстроится и умрет? И это ли главное? Может быть, главное на самом деле в другом? Надо постараться правильно ответить себе на эти вопросы.

Конечно, если произойдет второе, то есть если наступит несчастливый конец, это будет по-человечески обидно и несправедливо. Так мне кажется, ведь я как созидатель в меру сил сделал многое, чтобы выжить и помочь выжить другим, дать им и обрести самому то, что принято называть душевным и телесным покоем и благополучием. Со мной подобный «конец» случался и раньше, в последний раз – совсем недавно, когда, почти на границе вожделенной «нирваны», когда до нее оставалось лишь немного, «еще чуть-чуть, еще едва-едва», мой подъем вдруг был остановлен, и вся тщательно собранная конструкция моего личного бытия опять дала сбой и начала разрушаться, увлекая меня назад и вниз, рискуя разбить мою жизнь, лишить веры в любовь и счастье не общем их смысле, а для себя конкретно и определенно. Однако, не достигнув дна, катастрофа снова сама собой отменилась, и хаос из надорванных нервов, расстроенных чувств и нарушенных связей с миром опять стал, пусть мучительно и неспешно, возвращаться к подобию рациональности, возрождая веру в то, что все, как и раньше, наладится и обойдется. При этом я был не наблюдателем со стороны, а, напротив, главным героем истории: сначала творцом, потом жертвой, чудом сумевшей выжить, а затем — снова строителем и созидателем. И так не один раз подряд: несколько «смертей» и новых «рождений». Так однажды назвал их мой знакомый психолог. Я бы сегодня сказал, что это были проверки на духовность и веру.

Подобные тесты трудны. Мы их не с первого раза проходим. Уверен, что многим пройти их за всю жизнь так и не удается. Я, по крайней мере, должен признать, что раньше не смог уяснить главное, то, чего от меня ждет Господь, но теперь знаю наверняка, чему именно я пока не сумел научиться. И ответ на поставленные выше вопросы (Чем все это закончится на этот раз? Обойдется ли все и наладится, или же окончательно расстроится и умрет?) при таком взгляде на вещи зависит не от верной оценки сиюминутных успехов и неудач, а от того, понят ли мной Господний урок всей моей жизни. А этот урок, как я только сейчас стал явственно ощущать, сводится к тому, что мне всегда не хватало и по-прежнему не хватает Веры, твердой веры в то, что несмотря ни на что все обязательно закончится хорошо! А это значит, что мне нужно сосредоточиться на том, чтобы такая твердая вера стала органичной частью моего «я». Очень многие наши проблемы возникают из-за отсутствия Веры как основы гармонии с миром. Веру нельзя понять. Ее можно ощутить душой. Трудность в том, чтобы суметь пробудить и развить в себе это умение. Умом «пережить» (в смысле «осознать») Веру нельзя. Ее следует воспитать в себе как душевное качество. Именно это неверующие и должны, вероятно, считать своей главной задачей в жизни. Я понял это сейчас и начал писать об этом, ибо мне кажется, что так я смогу дисциплинировать свои мысли и чувства и сосредоточиться на развитии у себя способности действительно ощущать, испытывать Веру. Хочу сделать это своим ежедневным занятием, самостоятельной работой, постоянным упражнением.

Но как верить в то, что нематериально, умозрительно и потому почти неуловимо для большинства на суетном, обыденном уровне? Как уверовать в высшее, если твои скромные представления о нем сплошь и рядом перечеркивает действительность? Видимо, так: надо прислушаться к тому, что велит душа – а она даже в момент омрачения не дает угаснуть заложенному в каждом из нас чувству смиренной радости и причастности к величию мироздания, ощущению грандиозной вселенской гармонии, восхищающей нас красотой любимой музыки, стихов, живописи, красок природы, отражающей то таинственно-прекрасное и божественное, что мы бытием своим, независимо от нашей воли и отягощающих нас грехов, стремимся познать и связываем с такими понятиями, как бесконечность, энергия, пространство и время, воля, мир, любовь, надежда, честь, счастье, благополучие, радость, верность, единение с ближним, родительство. Именно из этих кирпичиков мы выстраиваем для себя, хотим мы того или нет, свое осмысление промысла Божьего.

