Седьмая реальность. Круг замкнулся

Он обулся, встал и засеменил дальше, бурча под нос:

— По крови ты сын мне, но здесь много детей моих, ведь я пастор и различий не делаю…

Нет, так просто от меня не отделаешься! Я остановил его, развернул за плечо:

— Понимаешь, в другой реальности ты мне отец и едва не убил меня в детстве… Здесь было подобное? В другом мире ты много спиртного пил, и умер по нелепости как раз после моего избиения! Не сохранилось в моей памяти подробностей, и все что я знаю, это различные байки из уст своей матери, что боготворила тебя до гроба… до смерти своей… Здесь что? Почему ты жив?

Отец стряхнул мою ладонь со своего плеча, вздрогнул судорожно, глянул пристально, будто ища во мне подтверждения, что я — это я, и изрек:

— Здесь я жив, как ты видишь. И не бил тебя, хотя мне не раз приказывали… Во сне и наяву… Обещая к убийству твоему, изменения в существующем укладе и освобождение для человечества. Приказывали разные лица, даже и Принц собственной персоной. Но я не смог, хотя и хотелось! Нет во мне воли способной к кровопролитию! Я имбецил и не в силах измениться. Я не владею собой, и нет во мне способности убивать, даже и во благо человечества! Я могу лишь молиться и ждать, что Бог вмешается когда-нибудь, и изменится здесь хоть что-нибудь.

Идем дальше, мимо очертаний черных деревьев, по тропке, почти звериной, но сухой, ведь чем дальше от города, тем чище и суше и дышится легче, не лезет в нос вонь, и нет вездесущей свалки. Я обмозговываю, хотя получается вяло, и мысли разбегаются как тараканы в стороны: «Ну конечно! Как я не подумал! Не имея агрессии и находясь под влиянием пластины с «ангельской сущностью», мой отец не смог избить меня! В силу управления извне не смог! И потому жив, и потому не пил, и потому верующий, да еще и пастор! Все же есть в этом и положительные стороны, хотя — как посмотреть, как посмотреть…»

Понятно лишь одно. Если не вмешаться и не исправить положение людей, все рано или поздно вымрут. «Саранча» убьет их, методично и целенаправленно, кучками или по одному, на крестах или в спектаклях, или еще где… Кстати…

— Почему они убивают вас… нас? В чем их цель?

Отвечает Соня:

— Они борцы за чистоту Божественной крови. Они мнят себя избранными и Божествами, первыми людьми — Альфой… мы для них всего лишь грязные низшие сословия. Мы не люди — мы имбецилы, а чего таких жалеть? Они бессмертны и обходятся без пищи и воды, они могут не спать, они считают себя совершенствами. А мы… мы зависимы от простых потребностей, мы уязвимы… Впрочем, так было не всегда. Когда-то и они были как мы — уязвимыми. Пока Принц не появился, хотя ты знаешь нашу историю, я говорила об этом. Они бессмертны, но убить их все же можно, отрубив голову, или испепелив дотла… — Слова Пришельца, сказанные еще в подземном городе.

В подземном городе, где я только нашел диск и только как понял, на что способен, имея его за щекой. Может и здесь диск? Или диски? По диску у каждого? Да нет, один диск, заряжающий воду и наделяющий выпившего такой воды бессмертием, а заодно и синевой… Если так, то понятен мне смысл спектакля в театре. «Саранча» пытается убедить людей в своем бессмертии — но смертны они. Как и я, даже и с диском за щекой. Но отвести глаза, этого никто не отменял.

Вот только все больше вижу я идею фашизма, нацизма в этом обществе. Фашизм, но наоборот. И если у тех завоевателей низшими и недостойными были все, кто не похож на них и не соответствовал придуманным ими стандартам, то тут — все ясно как день. Не синий, не длинноголовый: смерть тебе. Если у тех фашистов были отдельные места: концлагеря для недостойных, то здесь один сплошной концлагерь, со всеми вытекающими. Пытки, голод, холод, невозможность выжить никаким путем, ведь бежать некуда, а сопротивляться некому. Вот такая арифметика!

