Седьмая реальность. Круг замкнулся

Слава Лошадка

Седьмая реальность. Круг замкнулся

Предисловие

Северный ветер, злой, колючий, задувает за мокрый от нервного пота воротник. Позади работает «калаш», а слева горит труп противника. Горит неправильно, не по-киношному, свернувшись калачиком, выставив пятую точку и вцепившись черными руками в котелок с недоеденной кашей. Да и не противник он вовсе, а брат. Брат по крови — славянин, украинец.

2015 год, Донбасс, ЛНР. И другой это уже мир, мир противостояния, мир информационной войны, мир баз НАТО и распиханных по всем концам света западных хим. лабораторий. Мир навязывания Америкой каких-то своих свободных демократических ценностей, настолько туманных и двуликих, что и не разобрать, чего они с собой несут, эти ценности. И время-то такое, что от такого прекрасного слова, как свобода, — трясет от гомерического хохота, а от такого правильного, как демократия, — трясет в пугливом ознобе.

И так две трети мира трясет. И никто ничего не разберет. Ни мы не разберем, ни они — противники. Но воюем. Они отстаивают свободу и демократию, обещанную хитрюгой Дядей Сэмом, от которых трясется мир, а мы, Донбасс с его жителями, не поверившими ни единому его слову. Такова реальность. И в этой реальности я: светлоглазый, высокий, крепкий тридцатидвухлетний холостяк, или вдовец, это как посмотреть, ведь мои жены остались в прошлом, одна дальше другой, но привлекательный, если верить некоторым женщинам, к тому же путешествующий когда-то во времени. Когда-то давно, и будто в другой жизни. На шее моей висит диск, найденный в подземном городе в Египте, и только он — доказательство, что все, что со мной произошло, не сон. А вместо воспоминаний о последнем перемещении — пробел.

Точнее, воспоминания кое-какие, конечно, остались, а именно: желание спасти царя и убить Ленина, дабы уберечь человечество от невзгод раннего Советского Союза. Таких, как репрессии, голодомор, застенки НКВД, пытки, лагеря… и для достижения цели — женитьба на Насте, знакомство с ее дядей, что помог с документами и привез в Петроград. И вроде все по плану, — цель есть, средства ее достижения найдены, но… мимо. Митинг на фабрике, драка и потеря ориентации. Потеря самого себя.

Единственное, что я помню, — это Пришелец, который всегда рядом, который сосуществует со мной и будоражит во мне инстинкт убить его, ради выживания моего разума. Ведь когда я выплываю из пучины его влияния, то вижу безмятежную, солнечную Ниццу двадцатых годов, Настю в шляпке с вуалькой, пальмы, коктейли и слышу звуки джаза от пляжного оркестра.

И понимаю, насколько удалился от цели, насколько пусто и никчемно мое существование в этом времени, ведь то, что я задумал, осталось в прошлом и контрастирует с беззаботной Ниццей. За закрытыми границами СССР — голод, репрессии, пытки, лагеря… и ничего я не в силах уже изменить, потому как упущено время. Время переломного момента в истории.

От этого осознания я злюсь, накидываюсь то и дело на Пришельца, который всегда со мной. Хочу убить его, но никак не дотянусь до его тощей, синей шеи, до его вытянутой головы и огромных мутных глаз. От этого я еще больше злюсь и ругаю его последними словами. А он улыбается Насте, смотрит в ее глаза с безграничной преданностью, и вроде у него к ней любовь. Настя же смотрит на него снисходительно, с высоты своего перед ним положения и обременения наследством, доставшимся ей от покойного дядюшки и переведенного не без помощи Пришельца вовремя за границу.

Она богата, красива, молода и хочет детей, но у них не получается. Она хочет видеть в избраннике погибшего отца, но меньше всего Пришелец похож на него — хотя бы и потому, что слишком мягок и прост. И я вижу, как все больше он раздражает, стал обузой, и что вокруг полно богатых русских эмигрантов: молодых, породистых, не уступающих ей по положению и имеющих к ней недвусмысленный интерес.

