Чертоги

— Второй ряд, слева, — проговорила я. — Девушка, которая смотрит в сторону.

Глеб наклонился над фотографией. Долго смотрел. Потом поднял глаза на меня. Снова на фото. Снова на меня.

— Родинка, — он медленно выпрямился. — У тебя такая же. Над губой.

— Это моя мама. Ольга Ольхина. Выпуск девяносто четвёртого. — Я перевернула страницу к портрету в чёрной рамке, — Ирина Залесская погибла в её выпускной год. И мама мне никогда, ни разу в жизни, не сказала, что здесь училась.

Глеб молчал. Лампа над столом гудела. Где-то в стеллажах снова зашуршало.

— Где она сейчас? — спросил он наконец. — Твоя мать. Её можно спросить?

— Нет, — ответила я. — Она умерла. Пять лет назад.

Он промолчал. Не «извини», не «мне жаль». Просто кивнул — коротко, будто я сообщила ему что-то, что он и так знал. И за это я была ему благодарна больше, чем за все соболезнования, которые слышала за пять лет.

* * *

Мы сидели в архиве до семи, пока Зинаида Марковна не постучала в железную дверь и не напомнила, что у неё сердце и она хочет домой.

Мы почти не разговаривали. Глеб читал свою папку — протоколы, объяснительные, акты экспертизы, — делал выписки в блокнот и время от времени что-то зарисовывал на полях. Я листала остальные альбомы девяностых и восьмидесятых, но ничего больше не нашла. Только в альбоме восемьдесят девятого года, на странице с преподавателями, была фотография молодой женщины с прозрачными светлыми глазами и тёмными волосами, ещё не седыми. «Штерн Агния Львовна. Мнемоника. Первый год в лицее».

Я показала её Глебу. Он посмотрел, хмыкнул и промолчал.

Когда мы поднимались по лестнице из подвала, он вдруг остановился на ступеньке.

— Ольхина.

— Что?

— Вчера, в библиотеке, — он не оборачивался. — Ты держалась за верёвку так, будто сейчас упадёшь. Белая была, как стена. Что ты там увидела?

Я замерла на ступеньке ниже.

Сказать? Ему? Сыну человека, которого обвиняют в убийстве? Мальчишке, с которым никто не разговаривает? Который, может быть, и сам…

— Голова закружилась, — ответила я. — Высота. Я боюсь высоты.

Глеб обернулся. Посмотрел на меня сверху вниз в полутьме лестницы.

— Врёшь, — заметил он спокойно. — Ладно. Не моё дело.

Он пошёл дальше, наверх. Я смотрела ему в спину.

* * *

Соня сидела на своей кровати по-турецки, с паяльником, выключенным на этот раз, и с какой-то платой на коленях. Когда я вошла, она подняла голову и сразу отложила плату.

— Ты была в подвале, — она потянула носом. — Пахнешь мышами. И у тебя лицо, как будто ты видела привидение.

— Соня, — я села на свою кровать, напротив неё. — Что такое Ночь памяти?

Она замерла. Потом медленно положила плату на тумбочку.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Нашла в архиве. — Я помолчала, — Алиса погибла в Ночь памяти. Да?

Соня долго молчала. Потом встала, подошла к двери, выглянула в коридор, закрыла дверь и для верности придвинула к ней стул.

— Это традиция, — заговорила она шёпотом, вернувшись на кровать. — Очень старая. С самого основания, говорят. Накануне выпускных экзаменов, в ночь на пятнадцатое мая, выпускники ходят по лицею со свечами. Всю ночь. По всем этажам, по библиотеке, по галереям. И каждый должен… — она запнулась. — Каждый должен оставить что-нибудь. Плохое. Страх. Обиду. Стыд. Что-то, что не хочешь брать с собой во взрослую жизнь. Подходишь к какой-нибудь старой вещи — к статуе, к двери, к портрету, — кладёшь на неё руку и говоришь по-латыни: «Хочу забыть». И будто бы забываешь.

Oblivisci volo. Девушка у бронзового льва. Её слёзы на кольце.

У меня похолодели пальцы.

— И что, правда забывают?