Взгляды у моих новоиспеченных родственников спокойные и привыкшие — я же, в недоумении от этого странного бредового мира, где из человеческого — ничего. Разве что свет луны и звезды, что контрастируют с помойкой и грязью. И хибары хомо сапиенс моралис, что контрастируют с огромным, на тысячи жителей особняком, поражающим своей невероятной архитектурой, но устрашающим своими кровожадными обитателями. И все закономерно в этом хаосе, все вполне логично для зомбированных обычных людей.

Я стал причиной их зомбированности, их неспособности защищаться, так мне и исправлять. Незакономерны лишь агрессоры. Откуда они? Понятно, что они бывшие варвары, но как Принц догадался так трансформировать их? Сделать из низкорослых дикарей — Альфу, чудовищной внешности, чудовищной потребности убивать, да еще и синего цвета? Как догадался, что диску подвластно такое? Загадка…

Между ветвями деревьев показались огоньки костров — видимо, мы дошли. Под навесами из штопаной парусины эти костры, дабы светом и дымом не привлечь внимание «саранчи», живущей на верхних этажах особняка. Здесь множество народу, жарят рыбу и еще какую-то дичь, но все в гнетущем молчании, только слышен треск отсыревших поленьев и чавканье, все с пустыми глазами и полном покорении обстоятельствам. Они и впрямь имбецилы, и страшно видеть их такими.

Отец мой останавливается, тремя мощными хлопками привлекает их внимание, нетерпеливо берет меня под локоть и выводит вперед:

— Есть Бог, товарищи! Я нашел Князя! Точнее, Князем оказался один из нас, ранее не проявлявший себя никак! Но вот, свершилось! — Глаза его горят радостью (хоть эта эмоция никуда не делась), на его слова поворачиваются лохматые головы, устало оценивают меня взгляды, кажется, что люди равнодушны.

— Было тут Князей, не пересчитать! Где они теперь? На крестах! Чем этот докажет, что он тот самый? — слышится ровный голос из сбившейся кучки мужчин у костра.

Отец гордо вскидывает голову:

— Этому подвластна агрессия! Клянусь, я видел все своими глазами!

Ему не доверяют, мотают в отрицании головами, но подходят ближе, рассматривают меня словно под микроскопом, кое-кто даже касается, чтобы удостовериться, что я из плоти и крови. Все с отупением и без свойственной людям моего мира заинтересованности, а вяло и безынициативно, я же чувствую себя выставочным экспонатом. Щипок в бедро. Соня ущипнула меня.

— Что ты делаешь?

Она вдруг улыбнулась и зажглись лукавым блеском ее томные глаза. Теперь для меня непривычно видеть среди бездушных роботов ее улыбающуюся, но все же понятно, что «ангельская сущность» не отобрала у людей все эмоции без остатка — положительные у них кое-где присутствуют.

— Покажи им, что ты настоящий! Ты должен разозлиться!

Я озираюсь, не знаю как вести себя, выдавливаю видимость злости, ссупливаю брови и уголки губ вниз:

— Да, я злюсь! Б-р-р! — и самому смешно. И смешно, и грустно. Бездарный я все-таки актер, хотя и играл главную роль в спектакле у «саранчи». Некстати приходит самобичевание.

Смотрю в лучистые глаза Сони, оглядываю смотрящих на меня людей, и от пережитого, от увиденного, от ужаса осознания как ущербен и обречен этот мир, как все страшно вокруг, и эти люди страшны в своей неприспособленности, и вся эта реальность словно страшный сон — смеюсь. Не злюсь, что от меня требуется, а смеюсь. Клокочет внутри, спазмом сковывает горло, — я хохочу в голос.