И вот, в тот момент, когда я придумал, как убить его, бросив бутылку с зажигательной смесью, как когда-то бросили в меня, все на том же митинге, все на той же фабрике, все в том же 1917 году, как он сжег меня. Завел в домик для гостей и, облив горючим, подпалил. И ничего я не мог сделать, ведь как раз в тот момент совершенно не владел собой. Лишь сидел за столом как приклеенный и смотрел на полыхающие двери и окна, на поедаемые огнем кровати и обои. Я почти не почувствовал боли, лишь освобождение, как от рабства, и очухался в той же Ницце, но 2008 года, откуда тут же за неимением документов был депортирован на родину — в Россию. Да я и рад был, ведь впервые за последние годы мои мозги прояснились, и я стал самим собой.

Вернулся я в свою казарму, где меня ждало увольнение из рядов Российской армии, потому как пропал я с глаз командира части самым странным образом — просто исчез, и все! И это после того, как он дал мне задание найти крота, обеспечив тем самым себе карьеру в спецподразделении войск ВДВ. Во мне заподозрили шпиона, угрожали даже трибуналом, но все же ограничились увольнением, так и не сумев ничего доказать.

Как же я был разочарован! Все мои предыдущие тренировки до темноты в глазах теперь бесполезны и бессмысленны! Все военные действия, о которых я мечтал, прошли мимо меня… В археологию меня также не брали, было пятно на репутации, оставшееся еще с первого моего перемещения во времени, с Египта, да и мучительная смерть матери подкосила, лишила веры в себя, и не только в себя, но и в людей. И в Бога.

Потому я устроился охранником в супермаркет, где преспокойно работал вплоть до 2014 года, до событий в Украине. Когда вспыхнул Майдан и завязалась уже война, к нам в супермаркет случайно забрел Сеня — мой сослуживец, рассказал, что Донбасс из последних сил отбивается, что нужна помощь, и позвал с собой поехать туда в качестве добровольца. Это был мой шанс! Проявить себя, показать, что могу и умею, впрочем, половина моих навыков так и не пригодилась в реальном сражении, но я был переполнен надежд. К тому же, когда наблюдал я по телевизору, как прыгают и кричат украинцы, когда вскрылась их ненависть к русским — бывшим братьям… Когда показывали Мариуполь, Одессу и еще... то кололо у меня в области груди тоской, как и после смерти матери, будто осиротел я, да и не только я, а вся Россия.

И вот, Сениными чаяньями — я здесь. А дальше речь пойдет не об Украине, и не о Донбассе, не о том, как мы воевали, и даже не о том, что сразу по прибытии, в первый же день, Сеню убили… Речь пойдет о том, что в череде случайностей не так уж все и случайно, а продиктовано кем-то свыше — да и продиктовано совсем не случайно.

Рассказ мой, временами бессмысленный, временами слишком фантастичный, но, по моему мнению, абсолютно искренний, я продолжу, хотя и нет большого смысла в тех событиях, что происходили со мной далее. Жизнь циклична, как уверял меня один мой друг, и все, чему должно случиться, все равно случится, неважно, в какой реальности, какой параллели и что предшествовало такому повороту истории. Итак, я продолжу…

Бой — открытый, беспощадный, где каждый рискует быть убитым, даже и своим, поскольку полыхает перелесок, и от дыма, что заволакивает поземкой кусты, не видать ни зги. Холодно ползти на пузе, ведь апрель, но только вперед, за Донбасс, за Россию, за моего друга Сеню. И злой ветер задувает за воротник, и горит труп. И некстати мысль, что сейчас полнолуние, и воспоминания лезут в голову, а руки трясутся от предчувствия, и подмывает достать диск, что ни разу не перенес меня никуда, как я ни старался и ни пихал его себе в щеку. Вру. Один раз, с какого-то перепугу, я попал в «архейский» период планеты, где краем глаза успел увидеть вулканы, красный сухой песок и огромных серых существ, которые с голодным рычанием ринулись ко мне. Но не успел я как следует удивиться, как попал прямиком в кислотное озеро, тут же сгорел и вернулся.

Вдалеке закричали, пулеметная очередь разрезала воздух, рядом крепко отматерились — кого-то подстрелили, и я ползу, сам не зная куда и зачем. Свист, пуля пролетела в сантиметре от головы и врезалась в ствол дерева. «Снайпер!» — Я пригнул голову, втиснул в сырую землю, а для верности сверху на затылок ладони.

Пара минут тишины, и я решаю ползти дальше, а куда деваться, на войне как на войне. Снова засвистело, обожгло в районе шеи, бульканье из горла, соленый привкус на языке — да я ранен! Нет, я смертельно ранен, а скорее убит, потому что чувствую, как с биением сердца из шеи пульсом плещет кровь. И что-то знакомое в этом, отпечаталось в подсознании, будто когда-то я переживал уже подобное. Дежавю, знаете ли.