— Да ну, — Соня махнула рукой, но как-то неуверенно. — Это же просто традиция. Вроде как монетку в фонтан бросить. Младшие на это смотрят из окон, им нельзя участвовать. Я в прошлом году смотрела. Красиво. Огоньки по всему острову, — она помолчала. — А в этом году, после Алисы, Долгов Ночь памяти запретил. Совсем. Навсегда. Сказал, что это пережиток и что из-за него погиб человек.

— Из-за традиции?

— Ну, так говорят. Что она в ту ночь пошла одна на третий ярус библиотеки, к статуе, оставить что-то своё. И там встретила Ведерникова, — Соня обхватила колени руками. — Варя, ты зачем про это спрашиваешь? Ты что, расследуешь?

— Пишу выпускную, — ответила я. — Про историю лицея.

Соня посмотрела на меня очень внимательно. Совсем не так, как смотрела обычно — не весело, не болтливо. Серьёзно.

— Будь осторожна, — проговорила она тихо. — Алиса тоже писала выпускную про историю лицея.

* * *

ЖУРНАЛ ВЫПУСКНОЙ РАБОТЫ

Запись 2. 3 сентября, вечер

Найдено в архиве:

— Альбом выпуска 1994 года. 22 выпускника. Среди них — О. Ольхина.

— Портрет И. Залесской в траурной рамке. Погибла 14.05.1994, «в Ночь памяти».

— Газетная вырезка, «Сельгинский вестник», 17.05.1994. Версия: несчастный случай. Падение с колокольни.

— Фото А. Л. Штерн, 1989 г., первый год работы.

Вопросы:

1. Ночь памяти — традиция выпускников, ночь на 15 мая: «оставить» плохое воспоминание у старой вещи («Oblivisci volo»). Запрещена Долговым после гибели А. Ренн. Почему о ней молчат в правилах?

2. Почему А. Ренн хранила у себя копию этой вырезки?

3. Почему обе девушки погибли 14 мая?

4. Почему мама мне никогда не говорила?

Для себя (не для журнала):

Г. Ведерников тоже ищет. Не знаю, можно ли ему доверять.

Не знаю, можно ли доверять мне.

Глава четвёртая. Интервью

ЖУРНАЛ ВЫПУСКНОЙ РАБОТЫ

Запись 3. 5 сентября

Для раздела «Лицей в лицах: воспоминания» начинаю серию интервью с учениками и сотрудниками. Записываю на диктофон, расшифровываю сама. Все интервьюируемые дали согласие на запись.

Почти все.

* * *

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ 1

Софья Пак, 10 класс. 5 сентября, 21:15, комната 14

В. О.: Запись идёт. Скажи, как тебя зовут и сколько ты учишься в лицее.

С. П.: Софья Пак, Соня. Третий год. Слушай, а зачем это всё? Мы же в одной комнате живём, ты меня каждый день видишь.

В. О.: Для журнала. Так положено. Расскажи, пожалуйста, про Алису Ренн.

С. П.: Ой. Ты же говорила, что пишешь про историю лицея.

В. О.: Алиса тоже часть истории лицея.

С. П.: (пауза) Ладно. Что рассказать?

В. О.: Какой она была в последние недели перед четырнадцатым мая?

С. П.: Странной. Ну, то есть она всегда была странной, но тогда — особенно. Перестала спать. Я просыпалась в три, в четыре — она сидит за столом с лампой и что-то пишет. Или читает. Ходила в архив каждый день, до самого закрытия. Похудела. Один раз, я помню, сожгла какие-то бумаги прямо в раковине, в ванной, и потом весь этаж пах горелым, а Долгов искал, кто курил.

В. О.: Что за бумаги?

С. П.: Не знаю. Я спросила — она сказала: «Черновики». И посмотрела так, что я больше не спрашивала.

В. О.: Она с кем-нибудь ссорилась тогда?

С. П.: С Кирой. Громко. Где-то за неделю до. В коридоре. Я слышала только конец — Кира кричала: «Ты с ума сошла, тебя сожрут!» И убежала. Потом они помирились, вроде. Или сделали вид.

В. О.: А с Ведерниковым? С учителем?

С. П.: Он у неё был руководителем выпускной. Она к нему ходила на консультации. Один раз вернулась злая, сказала: «Он трус». Больше ничего не сказала.

В. О.: Что было в ночь на пятнадцатое мая?

