Чертоги

Правила он читал по бумаге, медленно, отчётливо, будто диктовал.

Телефоны сдаются в понедельник в восемь утра у дежурного учителя и возвращаются в субботу с шести до семи вечера. Пользоваться ими разрешено только на смотровой площадке колокольни, где есть связь. Отбой — в одиннадцать. После отбоя покидать комнаты запрещено. Восточное крыло, третий этаж — закрыто для учеников. Колокольня выше смотровой площадки — закрыта для всех, без исключения. Библиотечная галерея третьего яруса закрыта до особого распоряжения.

На последнем пункте он запнулся. Совсем чуть-чуть. Потом продолжил.

Озеро — запретная зона без сопровождения взрослого. Лодочный сарай — тоже. Паром — только с разрешения администрации.

— И последнее, — директор снял очки и протёр их платком. — Как вы все знаете, весной лицей пережил трагедию. Мы потеряли нашу лучшую ученицу. Следствие закрыто. Виновный… — он помолчал, — виновный больше не работает в лицее. Я прошу всех вас не обсуждать эту тему. Ни между собой, ни с посторонними, ни в письмах домой. Лицею сто лет, и мы не позволим одному печальному случаю бросить тень на его историю. Это всё. Занятия начинаются через полчаса.

Он сошёл со сцены.

Я посмотрела на дальний конец ряда. Глеб Ведерников перестал рисовать. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и карандаш в его пальцах был сломан пополам.

* * *

Первым уроком у одиннадцатого класса была мнемоника.

Кабинет находился на первом этаже, в западном крыле, в конце длинного коридора. Высокий, с полукруглыми окнами, выходящими в сад. Вместо парт — длинные дубовые столы в три ряда, как в старой библиотеке. На стенах — гравюры. Античные храмы. Римский форум. Какие-то внутренние покои с колоннами. Над доской, в рамке под стеклом, висела страница из старинной книги — латинский текст, готические буквы, и посредине — рисунок: человек в средневековой одежде, а вокруг него по кругу — комнаты, и в каждой комнате — предмет.

Агния Львовна вошла со звонком. Без тетради, без журнала, без единой бумаги. Она встала у доски, сложила руки перед собой и обвела класс взглядом.

— Доброе утро. Тех, кто был у меня в прошлом году, приветствую снова. Тех, кто впервые… — её взгляд остановился на мне, — приветствую впервые. Начнём.

Она повернулась к доске и написала мелом одно слово. Крупно, чётко, наискось.

«SIMONIDES».

— Кто расскажет историю? — Агния Львовна не обернулась. — Варвара. Вы новенькая. Попробуйте.

Весь класс повернулся ко мне. Двадцать три лица. Я почувствовала, как у меня горят уши.

Я знала эту историю. Мамин учебник, страница сто двенадцать, сноска мелким шрифтом.

— Симонид Кеосский, — начала я. Голос дрогнул, но я заставила его выровняться. — Греческий поэт. Его пригласили на пир читать стихи в честь хозяина. Он прочитал. Потом его вызвали из зала: у дверей, мол, его ждут двое юношей. Он вышел. Юношей не было. А за его спиной обрушилась крыша зала. Все гости погибли. Тела были так изуродованы, что родные не могли их опознать. Но Симонид помнил, кто где сидел. Он закрыл глаза, вспомнил зал и назвал каждого по месту. Так родился метод мест.

Тишина. Агния Львовна наконец повернулась от доски и посмотрела на меня. Долго. С тем же выражением, с каким смотрела вчера под зонтом.

— Почти, — проговорила она. — Вы забыли одну деталь. Юноши у дверей. Кто они были?

Я помнила. Сноска на странице сто двенадцать.

— Кастор и Поллукс. Боги-близнецы. Симонид восхвалял их в своих стихах. Они его спасли.

— Они его спасли, — повторила Агния Львовна. — Чтобы он остался жив и помнил. Это важно. Метод мест родился не из любви к знанию. Он родился из катастрофы. Из необходимости помнить мёртвых, — она помолчала. — Садитесь, Варвара. Хорошо.

Я села. Сердце колотилось. Соня под столом показала мне большой палец.

* * *

Дальше был урок, какого я никогда не видела.