Сомневаться в том, что Бог есть, нормально мыслящему человеку, пусть даже воспитанному в атеистическом духе, с возрастом становится все труднее. Не только потому, что однажды, взглянув на изображение Земли из космоса, человек задумается, как могло возникнуть и как может существовать в безмерном мертвом пространстве Вселенной такое чудо: во всем противоположный своему окружению, будто созданный кем-то специально, прекрасный мир органической материи, основу которого составляет вода – неорганический, самовосполняемый и неиссякаемый источник жизни Человека и природы? Подобная система не могла сформироваться сама по себе в результате цепи случайностей, как не могли бы возникнуть сами по себе из камня, песка и той же воды патефон, смартфон, Большой адронный коллайдер и прототип квантового компьютера. В мире хаоса для этого потребовалось бы невообразимое число слепых совпадений. Нет, все это было блестяще задумано и реализовано Богом для наполнения сущего Всеединства живой энергией абсолютной духовности.

Представим теперь, что, немного удивившись этому своему открытию, тот же наблюдатель посмотрит из космоса на Землю под другим углом и, обратив взор уже на себя самого как частицу земной природы, обнаружит, что и сам он есть чудо, воплощенное, например, в уникальности кодов молекулы ДНК, будто специально кем-то подобранных из бесчисленного множества комбинаций. Чудо также по причине того, что и сам он на три четверти состоит из той же уникальной по своим свойствам воды, привнесенной на Землю извне и организованной так тонко в системе его микрокосма, подобного большой Вселенной и бесконечно сложного в непрерывном взаимодействии миллиардов его элементов, что, подобно Богу, тоже способен рожденной им идеей перекраивать материю, создавая из простых элементов все более сложные структуры.

Хорошо, но как быть с очевидным пониманием человеком безжалостности и сложного несообразия его материального мира, планетарного и личного, на столь непохожей на остальную Вселенную планете Земля? Ведь этот данный ему Богом внешне красивый мир на поверку бывает жесток и труден для жизни. Это совсем не тот голубой рай, каким он видится из космоса. Человеку в него непросто встроиться, достичь защиты от превратностей его природы и вторжения воли людского континуума, загипнотизированного собственными же идеями от Лукавого, то есть придуманными самими же людьми лжеценностями и заблуждениями.

Наш мир не рай, данный для удовольствий. Это площадка борьбы с темной силой на выживание и через это постижение примата Истины.

В отличие от Истины, Вселенная – предмет более постижимый, ибо все-таки материальный. Представимый, потому что осязаемый. То, что не видимо, было или будет открыто на основе опыта. Так были созданы теория относительности и квантовая механика. От их догадок и выводов захватывает дыхание. Соприкасаясь с божественным, они часто выходят за пределы экзистенциального и интуитивного восприятия мира большинством людей. Но какой бы сложной ни была Вселенная с ее гравитационным искривлением пространства и времени, иллюзией или реальностью превышения скорости света и струнными моделями материальной структуры мира, она все же остается в этих своих чудесах относительно однородной и сущей материей, задуманной и созданной свыше Идеей, детьми которой все мы являемся.

Поэтому главная цель человека состоит в том, чтобы вопреки гипнозу материи приблизиться к Идее и соответствовать ей. По тому, как складывается и протекает его жизнь, человек путем тщательного анализа может прийти к выводу, что сама материя не является всеопределяющей, хотя она буквально ежесекундно, проявляя себя предметно, убеждает его в обратном. Из собственного опыта он сможет заключить, что на самом деле его жизнь направляется и формируется не окружающим его миром и людьми, а идеей о нем, человеке, происходящей из того поля идей, в котором этот мир был задуман. Поняв это в результате постоянного пытливого поиска и пристального изучения и анализа совпадений, случайностей и проявлений чудесности, в результате подъемов и падений, потерь и приобретений, побед и поражений, а также взаимодействия с другими близкими по духу людьми, то есть достаточно познав себя и свою судьбу, он сможет наконец уразуметь как данность существование над его миром особого поля идей и начать искать связь с этим полем. В этом и будет состоять проявление Веры и признание Бога.

Вооруженный этим знанием, искренне ищущий человек, если он пытлив и честен с собой, сможет настроиться на волну поля идей и перестать принимать близко к сердцу давление коллективного сознания и материальных факторов. Вопреки этому давлению он сможет ставить во главу угла совершенствование самого себя и мира вокруг в соответствии с идеей о нем, человеке, передаваемой ему свыше полем идей, видеть в смерти продолжение бытия в другой ипостаси, любить ближнего, любить себя и Бога».

Глава 10. Наваждение

– Макс, ты спать собираешься? – прервал его размышления простой как правда вопрос Мани. – Завтра рано вставать!

– Да, сейчас иду.

Умиротворенный, Макс закрыл компьютер. Все сказано правильно, сомневаться не в чем. Разве если, может быть, что-то добавить. Он вспомнил, как в одной богоугодной стране вечером на дороге он потерял передний номерной знак. Услышал только, как тот, словно консервная банка, брякнулся об асфальт и, громко лязгая, унесся назад в дорожную темноту. Тогда он подумал: все, номер машины пропал, придется идти в полицию объясняться и просить новый. А Маня ему говорит: «Давай вернемся. Мы его обязательно найдем. Не провалился же он сквозь землю!» Он нехотя развернулся и поехал назад. Едет, едет еще, впереди черный асфальт, вокруг серость пустыни. Надежды ноль, и он, выехав на обочину, уверенный, что никакого чуда не произойдет, малодушно требует от Всевышнего: «Бог, если Ты есть, верни мне мой номер прямо сейчас!» «Включи дальний свет», – просит Маня. Он включает и с изумлением видит – его сорвавшийся номер стоит стоймя чуть в отдалении, целый и невридимый. Будто кто-то только что взял и поставил его специально для Макса на самое видное место, прислонив к столбу дорожного знака. Но за эти минуты никто по дороге больше не проезжал. Поздний вечер. Кругом никого. Дорога пустая. Сильный ветер по асфальту песок поземкой метет. Он вылез из машины, а номер стоит и, позвякивая, чуть шевелится на ветру, как живой. Вот-вот упадет, но не падает. Лишь смотрит на него с укором и говорит: «Ну что, брат, вот он я, а ты сомневался!» А потом громко смеется, Маниным смехом. Говорящим оказался тот номер, вот так!

Кому-то эта история покажется смешной, но Макс не сомневался: то была не случайность. Чудо произошло, и не только на той дороге, а и на многих других, в разное время. И не только с ним. Чудеса были разные, одни из них забылись, другие запомнились хорошо. И когда по ходу жизни в нем вдруг просыпался Макс-агностик, он читал эссе о духовности и усмирял свой скептицизм, приводя себе доказательства неслучайностей из собственного, личного бытия.

Прежде чем отправиться спать, Макс ступил на балкон посмотреть на россыпи звезд. Сколько же их, просто не счесть! Как всегда, он подумал о вечном, попытался представить себе бесконечность. Несмотря на эссе, перед ней он испытывал страх: себя в бесконечности он не видел.

Под созвездием Водолея был его Козерог. Он парил во Вселенной будто сказочный звездолет. По форме он был похож на большой треугольник и еще на ковер-самолет или стелс ВВС США. Но сейчас представить его Макс не смог. Как тогда на шоссе, он услышал хлопок, и треугольник расплылся в улыбке шута. Шут ухмыльнулся и стал стряхивать звезды с небесного свода …

«Козерог, – воззвал Макс, – прогони шута! Звездолету нужно лететь и по звездам чертить в небесах мою линию жизни!» Макс попробовал дать ему знак, но его ухватили Черт и подручные. Имя им Неверие и Гордыня. Небосвод закрыло отвесной волной. Шквальный ветер нагнал хмурые тучи. В пляске молний океан накрыл тропический ливень. Чернь волны подступила стеной. И вот она сносит балкон, тащит душу и тело ко дну и там истязает. Будто щепке, она дает ему всплыть, но лишь с тем, чтобы снова бросить в пучину. Апокалипсис! Армагеддон! Пересилить потоп из чернил он не в силах и сейчас захлебнется. Буйство стихии не обуздать. Подступает беспамятство, меркнет свет, и в отчаянии он кричит: «Козерог, о мой Бог, не дай мне умереть!»