Зажимаю артерию пальцем, пытаюсь звать на помощь, но никто не откликнется, знаю, да и изо рта не крик, а вялый сип. Валюсь на спину и смотрю на яркое весеннее небо, что несет облака в перламутровую зыбкую даль, и, прощаясь уже с жизнью, засовываю диск в рот. Взрыв, миллионы атомов моего тела кружатся в вихре, и все уже забыто. Забыто и состояние, когда диск исцеляет, — схожее с наркозом, забыто и то, что отправлюсь я не туда, куда хочется, а туда, куда угодно Ему…

Богатыри и Ангелы

Глава 1

«Бум!» — донесся издалека этот глухой удар. — «Бум!» Что стучит? Я приподнялся на локте, ощупал шею. Естественно, ранения как не бывало — диск сработал. Где я? Все тот же перелесок, но за ним нет руин зданий, разрушенных взрывами поселка, а только крепкие дубравы стучат ветвями на сквозящем ветру.

Лес. Я в лесу, на опушке. Небо колышется белыми, судорожно мечущимися облаками — как живое. Вместо привычного лесного шума, щебета птиц, шорохов прошлогодней листвы — пение тонкого женского голоса, точнее, сотен тонких женских голосов, и о чем поют — не разобрать, но красиво, чисто, опасно красиво и чисто, предупреждающе звонко и тонко.

Лес дремуч, сумрачен, шевелится, будто живой, шепчет — каждая травинка дышит, каждый цветок и росток, букашка, будто наблюдают с опаской за мной. Куда же я попал? Что это? Я будто во сне.

В изголовье послышался кашель и шорох. От неожиданности я вздрогнул и обернулся, механически рыская рукой в поисках оружия — но оружия нет, оно осталось на поле боя, в другом мире и в другом времени. А то, что я оказался в этом другом мире и другом времени, я понял, когда увидел его. В шкуре, с седыми волосами по плечи, на валуне — качающемся, словно желе, и пищащем как мышь, сидел Доктор.

Доктор, что из подземного города в Египте, — я несомненно узнал его. Но у этого Доктора рост гораздо выше, борода по грудь, лицо обветренное и красное, в плечах он косая сажень, а цепкий взгляд металлических глаз — помутневший и воспаленный, как у прожженного вояки, коих я встречал немало в последнее время.

Доктор встал, приведя камень, на котором сидел, в видимый желеобразный восторг, выгнулся, хрустнул шеей и, протянув ладонь, сказал хрипло:

— Вставай! Вставай, надо уходить!

От оторопи, непонимания ситуации, от живого камня под задом Доктора, от завлекающего женского пения в лесу, от мира, что красками, дыханием, осязаемым даже воздухом вверг меня в ступор, я послушался, схватил шершавую руку и поднялся.

Доктор дернул меня, развернул в ту сторону, откуда были слышны стуки, и подтолкнул в спину:

— Варвары! Они повсюду! И весь этот лес, все его обитатели, весь мир вокруг с ними заодно. Надо поторопиться.

— Варвары? Где я? Что это за место? И… какой год?

Доктор усмехнулся:

— Какой год? Этого сейчас подсчитать невозможно, скажу только: задолго до появления календаря. А место… — мир незадолго до появления человека в привычном тебе виде…

Перебежками мы пробираемся по лесу — сухие сучья стонут и ломаются под моими ногами, земля живая и ходит ходуном, Доктор же безучастен и беззвучен — ступает мягко, пригнувшись и оглядывая каждую травинку и кусты. А они норовят задеть прутьями, лезут, цепляют одежду в слепой попытке остановить наше бегство, вмешаться, задержать. Лес не пускает нас. Травы выставляют скрытые в зелени щупальца, деревья глазеют черными дуплами, еще немного — вырвут из земли свои корни и пустятся в погоню.

Странный мир, странное место, странный Доктор…

— Варвары были здесь! Штук десять, не меньше, лазутчики, мать их… — шепчет он.

— Вы о чем? — Голос мой в сравнении с глухим Доктора звучит эхом в закоулках дивного леса.

— Т-шш! — Доктор прикладывает палец к губам. — Не ори, все эти твари не только чуют тебя за версту, еще и слышат, как звери…

Я замолк — озираюсь пугливо, пригибаюсь поближе к земле и прыгаю, как заяц, по прошлогодней листве, стараясь поспеть за своим сопроводителем.