Агния Львовна объясняла метод мест — loci, как она его называла, по-латыни. Каждый из нас должен построить у себя в голове дворец. Не обязательно дворец: дом, улицу, школу — любое место, которое знаешь до последней трещины в стене. И разложить в нём то, что надо запомнить. Не слова. Образы. Чем ярче, нелепее, страшнее — тем лучше. Мозг не любит скучное. Мозг любит то, что его пугает или смешит.

— Двадцать слов, — она повернулась к доске и начала писать. Быстро, не останавливаясь, столбиком. — Запомните их. У вас три минуты. Потом я сотру, и каждый назовёт в том же порядке.

Я смотрела на список. «Лестница. Яблоко. Нож. Колокол. Река. Перо. Зеркало. Ключ. Свеча. Птица. Лёд. Корона. Книга. Рыба. Окно. Монета. Верёвка. Маска. Кость. Луна».

Двадцать слов. Три минуты.

Я закрыла глаза. И пошла домой.

Наш дом в Ковде. Крыльцо с отбитой ступенькой. На ступеньке — лестница, приставленная к стене, на которой, на самом верху, висит красное яблоко. Дверь. В двери торчит нож, воткнутый по рукоять. Прихожая. Над вешалкой, где висит отцовская куртка, — колокол, большой, медный, и он звонит, когда я снимаю куртку. Кухня. Из крана течёт река — настоящая, с камнями и водорослями, и в ней плавает гусиное перо. Окно кухни — зеркало, а в нём…

В зеркале была мама. Стояла у окна и смотрела на воду.

Я открыла глаза.

— Время, — Агния Львовна стёрла доску одним длинным движением. — Галанин. Начинайте.

Ян назвал все двадцать. Без единой паузы. Ровным, спокойным голосом, будто читал с листа. Потом Кира — тоже двадцать, только сбилась на «корону» и «книгу», переставила их местами. Потом ещё несколько человек — восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Агния Львовна слушала, не перебивая, и ничего не говорила.

— Ольхина.

Я встала.

Лестница. Яблоко. Нож. Колокол. Река. Перо. Зеркало…

Я запнулась. В зеркале была мама.

— Ключ, — шепнул кто-то сзади, почти беззвучно.

Я не обернулась.

— Ключ, — повторила я. — Свеча. Птица. Лёд. Корона. Книга. Рыба. Окно. Монета. Верёвка. Маска. Кость. Луна.

Двадцать. Я села. Руки у меня дрожали.

Агния Львовна смотрела на меня. Потом перевела взгляд на дальний конец класса — туда, откуда пришла подсказка.

— Ведерников, — проговорила она негромко. — Подсказывать запрещено. Вы это знаете.

Я обернулась.

Глеб сидел за последним столом, один, у окна. Он смотрел не на Агнию Львовну, а на меня. Тёмными, злыми глазами.

— Она бы и сама вспомнила, — буркнул он. — Застряла на зеркале. Видно было.

— Видно было, — повторила Агния Львовна. — Что вы видите в зеркале, Варвара?

Весь класс снова повернулся ко мне.

— Ничего, — соврала я. — Просто… отвлеклась.

Агния Львовна долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Будьте осторожнее с зеркалами, — произнесла она ровно. — В вашем дворце. Это вредная привычка — класть туда то, что не хочешь видеть, — она отвернулась к доске. — Продолжим. Рябинина, вы перепутали корону и книгу. Почему?

* * *

После урока, в коридоре, меня догнал Ян Галанин.

— Ольхина, — он пошёл рядом, легко, свободно, засунув руки в карманы. Вблизи он оказался ещё выше, чем я думала, и седая прядь над виском была видна ещё отчётливее. — Ты хорошо держалась. Агния Львовна новичков обычно ест на завтрак. Тебя, похоже, отложила на ужин.

— Спасибо. Наверное.

Он засмеялся. Смех у него был приятный, низкий.

— Ян, — он протянул мне руку. — Я тут староста. Если что-то нужно, спрашивай. Расписание, библиотека, где взять нормальный чай, а не тот, что в столовой. Всё что угодно.

Я пожала его руку. Тёплая, сухая, сильная. Ничего. Ни холодка, ни чужих глаз. Обычная рука.

— Ты живёшь в четырнадцатой, — голос у него стал мягче, но мою ладонь он не отпускал. — Я знаю. Это… — он помолчал. — Если тебе там будет плохо, скажи. Я поговорю с Долговым. Найдём другую комнату.