Лица людей удивленные и светлые, очень напоминают мне лица «убогих» которых я не спас. Мне стыдно и перед одними и перед другими. Все напрасно. А теперь эти мучаются по моей вине и не знают этого. А даже бы и знали? И был бы я в прежнем понимании с Богом, помолился бы за их невинные души, за их освобождение. Но я смеюсь. Да нет, я рыдаю…

И мне поверили. Поверили, что я Князь, поверили что самый настоящий, потому что через пелену слез я вижу склоненные макушки, через истерику слышу глухие шлепки колен в грязь. Люди молятся Богу, что не оставил их и привел избавление от мучений в моем лице.

Отец подхватывает меня: вымотанного и раненого, утомленного двумя реальностями в одни сутки. Где в одной меня убили, а в другой — чуть не убили. Где я виноват, где нет покоя и убежища, и пристанища мне. Где Принц, главный человеконенавистник — мой сын, ополчился против меня и против всего человечества. Где я нашел и своего отца, как оказалось любимого, как оказалось пастора.

Отец уводит меня под навес, укладывает в кучу ветоши, дает в щербатой кружке воды:

— Пей! Успокаивайся! Завтра будем решать, как быть, а сейчас — отдохни…

— Отец! — я зову его, а голос гулко отдается звоном в ушах. — Где мать? Жива она в этом мире?

Он мотает головой:

— Что ты! На кресте осталась… впрочем, забудь… — и ушел в толпу.

А я лежу, мне неловко за свою слабость, за слезы, за смех. Утираю лицо: что не так? Что с моим лицом? Нос вдавлен, от уха до уха шрам, один глаз прикрыт, а на лбу шишка — словно рог торчит. Что со мной? Я изувечен в этом мире? Кем? За что? Надо бы осмотреть себя…

Но надо мной одинокий дрозд трелит первую весеннюю песню, рассвет пробирается через стволы деревьев, рассеиваясь по земле влажной белой дымкой, и тепло от близости костра убаюкивает. А еще руки: нежные, девичьи, и впотьмах мне чудится Фрея. Она обрабатывает раны, оставшиеся после шипов ботинок актера из театра, водит мокрой губкой, и тихо напевает под нос заунывную песенку.

Сознание спутывается: что дал мне выпить отец? Фрея — не Фрея, а Азанет. Глядит с укором, шепчут ее губы укоряющие слова, но в них отчетливо можно разобрать и напутствие: «Следуй в обитель «саранчи», найди сам себя… нет у тебя другого пути исправления ошибок…найди…» — мне и перед ней стыдно.

— Прости, Азанет! — кричу я. — Простите меня, люди добрые!

— Ч-ш-ш! — Соня омывает губкой раны, и успокаивает.

Разве можно человеку быть бесчувственным? Ведь он беззащитен от этого, и любой, самый нелепый и глупый противник тотчас победит его, унизит и растопчет. А дальше? Дальше по нарастающей. Все зависит от наклонностей того противника.

Мне жить в этом мире — здесь диск не исцеляет, не работает, и неизвестно, сработает ли. И не прельщает меня играть в смертоносных кукольных театрах, и на кресте висеть не прельщает, а только ответственность за человеческие судьбы давит. Завтра же к пирамиде! Расскажу отцу о своей оплошности, соберем отряд и в путь!

Я сплю. Только песня из уст Сони, прощальная, как та, что пела мне когда-то Азанет, да и Настя пела… и что-то знакомое в этой полногрудой фигурке, в этом блестящем взгляде, что-то родное… будто знал я ее, когда-то давно, и совсем в другой жизни…

Глава 3

Не знаю, сколько я проспал, но когда проснулся, солнце ярко заливало лес, переливалось лучиками по юной травке. И, судя по свежему ветерку, по теплому воздуху, весна вытесняет зиму. Вот-вот оживет все, вот-вот распустятся почки, запоют птицы, зажужжат насекомые, загремят грозы, прольют землю ласковые дожди. Размокнет все, и в городе, где и так не пройти по грязи, станет еще грязнее… Тьфу ты! Сразу настроение устремилось к нулю.