Живое все вокруг, от солнца и неба до мягко дышащей земли под ногами, — живое, и от этого понимания я несусь как ошпаренный, смотрю под ноги, дабы не наступить ненароком на камень или молодую поросль, не задеть, не поранить. Я во сне — так я подумал тогда. Я в коме после ранения — таково мое восприятие этой действительности. Я умер и попал в потусторонний мир. Но диск врос в щеку, а голос Доктора торопит, значит, возможно, это реальность? Не сон, не кома, не смерть? А дикая, сумбурная реальность?

Наконец заканчиваются сумрачные смертоносные буреломы и чащи, редеет волшебный лес, все больше полян и опушек зеленеют веселой светлой травкой. И солнце повеселело — глядит ласково, улыбаясь видимым оранжевым ртом, все чаще освещает прямыми лучами путь, заставляя щуриться и прибавить шагу. И с каждым этим шагом меньше напряжения в осанке Доктора, а под конец пути озаряется его напряженное лицо улыбкой, хоть и нелепо растянутой по багровым щекам.

Видимо, мы пришли. За стволами кустарник — плетками-ветками бьет в лицо в тщетной попытке помешать сделать последние пару десятков шагов, но за его вытянутыми в струну хлесткими ветками уже видно, что за ним выстроен частокол высотой метра в четыре. Частокол этот гладкий, обработанный — сияет он на солнце неприступностью и надежным монолитом, и по всему периметру ров с затхлой водой, будто кишит изнутри живностью, а справа замаскированы под частокол ворота с вышкой дозора.

Доктор крикнул стражнику, резво щелкнуло затвором замка, ворота тяжело и рывками сдвинулись наружу, а из щели вылезла длинная доска. Пролегла через ров, Доктор махнул:

— За мной!

Я мнусь в сомнении: может, я и воевал, и много чего насмотрелся, но при виде неустойчивой этой конструкции взяла оторопь.

— Смелее! — Доктор схватил мое запястье, потянул на себя и пропихнул вперед. — Иди, пока живой!

И, повинуясь звукам властного голоса и боясь остаться одному в одушевленном лесу, я вновь подчинился, прошел: а куда деваться? Точнее, балансируя и растопырив руки, пробежал, не глядя и трясясь от напряжения всеми фибрами тела. И вот мы на другой стороне, вблизи видно: колья частокола заточены, на вышке звонница, а за крепкими двойными воротами — поселение.

Мощеные деревом дороги рассекают уютные улочки, крякают здесь утки и лают сторожевые собаки. По центральной дороге то и дело нам встречаются люди — судя по всему, жители поселения. Но что это? Жители эти люди и не люди, с первого взгляда и не поймешь — насколько они высокие, в полтора роста обычного человека. Совсем как мой старый знакомец Пришелец.

Но эти, не в пример Пришельцу, — красивые, светлые, будто прозрачные, в белых одеждах, с длинными светлыми волосами, идеальными прекрасными чертами, и сплошь бесполые, в отличие от него, — вопрос о принадлежности к мужскому полу Пришельца у меня даже не стоял, — здесь же не угадаешь. Эльфы Толкина, ангелы во плоти, неземные, божественные, загадочные, насколько глубоки их взгляды — кротки и из-под ресниц, как у женщин, да и движения плавные, грациозные, но во всей осанке, в утонченной стати, в резкости плеч и бедер — достоинство, крепкий разум и мужская сила.

Заверещало за спиной, тысячью голосов запищало, затренькало и завыло в лесу, как на шабаше у ведьм, пока тянули канаты, закрывая за нами, но громыхнули тяжелые ворота, и сразу стало понятно, откуда тот стук, что слышал я недавно, и стало спокойней, и вроде даже привычней.

— Кто эти люди? — вполголоса спрашиваю Доктора. — Кто эти, гм... создания?

— Пойдем в лабораторию, там все объясню... — Доктор окинул хмуро мое одеяние — военную экипировку моего времени, и вздохнул. — Переодеться бы тебе, ведь засмеют!

Идем. Мимо плетеных заборов, мимо окон с резными ставнями — я озираюсь с интересом: никогда не видел подобного! Все здесь гармонично и с душой, во всем золотое сечение, и все дома не под рост обычного человека, а под рост населения — выше, шире, совершенней, как и строители их.