С. П.: (долгая пауза) Она ушла в одиннадцать сорок. Я не спала, смотрела в окно на огоньки — младшим нельзя было выходить. Она надела форму, взяла свечу в подсвечнике и книгу. Какую — не видела, толстую, в тёмной обложке. У двери обернулась и спросила… спросила одну странную вещь.

В. О.: Какую?

С. П.: «Соня, если человек забыл, что сделал, — он виноват?»

В. О.: И что ты ответила?

С. П.: Ничего. Я не поняла вопроса. Она подождала, улыбнулась как-то… криво. И ушла. А в начале третьего я проснулась от того, что кто-то кричал внизу. Потом побежали по коридору. Потом колокол ударил, тревожный. А потом… потом всё.

В. О.: Соня, ты плачешь.

С. П.: Выключи. Пожалуйста. Выключи эту штуку.

(Запись прервана.)

* * *

Я выключила диктофон и села рядом с ней на кровать. Соня плакала тихо, вытирая лицо рукавом свитера с оленями, и злилась на себя за то, что плачет.

— Мы с ней даже не дружили, — бормотала она. — Почти не разговаривали. Два года в одной комнате, а я не знала, какой у неё любимый цвет. А она меня лечила, когда я болела. И спросила меня, а я не ответила. Если бы я ответила, может, она бы…

— Ты не виновата.

— Я знаю, — Соня шмыгнула носом. — Но это не помогает.

Я не стала спорить. Это действительно не помогает. Я знала по себе.

* * *

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ 2

Кира Рябинина, 11 класс. 6 сентября, 16:40, оранжерея

В. О.: Спасибо, что согласилась. Запись идёт.

К. Р.: Я не соглашалась. Ты меня тут поймала. Это разные вещи.

В. О.: Тогда я выключу.

К. Р.: Не надо. Пусть пишет. Пусть все слышат. (пауза) Что тебе нужно, новенькая?

В. О.: Я пишу историю лицея. Алиса Ренн…

К. Р.: Алиса Ренн была моей лучшей подругой семь лет, и я не собираюсь обсуждать её с девочкой, которая спит в её кровати.

В. О.: Меня туда поселили.

К. Р.: Тебя туда поселили. Конечно. (пауза) Слушай. Хочешь историю — вот она. Алиса была лучшей. Она собиралась в Кембридж, на классическую филологию. У неё были все шансы. Ей не хватало только рекомендации от попечительского совета. А Ведерников, её руководитель, топил её работу. Придирался. Заставлял переписывать. Они ругались. Вся школа знала. В Ночь памяти она пошла к нему разбираться, на третий ярус библиотеки, и он её столкнул. Конец истории.

В. О.: Откуда ты знаешь, что она пошла к нему?

К. Р.: Она мне сказала.

В. О.: Когда?

К. Р.: (пауза) Вечером. Перед тем как идти.

В. О.: Полиции ты это говорила?

К. Р.: Конечно.

В. О.: А почему вы поссорились за неделю до этого? Соня слышала, как ты кричала: «Тебя сожрут».

К. Р.: (долгая пауза) Выключи.

В. О.: Кира…

К. Р.: Я сказала — выключи. Или я разобью эту штуку о горшок с лимоном.

(Запись прервана.)

* * *

Она не разбила. Просто встала, отряхнула юбку от земли — она пересаживала в оранжерее какие-то колючие кактусы, это была её обязанность по дежурству, — и посмотрела на меня сверху вниз.

— Ты ничего не понимаешь, — проговорила она тихо. Без злости. Скорее устало. — Ты здесь неделю. Ты не знаешь, как тут всё устроено. Кто за кем стоит. И лучше не узнавай.

— Почему?

— Потому что Алиса узнала, — Кира отвернулась к кактусам. — Иди, новенькая. Пиши свою историю. Про основателя, про портреты, про столетие. Не лезь.

Я пошла. У двери оранжереи обернулась. Кира стояла неподвижно, спиной ко мне, и в руке у неё был горшок с крошечным кактусом. Она сжимала его так, что, наверное, кололо пальцы. И не замечала.

* * *

Агния Львовна поймала меня в коридоре западного крыла, у окна, выходящего на озеро. Она стояла там, будто ждала, сложив руки за спиной, и смотрела на воду.