У костра плотным кругом люди, безмолвно ждут моего пробуждения. Здесь и Соня, которая сняла старую балетную пачку, переодевшись в не менее старый сарафан, здесь и отец. Я встал, потянулся, зевнул непринужденно во весь рот, скрывая под личиной простоватой хамоватости стыд за вчерашнее поведение, и подошел к ним. Что же, надо собираться в дорогу, к пирамиде, хотя я плохо помню, как к ней идти, тем паче в другой теперь реальности и времени. Да и слова Азанет во сне: «Найди сам себя!» Что она имела в виду?

Списал я свои видения на усталость. В голове только пирамида и моя рука, сующая в выемку грубую пластину, что и привела к искажению человеческой сущности, поменяв ее на ангельскую. Надо вытащить ее! А пока… Мне нужны союзники, сопроводители: мне нужно войско. Что там говорил отец? Князь может приказать имбецилам защищаться? А может, даже и убить сможет приказать?

Надо выяснить этот вопрос, поэтому начинаю прямо и без лишних сантиментов:

— Я князь, да, это правда! И мое предназначение — спасти вас! — Несколько десятков неестественно спокойных глаз изучают меня, а я распаляюсь. — Надо исправить одну ошибку… мою ошибку… в далеком прошлом совершена она, и не по моей воле, а по принуждению… Но сначала я должен узнать вас, почему вы прячетесь здесь, в лесу?

Встает отец, подходит совсем близко и говорит вполголоса:

— Мы из выживших верующих: но не кричи об этом! Но об этом т-с-с! Мы последние верующие в Господа, мы последние ждущие пришествия спасителя — Князя, мы горстка оставшихся в живых после Года Великого Огня, и потому мы здесь… Те имбецилы, что остались в городе после чистки, — обречены на смерть, они мясо для развлечения и прихотей «саранчи», без веры, без Бога, потому как и вера в Бога здесь под запретом…

— Что за Год Великого Огня? Где я это слышал? — удивляюсь я.

— Это Принц придумал, все искал среди имбецилов Князя, но не нашел… Посжигал он в тот год много народу! В каждом видел он тебя, все говорил о способности твоей менять облик...

Я ошарашен, это мягко сказано. У сына моего точно винтиков не хватает в голове!

— Нет, не умею я менять облик! Я из плоти и крови, как все вы, простой смертный… единственное мое от вас отличие — это отсутствие диктатуры извне. Я чувствую на одну эмоцию больше… а эмоция эта — злостью зовется… ну и еще кое-что. Я могу снять с вас это проклятье, только вот нужна помощь ваша.

Люди в толпе стали шушукаться, обмениваться многозначительными взглядами, а я вдруг вспомнил про свое новое, изуродованное лицо. Поднес пальцы, прощупал — так и есть.

— Есть у кого зеркало? — спрашиваю я людей.

Встала Соня, не меняя выражения лица и не задавая вопросов, протянула крохотное, мутное и со сколами зеркальце. Я гляжусь и не верю своим глазам. В кровоподтеках, застарелых и бурых, с огромной шишкой во лбу, с переломанным, вдавленным носом, со шрамом, пересекающим бровь, перекрывающим левый глаз и выворачивающим наружу верхнюю губу: лицо мое ужасает. Меня не узнала бы и мать родная.

Вопросительно гляжу на отца, но он и бровью не ведет, а только жмурит веки, намекая: потом, люди ждут!

Ладно, продолжим:

— Скажите, есть ли у вас где неподалеку строение, конусообразное — пирамида или типа того? Может, видел кто? В ней ваша проблема…

Снова шушуканье, взгляды, и морщат люди лбы, пытаясь понять, чего я от них хочу. Отец, как координатор этого партизанского движения, отвечает за них:

— Такого мы не видели никогда, вот только разве… есть зона в лесу, примерно в трех днях пути отсюда, когда-то охраняемая крепко, кордонами обложенная и за высоким забором, настолько высоким, что не видать, что там за ним… Может, оно? Раньше стоял вокруг зоны дозор, не подпускающий никого на пушечный выстрел, теперь не знаю, ведь обленилась «саранча», им только одно… развлекаться да мучить народ…

Я перебиваю:

— Что ж, надо идти туда! Посмотреть на эту зону, должно быть, за тем забором и есть то строение…

Люди таращатся, ожидают чего-то, но все в терпении и смирении, да и отец ждет моего решения, глядит мне в рот, ловит каждое слово. Понятно, они ждут приказа.

И я приказываю:

— Люди! Человеки! Я как Князь прошу вас пойти со мной, быть моей опорой и поддержкой! — Пафосно, конечно, но в тот момент хотелось мне пафоса, хотелось встряхнуть их, придать моменту героичности и героизма сунуть в их окаменевшие сердца, а потому — моей защитой! Ведь путь наш, возможно, будет опасен и нелегок! Возможно, жизнь ваша — цена освобождения! Так продайте ее подороже! Защищайтесь, бейтесь и убивайте, если придется! Агрессия! Ради жизни, ради выживания не возбраняется, даже и Богом! Ради свободы не возбраняется! — В таких условиях и Бог пригодится. Как ширма истинным намереньям, ничего личного. И в том же духе я проговорил еще с полчаса…

Устал, дышу тяжело, в глазах снова стоят слезы — на этот раз облегченные слезы. Ведь люди впадают в ступор, опускают глаза в землю, поднимают в небо, молясь и восхваляя Бога, а когда вновь устремляют их на меня, то вижу я огонь в них: смертный и яростный. Вижу метаморфозы даже и в фигурах, что из вялых и расслабленных делаются упругими, и нетерпеливыми, и жаждущими немедленного отмщения и смерти врагу. Любой ценой отмщения, пусть и ценой жизни.

Но есть одна-единственная преграда для них воплотить задуманное немедленно. И преграда эта — я. Сначала поход до зоны, где может быть укрыта пирамида с пластиной, потом месть и революция. Да и что эта кучка из трех десятков человек, треть из которых женщины и дети, в сравнении с тысячами Идолов? Освободить всех надо, а потом уже и в бой!

Выхватываю из толпы взгляд Сони. В нем восхищение, гордость, облегчение, радость. Блестят эти глаза благодарностью и осознанием того, что все не напрасно: ни ожидание их, ни отряд партизан под руководством моего отца, упрямо верившего в пришествие Князя. Надежда в глазах этих: влажных, оленьих, подернутых мягкой женственной дымкой. И еще кое-что. Тайное, запретное, искушающее и искушаемое… желание в глазах…

Мне же не до взглядов. Оружие, вот о чем я думаю сейчас. Как вооружить людей? Не с голыми же руками идти к пирамиде? А если там и впрямь дозор? Если там «идолы»? Сразу вспомнились автоматы в руках у варваров. Не может быть, чтобы сын мой, фанатик, каких свет не видывал, оставил такой важный объект без присмотра. Кто-то же там есть? Итак, оружие.

Поворачиваюсь к отцу. Он также изменился во взгляде, и в осанке, и вялость сменилась нетерпением, но теперь я чувствую от него еще и опасность. Он зыркает враждебно на меня и хмурится то и дело от каких-то своих мыслей и воспоминаний. Что с ним?

Я спрашиваю:

— Есть у вашего отряда оружие какое? Надо подготовить людей…

Он будто выплывает из забытья, пробуждается, улыбается. Видно, что гонит плохие мысли прочь.