Вот только, хотя и блистают фасады зданий тонким вкусом обладателя, но громоздки, объемны и для восприятия обычного человека тяжелы, да и сами здания, если бы им быть в миниатюре, хороши, добротны и в основном одноэтажны, все почти из сруба, и с входами без крылец, и не поднимающими наверх, а скорее землянкой — по ступеням вниз. Они словно сказочные избы, резные терема, словно с картинки книги старых русских былин.

Зашли внутрь одной такой избы, с виду ничем не отличной от остальных. Внутри темно, лишь искра от лучины да живой огонь каменной печи в углу тускло озаряют пространство. Грубые сколоченные лавки по стенам, дубовый стол в центре и лестница вниз — пугающая идеально черным завершением пути. Покорно следую за Доктором, что без страха шагает по крутым ступеням. В конце пути дверь — каменная и на ощупь ледяная, с пронзительным скрипом открывается, и свет, слепящий, синеватый, — бьет в глаза.

Помещение огромное, с высокими потолками, гулко отдающимися в стенах нашими движениями, а на потолке светящиеся синеватые трубки, такие же, как в подземном городе Египта. По бокам деревянные стеллажи, заставленные глиняными пузырьками, колбами и горшочками, в середине — каменный постамент, а на нем чертежи на бересте, металлический лом и золотые пластины.

Доктор указал на скамью:

— Садись, слушай!

Я присел, молчу и весь внимание, что несложно, учитывая мое онемение от увиденного.

— Война, друг мой, война старых с новыми… Ну, или война двух видов за промежуточный… Тьфу ты, не знаю, как объяснить… как отец и мать решают, стоит делать аборт или рожать. Отец хочет аборт, потому что видит в потомстве конкуренцию, знает, что после рождения жизнь его никогда уже не будет прежней. Его мир не будет его... а будет совершенно иным… Мать же любит уже дитя, хотя и понимает: нелегко придется, детки-то не сахар — проказники, да и заботиться о них надо, зато через рождение познается великое счастье передать частичку себя, и жизнь станет полноценной…

Доктор прошел к постаменту, взял с него одну из пластин, вгляделся, покрутил, посмотрел на меня пристально и цепко, увидел, что я мало понял, вздохнул:

— Люди, которых ты сегодня видел в городище, — не люди вовсе, не те, привычные тебе хомо сапиенс моралис. Это «моралис» без хомо сапиенс. Это вид, следующий после таких, как ты, как вы, а заодно еще и ваш прародитель… Они не из этого мира, они пришельцы… хотя смотря что вкладывать в это слово. Для тебя пришелец даже ты сам… Да и мир этот, как ты успел заметить, отличается от твоего. Но то за воротами, а здесь, в городище, уже видны перемены… Впрочем, перемены в этом месте не за горами, на другом конце материка… один человек, гм, как раз перевоспитывает уже варваров… гм, пытается перевоспитать, пока мы создаем «ядро».

И едва я раскрыл рот, чтобы порасспросить об этом, как он продолжил:

— Варвары, предыдущий вид — отец, что сторонник аборта. Моралисы же — мать…

Я хотел прокомментировать его слова, сказать, что не забыл про Египет и генетические эксперименты в нем, но он не дал и слова вымолвить.

— Варвары не нацелены истребить моралисов. Варвары нацелены на «ядро»… на хомо сапиенс моралис… именно в подсознании хомо сапиенс моралис привычная тебе реальность. Пока варвары живы и нацелены — мы не можем выпустить людей… Впрочем, ты знаешь весь механизм, здесь он мало отличается от египетского. За исключением разве что наличия пластин и скипетра. Пластины я еще не создал, ведь эти события происходят гораздо раньше событий в Египте, да и скипетр ждет пока своего формирования. Не здесь и не сейчас тебе владеть им. И вряд ли ты поймешь сейчас, о чем я говорю, и вряд ли ты поймешь, какая на тебе задача, моя же задача в данном отрезке — просветить тебя, направить и уйти…

От потока слов я растерян, но понятно мне: вот ДНК высоких прекрасных существ из городища, вот женщина-варварка. Первая ночь, первенец… Люди, родившиеся от этого союза, — они и есть ядро, и заперты где-то в подземелье. Одно только «но». Или не одно. Много «но». Откуда взялись эти моралисы? Почему они и последующие, и праотцы одновременно? Что за человек перевоспитывает варваров? Откуда этот Доктор: он тоже перемещается во времени? И эта реальность, и реальность в подсознании хомо сапиенс — тоже загадка. Может, я все же сплю?