— Варвара, — она не обернулась. — Как продвигается ваша работа?

— Хорошо. Начала интервью.

— Я слышала, — Агния Львовна наконец повернула голову. — Софья Пак плакала вчера в лаборатории. Кира Рябинина только что прошла мимо меня с лицом человека, который хочет кого-нибудь убить, — она помолчала. — Интервью — прекрасный метод, Варвара. Живые голоса, личные воспоминания. Но не все любят, когда их память записывают на плёнку. Память — вещь интимная. Особенно здесь.

— Почему особенно здесь?

Агния Львовна долго смотрела на меня прозрачными светлыми глазами. Потом чуть улыбнулась.

— Потому что здесь её учат, — ответила она. — А всё, чему учат, рано или поздно начинают использовать, — она отвернулась к окну. — Продолжайте, Варвара. Только помните: вы пишете историю лицея. Не историю одной ночи.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Я стояла у окна и смотрела ей вслед, пока стук её каблуков не стих на лестнице.

Откуда она знала, о чём я спрашивала Соню? Соня плакала в лаборатории — ладно. Но Агния Львовна не сказала «о чём-то». Она сказала «историю одной ночи».

* * *

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ 3

Ян Галанин, 11 класс, староста лицея. 6 сентября, 19:30, комната старост, восточное крыло, 2 этаж

В. О.: Запись идёт.

Я. Г.: Отлично. Мне всегда было интересно, как звучит мой голос со стороны. Спрашивай.

В. О.: Ты знаешь, что я пишу работу по истории лицея?

Я. Г.: Знаю. Агния Львовна говорила. Она считает, что у тебя хорошая голова. Она это редко говорит про кого-то.

В. О.: Я хотела спросить про Алису.

Я. Г.: (пауза) Я так и думал.

В. О.: Если тебе тяжело…

Я. Г.: Нет. То есть да, тяжело. Но нормально. Спрашивай. Мне… мне, может быть, даже нужно об этом говорить. Со всеми остальными нельзя. Они либо жалеют, либо боятся.

В. О.: Какой она была?

Я. Г.: Яркой. Знаешь, как бывает: человек входит в комнату — и все поворачиваются. Даже если она молчала. Она была умнее меня. Умнее всех нас. И злее. (смеётся) Она бы меня убила за то, что я это сказал. Она не любила, когда про неё говорили «злая». Говорила — «честная». Ей казалось, что это одно и то же.

В. О.: Вы были вместе?

Я. Г.: Два года. С девятого класса. Все думали, что поженимся после университета. Я тоже думал.

В. О.: Что было в Ночь памяти?

Я. Г.: (долгая пауза) Мы ходили со свечами. Все выпускники. Как положено. Я был с… с остальными старостами, мы шли по восточному крылу. Алиса с нами не пошла. Сказала, что ей надо в библиотеку, одной. Я хотел пойти с ней. Она не разрешила. Сказала: «Это моё». Я подумал — она хочет что-то оставить. Ну, знаешь, по традиции. Что-то личное. Я не стал настаивать.

В. О.: А потом?

Я. Г.: Потом мы закончили около часа ночи. Я пошёл к себе. Лёг. Заснул. Проснулся от колокола. (пауза) Остальное ты знаешь.

В. О.: Ты веришь, что это сделал Ведерников?

Я. Г.: Я не знаю, во что я верю. Его нашли рядом с ней. В два часа ночи. Он сказал, что она сама попросила его прийти. Что хотела отдать ему что-то важное. Что он пришёл, а она уже… (пауза) Полиция ему не поверила. Потом поверила наполовину. Отпустили. Я не знаю. Правда не знаю. Иногда мне кажется, что я… что я должен помнить что-то. Что-то важное. И не могу.

В. О.: Что ты имеешь в виду?

Я. Г.: Не знаю. (смеётся) Видишь, я уже сам не знаю, что говорю. Агния Львовна сказала бы, что это горе играет с памятью. Так бывает. Мозг защищается.

В. О.: А её телефон? Его нашли?

Я. Г.: Нет. Полиция искала везде. Не нашли. Это тоже против Ведерникова, говорят: мог забрать, чтобы уничтожить переписку. (пауза) Слушай, Варя. Можно я задам вопрос?