Я посмотрела ему в лицо. Губы улыбались, а глаза нет. Глаза были светлыми, серыми, очень усталыми.

— Мне там нормально, — ответила я.

— Хорошо, — он отпустил мою руку. — Тогда до встречи. Обед в час, столовая на первом этаже. Садись с кем хочешь, но не за стол у окна. Это… ну, традиция.

Он ушёл по коридору, и я видела, как девочки из младших классов оглядываются ему вслед.

— Стол у окна — это стол «Палаты», — Соня вынырнула из ниоткуда у моего локтя. — Не спрашивай. Просто не садись туда. Пойдём, у меня сейчас химия, а у тебя латынь, нам по пути.

— Что такое «Палата»?

— Я же сказала: не спрашивай, — Соня потянула меня за рукав. — Серьёзно, Варя. Здесь есть вещи, о которых лучше не знать. Это одна из них.

* * *

Латынь вёл молодой учитель на замену — нервный, в очках, с тихим голосом, который никто не слушал. Обед был в час, за длинным столом у стены, с Соней и ещё двумя девочками из её химического кружка. Стол у окна — круглый, накрытый белой скатертью, единственный такой в столовой, — занимали семеро. Ян. Кира. Ещё пятеро, которых я пока не знала по именам. Они ели молча, почти не разговаривая между собой, и никто из остальных ста пятидесяти учеников не смотрел в их сторону.

Глеб Ведерников обедал один, за маленьким столиком у самой двери, и ушёл раньше всех.

После обеда было свободное время — два часа до вечерних занятий. Соня ушла в лабораторию. А я пошла в библиотеку.

Сама не знаю зачем. Нет, знаю. Потому что «14.V». Потому что Алиса Ренн упала в библиотеке. И потому что, глядя на эти царапины ночью, я поняла, что не смогу спать в её комнате, пока не увижу место, где всё кончилось.

* * *

Библиотека занимала отдельное здание, соединённое с главным корпусом крытой галереей. Круглое, под стеклянным куполом, с тремя ярусами книжных полок, поднимающихся вдоль стен до самого потолка. Ярусы соединяла винтовая лестница — чугунная, ажурная, с тонкими перилами, — которая шла по центру, от пола до купола, как позвоночник. Каждый ярус опоясывала узкая галерея с перилами.

Свет падал сверху, через купол, и в его луче медленно кружились пылинки.

Пахло так, как пахнут только старые библиотеки: бумагой, клеем, пылью, кожей переплётов и чем-то сладковатым, вроде ванили.

За конторкой у входа сидела старушка в вязаной шали и очках на цепочке. Она подняла голову, посмотрела на меня поверх очков и снова опустила глаза в книгу.

Я пошла к лестнице.

Первый ярус. Второй. Чугунные ступени гудели под ногами. На каждом пролёте лестница делала полный оборот, и с каждым витком пол внизу становился дальше, а купол — ближе.

На втором ярусе путь перегораживала красная бархатная верёвка, натянутая между двумя стойками. На верёвке висела табличка: «Галерея третьего яруса закрыта. Вход воспрещён».

Я остановилась у верёвки и посмотрела вверх.

Третий ярус. Узкая галерея с перилами, опоясывающая библиотеку под самым куполом. Полки с книгами в старых кожаных переплётах. И у дальней стены, в нише между стеллажами, — белая фигура. Мраморный бюст на постаменте. Женщина с высокой причёской и опущенными глазами.

А прямо подо мной, если перегнуться через перила лестницы, — пролёт. Пустота. Три этажа вниз, до каменного пола, выложенного чёрно-белыми плитками, как в вестибюле.

Я положила руку на перила.

Чугун был холодным. Обычный холод, металлический. Я уже хотела отнять руку, когда пришло это.

Не воспоминание. Не так, как вчера у льва — целиком, с запахами и звуками. Только обрывок. Секунда. Меньше.

Падение.

Ощущение, будто пол уходит из-под ног. Будто тебя толкнули в грудь, и ты летишь спиной вперёд, и руки хватают воздух, и перила проносятся мимо, и купол над головой кружится, и где-то далеко, наверху, кто-то кричит. Одно слово. Имя. Не разобрать.

Я отдёрнула руку и вцепилась в стойку красной верёвки. Ноги подгибались.

— Тебе туда не надо.

Я обернулась так резко, что чуть не упала.

На ступеньку ниже меня стоял Глеб Ведерников. С блокнотом под мышкой, в слишком коротком пиджаке, с мрачным, бледным лицом. Он смотрел не на меня — на мою руку, всё ещё сжимавшую стойку.

— Я и не собиралась, — я разжала пальцы.

— Все собираются, — он поднял глаза. — Все новенькие. Приходят посмотреть, где упала Алиса Ренн. Потом рассказывают дома. Интересная история. С убийцей-учителем.

— Я не…

— Мой отец её не убивал, — Глеб произнёс это ровно, без злости. Так, как говорят то, что повторяли много раз. — Если тебе интересно. Он в ту ночь был дома, в учительском флигеле. Спал. Но это никто не может подтвердить, потому что моя мать от нас ушла десять лет назад, а я ночевал в общежитии. Так что он не убивал, но и доказать не может. Вот тебе вся история. Можешь рассказать её дома.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице.

— Глеб, — позвала я.

Он остановился на пролёте ниже. Не обернулся.

— Спасибо за ключ, — проговорила я. — На уроке.

Глеб постоял ещё секунду. Потом пожал плечами и пошёл дальше, вниз, — чугунные ступени гудели под его шагами, всё тише, тише.

Я осталась одна у красной верёвки, под куполом, в столбе пыльного света.

Потом снова посмотрела вверх. На третий ярус. На белый мраморный бюст в нише.

Женщина с опущенными глазами. Мне почудилось — нет, конечно, только почудилось, — что она смотрит прямо на меня.

Глава третья. Выпускная работа

ЖУРНАЛ ВЫПУСКНОЙ РАБОТЫ

Ольхина В. С., 11 класс

Руководитель: Штерн А. Л.

Запись 1. 3 сентября

Тема утверждена: «Сто лет “Мнемона”: история лицея в лицах (1925–2025)».

Объём: не менее шестидесяти страниц. Источники: архив лицея, библиотека, интервью с выпускниками и сотрудниками. Срок сдачи: 20 мая.

Директор Долгов назвал тему «очень своевременной» и что лучшие главы, возможно, войдут в юбилейный альманах. Агния Львовна согласилась быть руководителем не сразу. Долго смотрела на меня через стол. Потом спросила: «Почему именно история?» Я ответила: «Потому что люблю старые вещи». Она заметила: «Старые вещи не всегда любят, когда их трогают». Потом подписала заявление.

План на неделю:

1. Получить доступ к архиву (ключ у библиотекаря, Зинаиды Марковны).

2. Просмотреть выпускные альбомы 1925–2024 гг.

3. Составить список выпускников по годам.

4. Найти, кто из выпускников ещё жив и может дать интервью.

Не указано в плане, но для себя:

5. Найти 1994 год.

* * *

Я не собиралась врать в журнале. Просто кое-что в журнал не пишут.

Например, то, что тему я выбрала не из любви к старым вещам. А потому, что мне нужен был законный повод рыться в архиве. Потому что Тимофеич сказал: «Мать твоя тоже по этой лестнице поднималась». И потому что, если мама здесь училась, где-то в архиве должен быть её след. Фотография. Табель. Подпись в журнале. Что угодно.

И ещё потому, что на нижней стороне стола, за которым я теперь делала уроки, было нацарапано «MEMINI. 14.V». А библиотекарь, Зинаида Марковна, когда я спросила у неё про ключ от архива, долго смотрела на меня поверх очков, а потом вздохнула:

— В архив весной полиция ходила. Всё перерыли. Потом Ренн ходила, перед тем как… — она запнулась. — Каждый день ходила. Целый месяц. Тоже выпускную писала. Тоже про историю.

— Про какую историю?

— Не знаю, деточка. Не спрашивала. — Зинаида Марковна сняла ключ с гвоздя у себя за спиной и протянула мне. — Только до семи. И ничего не выносить. И если найдёшь там мышь, не визжи — у меня сердце.

* * *

Архив находился в подвале главного корпуса, под западным крылом.

Чтобы туда попасть, нужно было спуститься по узкой каменной лестнице за кухней, мимо кладовых, где пахло картошкой и сыростью, пройти по коридору с низким сводчатым потолком, на котором висели голые лампочки в проволочных сетках, и отпереть тяжёлую железную дверь, выкрашенную в зелёный цвет.