Отвечает:

— Из огнестрельного только двустволка, но без патронов, а в основном мы охотимся с помощью оружия более примитивного. Копья есть, мотыги и серпы, на птиц силки, ну и ножи, конечно…

Так, ясно, с таким оружием — как с голыми руками на врага. Ну хоть не палицы!

— Что ж, что есть — надо собрать в кучу, каждому из бойцов выделить то, чем он лучше владеет, а назавтра спозаранку — в поход! Чего тянуть? Пора восстановить справедливость в этой реальности, доказать «саранче», кто здесь Альфа!

Меня услышали, возгласы одобрения кругом, и я горд, что все так получилось, что все же я настоящий Князь, раз слова моего оказалось достаточно для перекраивания сознания этих людей, а сколько еще таких ждут, чтобы их перекроили! Целая армия!

Только отец меня заботит. Поглядывает исподтишка, то и дело мотает головой, будто стряхивая наваждение, не собран и думает о своем, и мысли эти, судя по мимике, не самые радужные. Пытаюсь узнать, что его гложет, и пока люди стаскивают в кучу нехитрое оружие, выпытываю, что случилось с моим лицом.

Отвечает односложно:

— Не одного меня вынуждали убить тебя. Тебе и самому снилось подобное… Ты изувечил себя сам. Не способный покончить с собой, всю жизнь, с детства, ты то и дело бьешься головой, вот лицо и пострадало. Как приснится тебе чего, так и бьешься… Хотя в изуродованном лице тоже есть преимущества, тебя не узнает ни Принц, ни Королева Идолов. Вы встречались, не раз, к слову…

Он замолк, а я думаю: «Королева Идолов? Здесь и такая есть? Не Фрея ли это?» Королева. Принц. Мать и сын. Вполне логично…

Наконец оружие собрано, выдано необходимое людям, а наутро назначено отправление до зоны, за забором которой возможное освобождение для этого народа.

Для имбецилов, что рассаживаются вокруг костров, глядят ожидающе на пламя, вбирают шумно дым ноздрями, улыбаются застенчиво, стесняясь новых своих ощущений, переговариваются тихонько, замолкают — уступая место тишине, и тишина эта не гнетет, как раньше. Переполнена надеждами и чаяньями эта тишина, светом будущего озарена, и будущего лучшего, счастливого, безмятежного… Хотя каким оно будет? Никто не знает. Ни я, ни даже пастор их — мой отец. Но с какой стороны ни глянь, лучше, чем это. Настоящее.

День близится к завершению, слышен птичий щебет в чаще, закат окрашивает небо в розоватый цвет, и стучат ветки друг о друга от свежего ветерка. Соня сидит рядом, и плечо ее касается моего. Она молчит, и я молчу, но в ней трепет и тяга поговорить со мной о чем-то ощущается даже и подкожно. Где я видел ее, эту девушку?

А когда стемнело, она вновь принялась обрабатывать мои раны, хотя и сама ранена, и делала это нежно и заботливо. И в каждом ее движении участие, в каждом брошенном взгляде — восхищение и преданность. Понятно, что спрашивать ее о том, где мы виделись, бессмысленно, ведь в этой реальности мы могли встречаться не раз, учитывая наше партизанское настоящее. Но казалось мне, что будто снилась она мне, будто видел я ее в другом месте, в другой реальности, и это подогревало интерес поизучать ее исподтишка, понять — откуда я ее знаю?

И вот ночь — сон как наяву, все та же песня. Азанет печально глядит на меня, и шепчут когда-то любимые, но теперь забытые губы: «Не то направление выбрано тобой…» «Иди в обитель, найди себя!» «Только в этом выход из тупика!»

Я не понимаю — о чем она? Хочу спросить, но темнеет все, будто на голову надели мешок, нечем дышать, только сумрачная мокрая ледяная дорога передо мной, и ведет эта дорога прямо в небеса, за облако, что светлой, приятной дымкой простирается до горизонта.