В. О.: Да.

Я. Г.: Зачем тебе всё это? Честно. Не для журнала.

В. О.: (пауза) Я сплю в её комнате.

Я. Г.: (долгая пауза) Да. Я понимаю.

(Конец записи.)

* * *

После того как я выключила диктофон, Ян ещё долго сидел в кресле у окна комнаты старост, не говоря ни слова. Комната была уютной — с камином, с книжными полками, с кожаными креслами и картой острова на стене, старинной, раскрашенной вручную. За окном садилось солнце, и озеро становилось оранжевым, потом розовым, потом лиловым.

Ян сидел и тёр висок. Левый. Там, где седая прядь. Медленно, круговыми движениями, будто у него болела голова.

— Болит? — спросила я.

— Что? — он опустил руку. — А. Нет. Привычка. Вот здесь иногда тянет. Будто сквозняк, — он усмехнулся. — Врач в Петрозаводске сказал, что это стресс. Выписал витамины. Мама настаивает, чтобы я пил.

Он встал, подошёл к окну. Посмотрел на озеро.

— Она бы тебе понравилась, — проговорил он, не оборачиваясь. — Алиса. Ты бы ей тоже. Вы похожи. Обе лезете туда, куда не просят.

— Это плохо?

— Не знаю, — Ян обернулся и улыбнулся мне той же усталой улыбкой, которую я видела в первый день. — Для неё кончилось плохо.

* * *

Глеб ждал меня на лодочном причале в одиннадцать вечера.

Это было запрещено. Всё было запрещено: выходить после отбоя, спускаться к озеру, приближаться к лодочному сараю. Я перелезла через подоконник в туалете на первом этаже, пересекла тёмный сад, мимо оранжереи, в которой ещё горел свет, и по мокрой от росы траве спустилась к воде.

Он сидел на краю причала, свесив ноги, и курил. Сигарета вспыхивала оранжевой точкой в темноте.

— Ты не придёшь, — заметил он, не оборачиваясь, когда я подошла. — Я так думал.

— Пришла.

— Вижу, — он подвинулся на досках, освобождая место. — Садись. Не бойся, Тимофеич в это время спит. Он всегда в десять ложится, как часы. Остров весь мой до шести утра.

Я села рядом. Доски были влажными и холодными. Озеро лежало перед нами чёрное, неподвижное, с отражёнными в нём звёздами.

— Ты не куришь, — Глеб протянул мне пачку. Не вопрос.

— Не курю.

— Правильно, — он затушил свою сигарету о доски и спрятал окурок в карман. — Я тоже не курю. Это отцовские. Он бросил, когда его выпустили. Сказал, что в изоляторе только об этом и думал, а потом вышел — и не захотелось. Пачка осталась.

Мы помолчали.

— Ты хотела договориться, — Глеб наконец посмотрел на меня. — Записка под дверью. «Есть разговор. Причал. 23:00». Очень таинственно. Я оценил.

— У тебя есть протоколы. Опись вещей. Акты. Всё, что полиция вернула в лицей. У меня есть доступ к архиву, к ученикам, к Агнии Львовне. И ко всем, с кем ты не можешь поговорить, потому что с тобой не разговаривают.

— Ну?

— Я хочу знать, что случилось с Алисой Ренн. А ты хочешь, чтобы твой отец перестал быть убийцей, — я посмотрела на него. — Мне кажется, это одно и то же.

Глеб долго молчал. Потом отвернулся к озеру.

— Почему тебе это надо? — спросил он. — Правду. Без «сплю в её комнате». Я слышал, как ты это Галанину говорила, через дверь. Красиво. Но мало.

Я подумала, что сказать.

Правду я сказать не могла. Не ему. Не сейчас. Что я касаюсь вещей и вижу чужое. Что на бронзовом льве у входа живут чужие слёзы, а на перилах библиотечной лестницы — чьё-то падение. Что моя мама видела то же самое и её заперли в больнице.

— Моя мать училась здесь, — вместо этого начала я. — В том году, когда погибла Ирина Залесская. Четырнадцатого мая, в Ночь памяти. Через тридцать лет в ту же ночь погибает Алиса Ренн, которая держала у себя вырезку про Залесскую. А моя мать после этого лицея всю жизнь… — я запнулась. — Всю жизнь была больна. И никогда ни словом не обмолвилась, что здесь училась. Я хочу знать почему.