За дверью был зал. Длинный, низкий, со сводами, как в погребе. Вдоль стен до самого потолка шли деревянные стеллажи, а на них — папки, коробки, связки бумаг, перевязанные бечёвкой, переплетённые тома с потускневшими золотыми цифрами на корешках. В дальнем конце стоял большой стол, покрытый зелёным сукном, и над ним висела лампа под жестяным абажуром.

Пахло пылью, мышами и старой бумагой. И ещё чем-то — едва уловимо, на самой границе, — чем-то холодным. Как пахнет на улице перед первым снегом.

Я нашла выключатель. Лампа над столом мигнула, загудела и зажглась жёлтым светом.

Выпускные альбомы стояли на нижней полке у стола. Сто штук, может, чуть меньше. Самые старые — в коленкоровых переплётах, с фотографиями, наклеенными на картон, и подписями от руки. Самые новые — глянцевые, напечатанные в типографии. Я начала с конца. С девяностых.

1998-й. 1997-й. 1996-й. 1995-й.

Альбом был тоньше остальных. Обложка из тёмно-синего картона, на ней — тиснёный серебром тот же глаз над раскрытой книгой и цифры. Я положила его на зелёное сукно, под лампу, и открыла.

* * *

Первая страница — групповой снимок. Выпускной класс на ступенях главного входа, между колоннами. Двадцать два человека. Мальчики в чёрных костюмах, девочки в белых блузках и тёмных юбках. Все серьёзные, все смотрят в объектив. Кроме одной.

Во втором ряду, слева, стояла девушка, которая смотрела не в объектив, а в сторону. На кого-то за кадром. И улыбалась.

У неё были тёмные волосы, собранные в хвост. Тонкое лицо. Тёмные глаза. Родинка над верхней губой, слева.

Я смотрела на эту родинку и не могла дышать.

У мамы была родинка над верхней губой. Слева. Она всегда говорила, что это её «метка», что по ней её найдут, если потеряется.

Я перевернула страницу. Дальше шли портреты. По одному на каждого выпускника, с подписью снизу: имя, фамилия, и цитата — у каждого своя, по-латыни.

Я листала, пока не нашла.

«Ольга Ольхина. Ковда». И цитата: «Quod non est in memoria, non est in mundo».

Чего нет в памяти, того нет в мире.

Мама. Семнадцать лет. Тёмные глаза, родинка, улыбка уголком рта, которую я видела, наверное, раза три за всю жизнь — когда она была здорова. Здесь она улыбалась так, будто ничего плохого с ней никогда не случится.

Я долго сидела над этой страницей. Лампа гудела. Где-то в глубине стеллажей шуршало — может быть, мышь, про которую говорила Зинаида Марковна. Я не визжала.

Она никогда не говорила мне. Ни разу за двенадцать лет. Ни про остров, ни про лицей, ни про латынь. Латынь я нашла сама — её учебник на антресолях, в коробке со старыми вещами, которые отец так и не решился выбросить. Я думала, она учила латынь в институте. Или просто так. Я никогда не спрашивала.

Мне и в голову не приходило спросить.

* * *

Я заставила себя листать дальше.

Ещё портреты. Мальчики и девочки, по одному, с латинскими цитатами. Кто-то шутил — «Carpe diem, sed non nimis» — «Лови день, но не слишком». Кто-то писал серьёзно. Я не читала. Я искала глазами одно — на всякий случай. Сама не знала что.

На шестой странице я задержалась. Не из-за мамы — из-за девушки, которая смеялась. Единственная на всём альбоме, кто смеялся на портрете в голос, запрокинув голову: светлые волосы, крупные белые зубы, острый подбородок. «Елена Вострикова. Петрозаводск». Цитата: «Vae victis».

Горе побеждённым.

Странный выбор для выпускного альбома. Я перевернула страницу.

Нашла на девятой странице.

Портрет в чёрной рамке. Нарисованной от руки, тушью, прямо по картону вокруг фотографии.

Девушка. Светловолосая, с тонкими бровями и прозрачными серыми глазами. Серьёзная. Красивая той особой, хрупкой красотой, какая бывает у фарфоровых кукол. Она не улыбалась.

«Ирина Залесская. 1977–1994». И цитата: «Memento».

Помни.

Под фотографией, мелко, другим почерком, было приписано карандашом: «Погибла в Ночь памяти, 14 мая 1994 г.».

Четырнадцатое мая.

Я подняла голову от альбома. Лампа гудела. Стеллажи уходили во тьму.