Козерог, о мой Бог, не дай мне умереть!

Спаси меня небо, дай пожить, дай прозреть!

И пошли мне благую твою светлую весть,

Пусть исчезнет из жизни знак 666.

Убери от меня его ржавую жесть!

Расскажи мне о том, как оно все там есть,

Чтоб, когда Ты придешь, у нас не был бедлам,

Чтоб убрать нам из дома весь старый наш хлам,

Чтобы Ты утвердился: «Быть вам дальше в Раю!

Вам станет там лучше, Я на этом стою!»

Спасибо Иисус, мы достойны тебя,

К тебе все мы на Гору лезем, любя,

А что Черт нас попутал, эта слабость проста,

Недостойно все помнить, если веришь в Христа!

Нас с прямого пути ни за что не свернуть,

Но мы в Ветхом завете залежались, как ртуть,

Ну а честно, не верим, что Ты для нас есть,

Жизнь нам врет постоянно, а нам хочется есть.

Так раньше я думал в заблужденье своем,

Но сейчас я иду с Иисусом вдвоем,

Мне сегодня никто и ничто нипочем,

Говорят мне: продай свой каменный дом.

Мой дом на Скале, а я на ветру,

Никому не отдам я мой дом, никому.

Он тверд и молод, стоит он горой,

Тебе предложу – он может быть твой.

Да, может стать он и домом твоим,

Если захочешь, служи верно им,

Тому, что нам дали Моисей и Иисус.

Ты не ребенок, мотай на свой ус.

Сложил я не к месту этот трепетный стих,

Стал кому-то я гений, дав неверным под дых,

А если честно, я обычный чудак,

Но как Бог протестую, когда что-то не так!

– Молодец, дошло-таки! Вот так и живи! – разорвал мглу яркий разряд. – Не терзайся и не думай о вечном, еще рано тебе. Что будет, то будет, тогда и узнается все…

Козерог боднул Макса рогом и кивнул на горизонт. Занавес из косматых туч сдвинулся и поднялся, открыв густую синеву неба. Буря утихла, а с ней и охватившая Макса паника. Пологой волной океан вынес его на поверхность. Он увидел звезды, но вспомнить ничего не смог. Водная гладь вокруг была безжизненна и пуста. Так прошла вечность, а с нею ночь, и когда поднялось солнце, он стал снова впадать в беспамятство, но в какой-то момент чьи-то крепкие руки неожиданно и ловко подхватили его и вытащили из воды. Возникла острая боль в боку, будто кто-то всадил ему под сердце нож. Но черт с ней, главное то, что он жив. Макс жадно дышал, часто и глубоко, с каждым вдохом все отчетливей понимая, что спасен и находится в чьей-то лодке. С него стащили жилет, он задрал майку, увидел свои ссадины и синяки и вспомнил все, что случилось. Они были на яхте, куда его пригласил на рыбалку Тиаго. Там Макса сбило с палубы. Внезапный шквал, завалив яхту на борт, сорвал гик, и тот, приняв Макса за своего обидчика, словно раненный бык понесся на него в атаку, чертя над рубкой дугу и хлопая разорванным гротом. Пробираясь на корму, Макс не услышал, как кто-то крикнул ему: «Пригнись!», и не пригнулся. Гик сбил его с ног и в ярости швырнул далеко за борт. А подобрали Макса австралийские рыбаки. Еще он запомнил усмешку рулевого: в момент удара тот обернулся, и Макс увидел, что за штурвалом стоит он сам…».

Кошмарное наваждение прошло быстро, так же как началось. Может это из-за той аварии на Аньянгуэре? Макс тряхнул головой, отгоняя мелькнувшее воспоминание. Он снова взглянул на Козерога. Тот по-доброму улыбнулся в ответ и мигнул звездами сигнальных огней. «Странно, – с тревогой подумал Макс, – сегодня вроде не пил ничего, да и вообще неоткуда „белочкам“ взяться, а тут такое. Действительно, пора спать, завтра ответственный день».

«Ты опять за свое», – приблизилась к Дагу Шедда. «Оставь свои шалости, хорошим это не кончится!» Что ты смеешься! Не свети в меня и не мигай. Включи подсветку! Почему под нами Австралия? Не надо прямо в меня светить!»