Глеб смотрел на меня в темноте. Долго.

— Ладно, — проговорил он наконец. — Это я понимаю. Это больше, чем «сплю в её комнате».

Он полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо лист. Развернул. Посветил на него телефоном — у него, оказывается, имелся свой. Второй, контрабандный, без сим-карты, только для фонарика и фотографий.

— Протокол осмотра места, — он протянул мне лист. — Читай. Я перерисовал схему.

Я наклонилась.

Схема была нарисована от руки, карандашом, очень аккуратно. Круг — библиотека. Спираль — лестница. Три кольца — ярусы. На нижнем, в центре, крестик — «тело». На третьем ярусе, у ниши, — кружок с подписью «свеча (потушена), подсвечник». Рядом — квадратик: «бюст (Мнемосина), свежая царапина на постаменте». И ещё одна пометка, мелко, на втором ярусе, у самой лестницы: «книга (? — в описи отсутствует)».

— Она шла со свечой и книгой, — проговорила я. — Так Соня сказала. Книгу нашли?

— Нет, — Глеб покачал головой. — Свечу нашли наверху, у статуи. Подсвечник — там же. А книги нет. Ни в описи, ни в протоколе, ни в вещах. Её никто не искал, потому что о ней не знали. Соня полиции про книгу не говорила. Её не спрашивали.

— А телефон?

— Тоже нет, — он сложил лист. — И ещё. Отец пришёл в библиотеку в два ноль пять. Нашёл её. Побежал звать на помощь. Ударил в колокол. Сторож, Тимофеич, прибежал первым — в два пятнадцать. Тимофеич потом на допросе сказал одну вещь, которую следователь записал и подчеркнул, а потом, видимо, забыл. Вот.

Он развернул второй лист. Ксерокопия протокола допроса. Почерк неразборчивый, следовательский. И одна строка, обведённая карандашом — уже, видимо, Глебом:

«Свидетель Савельев С. Т. показал, что около 01:40, совершая обход территории, видел на причале лодку, которой там не должно было быть. Лодка была без огней. К моменту его возвращения на причал (около 02:30) лодки не было».

— Лодка, — я подняла голову.

— Лодка, — Глеб кивнул. — В час сорок. Без огней. За полчаса до того, как отец нашёл тело. Кто-то приплыл на остров ночью и уплыл до утра. И никого это не заинтересовало.

Озеро лежало перед нами чёрное и молчаливое. Где-то далеко, на том берегу, мигал огонёк — может быть, Сельга. А может, просто звезда, упавшая в воду.

— Договорились, — проговорила я.

— Договорились, — Глеб протянул мне руку.

Я пожала её. Его ладонь была сухой, тёплой, шершавой. И когда я коснулась её — ничего. Совсем ничего. Ни холода, ни чужих глаз.

Просто рука. Просто мальчишка на мокром причале посреди ночи.

Почему-то от этого мне стало легче.

Глава пятая. Восточное крыло

В первую субботу сентября, в шесть вечера, на смотровой площадке колокольни стояла очередь.

Это было похоже на очередь в магазин в Ковде перед праздником: сорок человек на узкой винтовой лестнице, плечом к плечу, все в тёмно-синих пиджаках, все с телефонами в руках, только что полученными у дежурного учителя под роспись. Все смотрят на экраны и ждут, когда появится связь. Телефоны начинали пищать где-то на сотой ступени — один за другим, как птенцы, — и тогда очередь оживала: кто-то смеялся, кто-то уже кричал в трубку «мама, я тебя не слышу».

Смотровая площадка опоясывала башню снаружи, под самым куполом. Узкая, с каменным парапетом по грудь и с видом на всё озеро — от острова до горизонта во все стороны. Ветер здесь дул так, что рвал волосы, и все стояли спиной к нему, прикрывая телефоны ладонями.

Над площадкой, за железной решёткой, запертой на тяжёлый замок, начиналась лестница наверх — к колоколу. Я видела его сквозь прутья: огромный, тёмно-зелёный от старости, с широкой юбкой, по краю которой шли выпуклые буквы. Язык колокола висел неподвижно, толстый, как бревно.