Бегу по дороге я — не я, а ребенок — избитый, раненый. Со мной лишь щенок, все как в детстве. Но тут я знаю, куда мне надо, в отличие от того дня, здесь есть цель. Цель — это облако, там ждут меня, там исцеление и покой. Там дом. Но вот мальчик пробегает мимо, и скрывается его фигурка в темноте.

Не туда свернул! Я когда-то не туда свернул! Пытаюсь найти его, рыскаю взглядом. Темень кромешная, и нечем дышать, только дорога манит синим лунным светом, и щенок бежит по ней — один. Стекло, я бью в него, а за стеклом, в удобном кресле, Доктор, ухмыляется и слюнявит карандаш. Просыпаюсь. В холодном поту, с дрожащими руками, с ощущением, что сворачиваю не туда, не на то настроен, все зря...

Но поздно, люди уже наготове и ждут меня. Пора в поход до пирамиды!

После недолгих переговоров и пафосных моих напутствий, после смазывания и заворачивания в грязные бинты моих ран и отсева тех, кто остается, а именно стариков, женщин и детей, — мы идем.

Пафосные и ободряющие речи мои как нельзя кстати, ведь оказалось, пыл людей за ночь угас, вернулось прежнее отупение и равнодушие, и прежняя пустота в глаза вернулась. Что ж, понятно: «заряжать» на подвиги мне их теперь часто придется. Предыдущий заряд выветрился из их голов, как и не бывало.

Утро теплое, почти летнее, на деревьях и кустах почки распустились, выпустили свое содержимое в виде нежных деток-листочков — выпуклых, любопытных и ловящих рассветный туман, застывающий на них каплями росы. И при дуновении ветра эти капли проливаются нам на головы редким дождем. Небо синее, с поволокой из молочных пенок-облаков, высокое, безмятежное, и, глядя в него, думается, что нет страшного в нескольких километрах отсюда. Будто мир и покой в этой реальности, будто и не надо никуда ходить, а только наслаждаться этим местом.

Лесом: старым, буреломным, но проходимым после схода снега — стражами в нем деревья, частоколом, ствол к стволу стоят, но светлы опушки и полянки, и будто расступаются перед нами эти стволы. Гостеприимен лес, приветлива природа, дышится легко. Все нам на руку, способствует походу и словно говорит: «Вперед! Без сомнений и страхов! К цели!» Будто подгоняет: «Иди! Верни нам человека! Обычного, со своими страстями и грехами человека!»

Но мне ли не знать, что так не скажет природа, не скажет планета, поскольку человек обычный и грешный губит все вокруг себя, засоряет и загрязняет. И в моем мире нет здесь леса, а есть пригород, и в нем война идет.

Впереди отец, за ним с десяток мужчин: сильных и молодых, а теперь еще и смелых и отважных. Завершаем строй мы с Соней, что увязалась за нами. Идем быстро и споро и поначалу молча. Но потом, то ли от местных красок, то ли от скуки, разомлели, пошли медленнее и все больше отвлекаясь на пейзажи и колорит. Комментируя погоду, что одаривает благостью в пути, а со слов Сони, подыгрывает нам и помогает сам Господь в наших замыслах. Он ведет и будто устилает путь — тоже Он.

Я не забыл еще наше путешествие по этому лесу с Фреей, тогда тоже будто кто-то путь устилал. Это и пугает. Но я не хочу бояться, я хочу поскорей дойти, достать пластину, тормозящую людей, и вернуть им достоинство, гордость, уважение, все то, что сопутствует обычно человеку сильному и — да простит меня здешний народ — агрессивному.

Так, на дружеской ноте, я разговорился с Соней и дошел до откровений. Никому прежде не открывал я своих тайн, разве что Доктору из подземного города, а тут вдруг открылся, захотелось душу излить, да и не видел я в своей спутнице подвоха, а видел простоту, душевность и симпатию.