Бумеранг КрГ18 неровно мигал маяками с неделю. Все это время после устроенной в голове Макса бури, когда взбесившийся парус чуть не вонзил ему в сердце собственное ребро и его, полуживого, спасли рыбаки, треугольник Портала зажигался и гас, как подгоревшая вывеска старого австралийского бара на окраине Дарвина или Перта. Из Истока Вовне Шедде и Дагу пришел выговор и приказ: «Вернуться из Восточного полушария в концепт ХгУ! И больше никакой самодеятельности, иначе закроем вас к чертовой бабушке!» 13 часов спустя, с наступлением вечера в Западном полушарии свечение на Портале вернулось к нормальному.

Глава 11. Полет над морем

Накануне закат был оранжево-розовым, поэтому утро наступило ясное и безмятежное. Но полного штиля не было, его в здешних краях вообще не бывает. Они быстро позавтракали, схватили рюкзак с парашютом, другие нужные вещи и спустились на пляж. Они – это Маня, Митя и Макс, экипаж «Насти». Клара в их затее участвовать не стала: ее на море тошнит, объяснила она.

Макс сплавал за лодкой и на ней подошел к причалу. Все уселись, и Маня – недавно она сдала экзамен на шкиперские права – устроилась за штурвалом. Митя нахмурился и закурил, а Макс при свете дня вновь проверил подвеску и расчехлил парашют.

– Какой красивый у нас парашютик! – громко порадовалась Маня, оглянувшись на Макса. – На радугу похож!

– По мне – ярковат, но других не было.

– Да нет, правильно, что взял этот, не с черно-белым же в такую погоду летать!

– Мить, а ты как к радуге относишься? – Макс видел, настроение у Мити внезапно испортилось, и догадывался почему. Мите хотелось самому встать у руля.

– К какой радуге, Макс?

– К ЛГБТ.

– Да никак. Мне они по барабану, на рожон лишь бы не лезли, – Митя закашлялся и щелчком выбросил недокуренную сигарету за борт. Макс перебрался поближе к жене.

– Маш, ты особо пока не гони. На восьми милях держи, мне нужно еще минут пять на подготовку. А когда я на корме стану и знак вам с Митей подам, сразу разгоняйся до двадцати и поглядывай на меня. И на трос смотри, чтобы не перетянуть и не просадить. А потом ровно скорость держи. Не выше пятнадцати. Волну не тарань – взлетишь. Иди по диагонали.

– Мить, теперь мы. Травим на четверть трос. Укладываем его тут, за лебедкой, мне под ноги. Стропы пучком сцепляем с подвеской шлейки и найтуем шлейку за трос. Макс проговаривал все в деталях, чтобы ничего не забыть. – Теперь парашют. Ты его развернешь и вот так за края будешь держать. Станешь здесь справа, а я на корме слева, крест-накрест. Как махну рукой – Маня рванет. Махну еще раз – ты бросай парашют от себя вверх, чтобы он надо мной мне за спину пролетел. А как начну подниматься, за лебедкой следи. Тормозить и травить трос ты умеешь!

– Да я с этой сучкой-лебедкой на флоте собаку съел, – с досады Митя презрительно сплюнул.

– Ну, ты прямо как Пан Ги Мун (южнокорейский дипломат, Генеральный секретарь ООН в 2007-2016 годах – прим. авт.)! А я вот их кухню не пробовал. Так у вас на флоте это оборудование, значит, тоже использовали?

Митя глупой шутки Макса, кажется, не заметил и лишь неодобрительно посмотрел на друга, а Макс, решив больше не сбивать его с толку, продолжил свой инструктаж. – Я потом сигнал вам оттуда подам, – большим пальцем он показал на небо, – вот так вытяну правую руку и сверху вниз ее опущу. Ты фал тогда выбирай и тащи меня в лодку.

– Есть, товарищ старпом! – сокрушенно покачал головой Митя. Всем своим видом он давал понять, что не о том Макс совсем, не ту он задачу ставит. Единственное, что надо было сделать сейчас – это прекратить абсурд, отстранить Маню от штурвала, а управление катером передать ему. Где это видано, чтобы женщина, пусть даже чья-то жена, была за рулевого на судне?! Да это ни в какие ворота! «У них, моряков, – усмехнулся Макс про себя, – это как базовый инстинкт. А волнения моего не замечает. Инструкции не слышит. Зачем я тогда объясняю, как парашют надо бросать и с тросом работать? Не Мане же это делать! Ее задача – просто идти по прямой и в остров не врезаться».

Все было готово. В ожидании старта Макс стал на корме как влитой в жилете и парашютной сбруе. Поправив сзади сиденье и взявшись руками за перекладину Т-образной подвески, он поднял ее над головой, согласно инструкции.

– Маш, – крикнул он, – поворачивай на 90, плавно газ в пол вдави и снова иди по прямой!

– В траверс иди, – сухо дополнил команду Митя.

Катер почти сразу взял с места в карьер, и сто пятьдесят лошадей чуть не опрокинули Макса за борт.

– Митя, давай!

Но тот как будто оцепенел, почему – непонятно.

– Бросай парашют! Тормоз! С тормоза, мать твою, «сучку» спусти!

Макс кинулся было к нему что-то исправить, но Митя, будто обидевшись на резкость, по-женски неловко швырнул ему скомканный парашют в лицо. Макс присел, чтобы увернуться, и из приседа, как штангист, толкнул перекладину шлейки вверх. Через мгновенье сзади лодки раздался хлопок, и его одним махом сдуло с кормы за борт. Но в воду Макс не упал: это чудом раскрылся его парашют. Под новые хлопки в куполе, словно голубь из растревоженной голубятни, он стал рывками набирать высоту. Он взмахнул рукой, чтобы что-то сказать своему экипажу, но его никто не услышал. Макс как мог запарил в небе, а внизу остались матрос Митя, так не вовремя впавший в анабиоз, капитан Маня, к счастью, не видевшая, как Макс, застряв в паутине строп, попятился и сверчком сиганул с «Насти» вбок от кильватера, и сама «Настя», несшаяся по волнам к трем островам в открытом море. Каждому теперь была задана собственная точка отсчета и параллельный курс. Спутники Макса и катер становились все меньше и меньше, а он поднимался над ними все выше и выше.

Макс посмотрел себе под ноги и испугался: как же далеко до воды!» Его сиденье, представлявшее собой перетянутый разноцветным брезентом стульчак-полумесяц, поднялось до уровня поясницы, отчего он летел почти стоя, перпендикулярно поверхности моря; это было весьма неудобно и, пожалуй, опасно. «А вдруг я мыльной свечкой выскользну из всей этой сбруи: она мне давит везде, вот-вот не выдержит и расстегнется. Лететь мне тогда камнем вниз с этакой высоты, никакой жилет не поможет!» Наверху ветер был намного сильней. Он раскачивал Макса и красавец-купол над ним в разные стороны. С опаской Макс проверил, надежно ли закреплены его стропы; он дернул ремни слева и справа и начал одной рукой протискивать неудобное сиденье под себя. Со стороны это должно было выглядеть странно: воспитанный человек на людях делать таких телодвижений не стал бы. Затолкать полумесяц куда надо удалось наполовину, отчего Макса перекосило на левую сторону, и удобнее лететь не стало. То, что он поднят на высоту восьми этажей, его уже так не страшило: главное было укротить непослушный стульчак. «А если он переломится пополам, тогда что? Из чего он сделан? Надеюсь, что из кевлара!» За петлю Макс подтянул левый ремень поближе и продел под него голову. Перехлестнув шею под правым ухом, ремень дал опору. Теперь он не опрокинется вверх тормашками. Это вселило уверенность. Ухватив сиденье с обеих сторон, Макс снова подтолкнул его под себя, подтягиваясь руками. К удивлению, нехитрое приспособление сразу сползло туда, где оно и должно было быть. Макс продел руки в петли и, поерзав, устроился поудобней. Его тело приняло нужное положение, центр тяжести стал устойчив, взлет закончился. На душе тут же стало покойно и хорошо. Ровно задул теплый ветер. Под надежным крылом парашюта он воспарил-таки вольной птицей между небом и морем.