Четырнадцатое мая. «14.V». Алиса Ренн упала в библиотеке четырнадцатого мая. Ирина Залесская погибла четырнадцатого мая, тридцать с лишним лет назад.

В Ночь памяти.

* * *

Газетную вырезку я нашла между последней страницей альбома и обложкой. Пожелтевшую, сложенную вчетверо, с ржавым следом от скрепки. Кто-то вложил её туда и забыл. Или не забыл.

«Сельгинский вестник», 17 мая 1994 года.

«ТРАГЕДИЯ НА СТЫЛОМ. В ночь с 14 на 15 мая в лицее “Мнемон” погибла ученица выпускного класса Ирина Залесская, 17 лет. По предварительным данным, девушка поднялась на колокольню лицея, доступ к которой для учащихся закрыт, и упала с высоты около двадцати метров. Трагедия произошла во время традиционного праздника “Ночь памяти”, который ежегодно проводится в лицее накануне выпускных экзаменов. Администрация лицея выражает соболезнования родным погибшей. Следствие рассматривает версию несчастного случая».

Больше ничего. Восемь строк. Ни имён свидетелей, ни подробностей.

Я перечитала вырезку трижды. Потом достала из кармана старый диктофон — папин, кассетный, который я нашла в той же коробке на антресолях и который всё ещё работал, — нажала на запись и прочитала текст вслух, медленно, чётко, для журнала.

Голос у меня дрожал. Я не стала перезаписывать.

* * *

— Опять ты.

Я вздрогнула так, что диктофон выскользнул у меня из пальцев и с треском упал на сукно.

В дверях архива стоял Глеб Ведерников. С фонариком в одной руке и толстой папкой — в другой. Он щурился от света лампы.

— Ты что здесь делаешь? — я схватила диктофон. Кнопка записи всё ещё горела красным. Я выключила её.

— Это я должен спрашивать, — Глеб вошёл и закрыл за собой дверь. — Ключ от архива Зинаида Марковна даёт только тем, кто пишет выпускную по истории. В этом году таких двое. Я и ты, как выясняется.

— Ты тоже про историю лицея?

— Я про историю уголовного судопроизводства в Карелии, — он бросил папку на край стола. — Но здесь хранятся копии всех бумаг, которые полиция весной изъяла и потом вернула. Протоколы допросов. Объяснительные. Опись вещей Алисы Ренн, — Глеб посмотрел на меня. — Мне интересно, что там написано про моего отца. Ты против?

— Нет.

— Отлично, — он сел на стул напротив и раскрыл свою папку. Потом поднял глаза и посмотрел на альбом, раскрытый передо мной. На портрет в чёрной рамке.

Пауза.

— Залесская, — проговорил он. Медленно, будто пробовал фамилию на вкус. — Ты тоже её нашла.

Я застыла.

— Что значит «тоже»?

Глеб долго смотрел на меня через стол. Тёмными, недоверчивыми глазами. Потом вытащил из своей папки лист — ксерокопию, бледную, с полосами от плохого аппарата — и положил передо мной.

«Опись личных вещей Ренн А. К., изъятых из комнаты 14 западного крыла лицея “Мнемон”. 16 мая». Список. Одежда, обувь, книги, тетради, косметичка, ноутбук. И в самом конце, под номером тридцать семь:

«Ксерокопия газетной статьи (“Сельгинский вестник”, 17.05.1994), 1 лист».

— Она нашла её тоже, — Глеб постучал пальцем по строке. — За месяц до смерти. Эту вырезку. Сделала копию и держала у себя в комнате. Полиция её изъяла вместе со всем остальным. И никто — ни один следователь — не спросил, зачем ей понадобилась статья тридцатилетней давности о другой девчонке, которая погибла в ту же ночь, в том же лицее.

Он откинулся на спинку стула.

— Четырнадцатое мая, Ольхина. Обе. Ты это видишь?

— Вижу, — ответила я. Голос у меня сел.

— Хорошо, — Глеб кивнул. — Тогда скажи мне вот что. Зачем ты здесь на самом деле? Не для журнала. Для меня.

Я смотрела на него. На его бледное, злое, усталое лицо. На руки — испачканные графитом, с обкусанными ногтями. На слишком короткие рукава пиджака.

Потом я перевернула альбом к нему. Открыла первую страницу. Групповой снимок на ступенях.