На всякий случай спрашиваю:

— Лес... Тот лес, по которому мы шли, что с ним не так? Я никогда не сталкивался с подобным.

— Лес, как и все вокруг, не совсем планета Земля. Хм, не знаю, поймешь ли ты? Но на всякий случай поясню... — Доктор нахмурился и снова принялся разглядывать пластину. — Такие материки, как Ваальбара или Ур… — огненное пристанище мутантов-исполинов, с них все началось… Паннотия — нечто новое, что чуть было не раскололась уже на обычные твоему восприятию континенты, но в тот раз не сошлось — наше упущение… варвары истребили тогда хомо сапиенс. Быстренько так истребили менее приспособленный вид и вернули себе прежнее существование. На плоской, как блин, суше — под которой ничего.

Доктор нахмурился еще больше:

— Три кита, стоящие на слоне, три слона на черепахе, безбрежный океан-спрут, и что еще там может породить их примитивная однобокая фантазия. Везде и во всем у них идолы, божки, плоскость и косность, а ковырни поглубже — внутри пусто, как в барабане. Им никогда не сделать планету круглой, им никогда не познать Бога, они примитивны по уровню фантазии! Пангея. Это место зовется Пангея — пока варвары хозяйничают здесь. Но как только их восприятие сменится восприятием хомо сапиенс — увидишь, что произойдет!

Для меня все его объяснения — полная белиберда, да и Доктор распалился, и я, чтобы охладить его пыл, задаю вопрос, который мучает меня больше всего:

— Кто же здесь вы, Доктор? К какому виду причисляете себя? Какой у вас во всем этом интерес?

Доктор выдыхает с такой силой, что колышется его нечесаная борода:

— Без хомо сапиенс не будет меня, нас… не будет «моралис», и вселенной, из которой они прибыли, не будет. Мы всего лишь плод...

Я ни черта не понял, но Доктор уже уходит в себя, отвлекается на пластину, и я уже ему неинтересен, да и объяснения на этом, видимо, исчерпаны:

— Мне тут надо закончить один эксперимент. Ты свободен. Иди, переваривай, а если будут еще вопросы по поводу цели твоего пребывания здесь, не стесняясь, можешь задавать их Воеводе, он знает почти все, что тебе сейчас нужно. Пойди, найди его… — Бросил на меня уставший рассеянный взгляд. — Да переоденься, не то засмеют. Они у нас такие — твои соратники, с юморком… Кстати, добро пожаловать в отряд защитников… Я говорил, что война? Ах, да… — Он совсем отключился от реальности, зажег смоляную трубку и взял долото. Махнул. — Иди! Найди Воеводу!

Глава 2

Бросив прощальный взгляд на Доктора, на пластину, что по виду грубее и в разы больше той, что я видел в Египте, я вышел. Опять крутая лестница, темный дом и продуваемая апрельским ветром улица, полная загадочных созданий.

Опросив парочку таких, где мне найти Воеводу, и удивившись их нежным переливчатым голосам, а также языку, что учил я когда-то в подземном городе Египта, я побрел к продолговатому строению, вроде барака, оказавшемуся казармой для воинов, с дощатым полом, соломой вместо постелей и сыростью, присущей огромным, плохо отапливаемым помещениям. Условия, прямо скажу, не самые комфортные, но, по крайней мере, здесь не было одушевленных предметов, коим положено быть неодушевленными, — как в лесу, и это радовало, все почти как в нормальном мире, откуда я прибыл и куда мне все больше хотелось вернуться.

Воевода оказался мужиком с красными щеками, носом картошкой и с кудрявой бородой — эдакий Илья Муромец, потому как и рост его, и телосложение воистину богатырские. На вид он суров, но стоило ему разглядеть меня поближе, как глаза заискрились, и он на ломаном, полупонятном и, по всей видимости, русском, вперемешку с современным сказочным, проговорил:

— Это кто тебе кафтан-то пошил, али заморский? А опорки-то, опорки! Да и сам ты от горшка — вершок… впрямь иноземец! — как-то так или навроде того...

Я объяснил ему, кто я и что послал меня Доктор, он не знал никакого Доктора, а когда я указал откуда, он тут же посерьезнел и вынес вердикт: