Седьмая реальность. Круг замкнулся

— Следующего!

Выволакивают еще одного. Смотрю на него: он красив идеально и даже в обстановке угрозы жизни царственен, кроток и невинен. Молчу.

— Убей! — В голосе сына злорадство. — Этого без пули, нечего тратить их впустую!

Варвар бьет прикладом по голове «убогого», разбивает, долбит, как мой отец когда-то долбил меня. Не знаю, почему мне вспомнился этот эпизод жизни именно сейчас, я давно забыл те события и давно простил отца. Или не простил? Глаза «убогого» зажмурены, он весь уже окровавлен, слиплись золотые волосы, и постанывает он тихо и тонко.

— Стойте! — Я не выдержал, воспоминания лишили меня выдержки. Тогда меня спасли, а я спасу сейчас. — Стойте! Черт с ним, с ядром, и черт с людьми, может, и правда они не имеют права на жизнь, ведь грешны, а эти, «убогие», они безгрешны и не заслужили страданий…

— Так-то лучше! Веди!

Понуро и безвольно бреду к дому Доктора-Вожака. Солнца нет, и моросит уныло дождь, и пустынно вокруг: опущены ставни, поникли крыши, и трубы помпезных строений не испускают дыма.

В доме Доктора не лучше: не горит лучина, и печь потухла давно, а вход в лабораторию чернеет мрачной бездной. При свете фонариков спускаемся, проходим в лабораторию, здесь по-прежнему синий свет и на месте постамент с каменной сердцевиной, олицетворяющей солнце.

Смотрю в центр, как учил Доктор: щелкает что-то, синий луч вырывается из выемки. Образует светящийся шар, как в Египте, в этот шар втискивают мою голову, и начинается вращение каменного круга, а после каждого поворота — щелчок. Наконец вращение заканчивается, со скрипом и скрежетом отъезжает плита постамента и открывается взору лестница вниз.

— Достаточно! — смачно растягивая слова, говорит сын, он не может сдержать радости и смотрит на меня почти ласково. — Этого нам вполне достаточно! А теперь казнить! Сжечь всех! И отца в первую очередь!

Фрея белеет, тянет сына за рукав балахона:

— Как сжечь?

Сын выдергивается, морщится и цедит:

— Помолчи, мать, так надо… это единственный выход для него… сейчас…

От страха и осознания неизбежного я трясусь и бормочу:

— Чего ты этим добьешься? Я вернусь в свое время, и все!

Сын усмехается, а мне очень не хочется гореть и очень не хочется проигрывать. Ни одного наставления Доктора я не смог воплотить в жизнь. Сдал человечество в попытке спасти других — «убогих», но не спас. Все напрасно.

Тащат меня к казарме. Зажигают факелы, обкладывают хворостом и соломой стены, впихивают внутрь меня, прижимают двери деревянными подпорками, и я чувствую уже запах гари, и трещит сырая стена, согреваясь живым огнем.

«Убогие» молчат, только жмутся друг к другу и поблескивают в темноте их прекрасные глаза.

— Т-с-с! — прижимают пальцы к губам.

Из окна видно, как сын потирает руки, смотря на итог своей работы. Но мало ему — не хватает ощущения полной победы, не хватает криков и воплей, не хватает видеть, как горят живьем, не хватает паники и увечий. Потому он подходит к окну, в садистском любопытстве заглядывает внутрь.

Я не уйду один, теперь я это знаю! Я рядом. Хватаю за балахон и с силой, на которую способен только обреченный на смерть, тяну на себя. Затаскиваю его в задымленное уже и горящее со стороны стены помещение. Без раздумий тащу через сбившуюся толпу высоких, безгрешных, но бесполезных в борьбе за свою жизнь «убогих» как раз к горящей стене, к открытому огню.

Фрея кричит истошно за окном, но я не слушаю. Хоть что-то я сделаю из того, что завещал мне Доктор, — убью предводителя. Пускай и близок он мне, и смотрит в изумлении своими-моими блеклыми глазами. Мне плевать. Молнией, электрическим разрядом в голове воспоминание из детства: опять не вовремя! Опять в неподходящий момент…

Мой отец — так же похожий со мной, как и я с сыном, — бьет в мою голову, будто хочет расколоть и посмотреть, что внутри. Рука приятеля тянет его за рукав. Почему тогда он так целенаправленно убивал меня? Ведь я его сын! Так ведь и этот — тоже сын! Волосы и балахон его горят, пламя подбирается к лицу, охватывает, лижет, разгорается, чем больше я пытаюсь затушить его. Пытаюсь спасти, уберечь, но поздно. Крик: нечеловеческий, утробный и жуткий. Вырывается столп пламени из стены: жарким, жгучим, огромным языком пробирается в толпу и обволакивает и «убогих», и нас с сыном. Объятья, мы слипаемся расплавленной кожей в одно целое.

Отец и сын.

Все завертелось, завыло, круговорот из частей тела, из молекул и атомов, и в этом вихре я не один на этот раз. Мы возвращаемся, я знаю, возвращаемся в мое время, в мою реальность, что и не моя уже, ведь сын переиграл отца. Он победил.

Сцена, освещенная ярким светом прожекторов. Я в центре, у микрофона, а из зала сотни любопытных глаз. Пахнет дорогими духами, и видно, какие нарядные и изысканно одетые зрители внимают мне. Аплодисменты, выкрики: «Браво!»

Суфлер снизу подсказывает:

— Есенин! Читайте, товарищ, люди ждут! — Лихорадочно пытаюсь вспомнить хоть что-то из поэзии Есенина или какой-нибудь вообще поэзии, но на уме только: «У лукоморья дуб зеленый…» Неудивительно, ведь я только что сгорел, вместе с сыном и неизвестными миру созданиями. А собственно: где я сейчас, куда попал?

Меняется пространство. Яркая сцена и нарядные зрители меняются. Диск болтается во рту, а сам я болтаюсь в подвешенном состоянии на нескольких канатах. Прожектор теперь — свечи по линии сцены. Воняет гнильем, а вместо суфлера нестриженый и небритый мужик озвучивает разными голосами и меня, и висящего рядом такого же.

Я актер театра. Театра кукол-марионеток, здесь они живые, и я одна из них...

Саранча и коммунизм

Глава 1

Дергаюсь, вырываюсь, из темноты зала смех, ко мне подплывает мой подвешенный сосед, он в синей маске и с плетью.

Из зала выкрики:

— Бей его!

Человек словно неживой: обмякший, и руки его висят. Но сверху дергают, рука с плетью поднимается, приподнимает голову и сам человек, сдавленно хрюкнув, замахивается. Стегает меня по ногам и по корпусу — благо я одет и в шкуре. Затем приводят в действие его ноги, на носах драных ботинок — шипы, а целится он в причинное место.

Я кричу, вырываюсь, но руки и ноги мои связаны крепко, да поддерживается нужное положение с помощью деревянных штырей.

Из зала возбужденное дыхание: зрители постанывают от удовольствия, а со сцены видны глаза и очертания голов. Глаза эти огромны, от носа к вискам, а головы вытянуты — все как у Пришельца. От боли и страха теряю сознание.

Холодом и сыростью окатило с головы до ног — облили водой из ведра. Тут же веревки поднимают вверх, в руках у меня меч, а по краям сцены еще и факелы зажгли. На месте мужика с шипами и плетью — юная девушка: напомаженная и в пожелтевшей от старости балетной пачке, скулит тоненько.

А из-за деревянного, грубо сколоченного макета дворца снова тот мужик — вроде он здесь главный агрессор — летит, забирая ногами по полу, с целью избить и ее. Он как вареный и просыпается только когда его дергают сверху. Меня дергают также, побуждая приблизиться к ним.

Палач уже бьет девушку, но кукловоды сверху поднимают мою руку с мечом:

— Я убью тебя, гадкий Идол! — озвучивает действо суфлер, и вроде это мои слова.

— Убей его! — голос суфлера повысился до фальцета — он озвучивает девушку. А сама девушка визжит от боли и повисает на веревках в обмороке.

Я бью ее истязателя в лицо и тут же получаю шипом в пах. Еще чуть, и я бы заговорил фальцетом, и это злит меня. И непонятное это действо злит, и весь этот театр абсурда.

Голову мужика поднимают, из-под маски кровь, видимо, я разбил ему нос:

— А-ха-ха! Я бессмертен! Я — Бог! А вы нет — не бессмертны, и потому вам обоим смерть! — голова оппонента болтается, судя по всему, после удара он тоже потерял сознание — за него суфлер говорит рычащим басом.

Меня влекут еще ближе, почти вплотную, поднимают вновь мою руку и кладут меч ему на плечо:

— Умри! — сквозь маску я вижу глаза своего оппонента — бездумны и пусты они, только ожидание конца в них, никакого страдания.

Секундное дело, и я убиваю. Пусть не своей рукой, но все же. Размах, и голова с плеч: гулко застучала она по деревянному грязному полу в нетерпеливой тишине, а истерзанное тело обвисло вялой тряпкой, выпуская артериями кровь.

В зале тишину разорвали аплодисменты и свист, потянулись веревки, и нас с женщиной унесли за кулисы. Со сцены подняли отсеченную голову, пронеслось мимо и безжизненное тело, которое тут же сняли с веревок, чтобы на его место прицепить человека в такой же маске и вынести обратно.

— Я — Бог! — прорычал за него суфлер все тем же басом, — и потому — бессмертен! Я найду того мятежника, что осмелился бросить мне вызов, и тогда! — и дальше он описал с пристрастием, как выпотрошит внутренности, выколет глаза и ампутирует все, что торчит из мужского тела.

И я верю ему. Верю и предчувствую, надо удирать, пока не поздно, ведь диск отдельно от меня, хотя и во рту, и не способен исцелять.

Мужика в маске плавно унесли со сцены к нам, а его место заняла стройная дама с золотыми волосами и в платье из золоченых перьев — пришедшая, кстати, туда своими ногами, а не подвешенная за веревки.

Она криво станцевала под звуки губной гармошки, воспроизводимые все тем же суфлером, а в конце пропела мелодично:

— Продолжение завтра! Приглашаем всех желающих на спектакль! — на этом действо завершено.

Из ран моих после попадания шипа сочится кровь, а избитая девушка низко постанывает, прислонившись к замызганной стене, и в глазах ее отрешение и пустота.

— Отца убили… — прошептала она, но нет, ни горя, ни печали — только констатация факта.

— Какой год? — первый вопрос, пришедший мне в голову.

— Девяносто восьмой. Столетие, видно, уже некому будет встречать, — отвечает односложно и не удивлена, что я не знаю элементарного.

Зато удивлен я:

— Не понял…

— Девяносто восьмой год от пришествия Принца — Принца Идолов. Но раньше, до пришествия, их называли варварами... теперь они идолы, мы же зовем их «саранчой»…

Мимо пронесли пыльные деревянные декорации, плоские деревья, выкрашенные с одной стороны яблонями, с другой березами, проплыли облака на веревках, и слышно, как за кулисами расходятся зрители.

Зашуршало, кто-то выругался, и из темноты вынырнуло синее длинное существо с вытянутой головой и огромными глазами. «Пришелец?» — нет, это не он, хотя и одной с ним масти — этот полнее, и в чертах, и в глазах, и в приоткрытом рте бессмысленное удовольствие от увиденного спектакля.

А мне неожиданно вспомнились стихи Есенина, коих требовал от меня суфлер из первой реальности, в которую я попал после того, как сгорел: «Простись со мною, мать моя, я умираю, гибну я!»

Сверху начинают слезать те, кто дергал за канаты:

— Браво режиссеру! — говорят они механично, и странно мне видеть такими заторможенными обычных людей, и понятно, что произносили они эту фразу не раз.

Режиссер ухмыльнулся:

— Завтра апогей, развязка, привяжите-ка этих покрепче! Во второй части свершится возмездие…

Помощники подобострастно закивали, начали путаться в веревках, а режиссер, видя их неловкость, вздохнул:

— Имбецилы! Как бараны, чест-слово, и те, и эти. Эти привязать крепко не способны — те бегут как крысы… вот, в прошлый показ утопали, и на той неделе — аж два раза!.. А ведь премьера была! Хорошо артистов пруд пруди, размножаются, на то и имбецилы… — продолжая ворчать себе под нос, он пошел не глядя, мимо нас, за обшарпанную деревянную дверь, за которой, судя по стукам и шуму, сразу улица.

Ох, ничего мне здесь не понятно, но я умею считать, и если я вернулся в свой 2015 год, то значит, пришествие Принца было в моем летоисчислении в 1917 году. Вместо революции пришествие, а может, и революция была, только вот кто против кого и с какой целью?

И почему мне так хочется встряхнуть за плечи, вернуть к нормальному восприятию здешних людей? Так называемых имбецилов? Почему они словно неживые? Да и девушка такая же: миловидная — на вид не больше двадцати пяти, с русыми, затянутыми в тугой узел волосами и с томным взглядом блестящих глаз, но вот смотрят эти глаза в одну точку, а грудь, полная, вздымается слишком равномерно и свободно. Не похоже, чтобы боялась эта девушка, что завтра нас зверски убьют. Не похоже, чтобы вообще понимала свое положение — все у нее без эмоций.

Я огляделся. Помещение холодное, темное, без окон, захламленное инвентарем и декорациями, стены обшиты проплесневелым деревом, и воняет помойкой, туалетом и еще чем-то сладковатым, вроде кровью, может, и нашей, может, и предыдущих артистов.

Кукловоды наши постарались на славу, привязали нас к опоре для потолка, а для верности еще и на шею петлю, и с чувством выполненного долга, кряхтя и вытирая потные лбы, ушли — такие же биороботы, как мои товарищи по несчастью.

Девушка вздохнула, откинулась спиной на балку и закрыла глаза.

— Как тебя зовут-то? — прошептал я.

— Хм, то ты не знаешь… — Соня!

— Теперь знаю!

В голосе ее усталость:

— Ты умом тронулся? Как отец?

— Что за отец?

— Да твой отец! — Соня открыла глаза, оглядела меня, в видимой уверенности, что я сумасшедший. — Он все ждет пришествия кое-кого, хотя уж никто не ждет... все верит, что придет кое-кто, не знаю кто…

«Что за набор местоимений?» — ну да ладно, не это сейчас на повестке дня.

— А где он, отец?

— Убили его, ты же только что и убил... сын убил отца!.. Ах, как это в духе «саранчи»… — и снова закрыла глаза, демонстрируя, что все происходящее ее совсем не касается и это не ее убивать собираются. Поразительная выдержка для приговоренной!

Меня словно током дернуло. Отец, сын... А сын-то мой где? Горели вместе, а в эту реальность попал я один. Куда он мог подеваться? Горим, взрыв, атомы тел… Меня осенило. Словно снова водой окатили. Да он и есть Принц! Он переместился, но тут же вернулся на девяносто восемь лет назад, что-то поменял, где-то изменил ход истории, а итог: вот он. Странный мир с театром обреченных на смерть живых марионеток. Это объясняет и то, что поначалу я вернулся все-таки в реальность, где со сцены стихи читают. Сплошная неразбериха, но кое-что я уже начинаю понимать.

Впрочем, и я, конечно, натворил, пусть и не по своей воле, но по своей опрометчивости, сунул пластину. «В ней ангельская сущность…» — вспышкой молнии последние слова Доктора. Конечно! Сущность существ из поселения, не способных драться, защищая себя…

От понимания сотворенного меня бросило в жар. Перекроила пластина человечество, сделала из агрессивных, в полезном смысле этого слова, грешников аморфных, терпящих любые унижения «убогих»… А я еще и вход открыл!

Н-да, переиграл меня сын, снова переиграл, снова победа за ним! В бессилии я поприжимал диск к щеке, но бестолку, впрочем, не особо-то я и рассчитывал на перемещение назад. Подергался, проверяя крепость веревок, — и это так же бестолково, они крепки, к тому же от моих манипуляций петля на шее мужика в синей маске стала затягиваться, и он захрипел.

— Как же вы жили до пришествия? — спрашиваю я Соню, но вместо нее ответил придушенный мужик.

— Хорошо жили, дружили, хлеб делили! Пока Принц не одел головы варваров в бинты. А потом, когда начали расти и меняться они, — перекрасил. Кольцо у него, в нем вместо камня — плоский кругляш железный, или еще какой металл… Так вот, этим кругляшом он воду заряжал, а варвары пили и синели. Теперь они синие, а синие и не знают другого, как убивать. Нас убивать. Имбецилов. Мы перестали быть с ними похожими, мы отстали и в морали, и в физике, мы низшая ступень эволюции… — голос его монотонный, как у учителя на уроке.

Этот голос — еще один ушат воды на меня: «Отец!» — и я не верю ушам своим, и уже открыл было рот, чтобы закричать, но влезла Соня:

— Отец Михаил, так вы живы? То-то я думала, рост вроде не ваш, тот, другой, вроде пониже! Так вас подменили? — и мрачнея. — А я думаю, — почему вам не открыли лицо? Хм, неудивительно, зная «саранчу», завтра с вас сняли бы маску, чтобы сын увидел, что убивает отца!

— На все воля Божья! Молись, дочь моя… и ты, сын мой, молись, — ласково проговорил отец, — Бог защитит нас…

Мне захотелось рвать и метать от его благосклонного тона и неуместных обстоятельствам слов, я рад и не рад встрече и не знаю, как вести себя, знаю одно:

— Молись? И все? Бежать надо! — От рвения и досады диск вылез из-за моей щеки, на мгновение показался и снова исчез во рту.

Мгновения этого оказалось достаточно, чтобы отец вздрогнул, радостно задергался и зашептал:

— Да ты же Князь! Ну-ка, открой рот, покажи, что у тебя там? У тебя такой же кругляш, как у Принца в кольце! — и совсем ликуя, — Хо-хо! Князь явился наконец-то! Соня, глянь, то-то я думаю, вроде злится он! Я еще недоумевал, к чему все эти расспросы, будто парень только родился и не ведает ничего? А ты не верила! А я говорил: по вере вашей будет вам!

Соня равнодушно окинула меня взглядом, зевнула и вполне обыденно пробормотала:

— И что? Завтра его убьют, Князя вашего…

— Бежать! — повторил я.

— Молись! — повторил отец, и в этом мире слова его для меня совершенно неуместны и лишь подтверждают гипотезу о продекламированной Доктором сущности «убогих». Те тоже только и молились, но это действо не помогло им в минуту смертельной опасности.

Да и в ссоре я с Богом. После смерти матери в ссоре, после бесполезных расшибаний лбом бюрократических препон с целью достать ей лекарств, а потом хотя бы обезболивающих, после ее мук, целований креста не в силах терпеть эти муки, после ее молитв за упокой самой себя… А последняя капля: смерть моего друга Сени. Его ранили, поймали, замучили и подкинули в истерзанном виде еще живого, да только несовместимого уже с жизнью…

Где Бог? С тех пор тиски сжали мое сердце, крепкие оковы стянули душу, и о Боге я больше не думал. А теперь снова напоминание. Ни к чему мне молитва здесь? Здесь мы сидим в вонючем закутке, ожидающие смерти, со стянутыми накрепко запястьями, не дающими даже пошевелиться, с саднящими ранами и почти без надежды на спасение…

Соня и отец, не обращая внимания на мои недовольства, склонили головы и зашевелили беззвучно губами, чем привели меня в крайнюю степень бешенства — но вдруг, будто в ответ им, щелкнул замок двери, в которую выходил режиссер. В проем просунулась длинная синяя голова, и втиснулся на цыпочках худощавый незнакомец.

Он пошарил взглядом по помещению — привыкая к темноте, увидел нас, ухмыльнулся, достал нож и принялся резать веревки, приговаривая:

— Великий постановщик! Я ему покажу: «великий»!.. Бездарность он! Был бездарностью, есть и будет!

Я онемел от неожиданности — но на нас он почти не смотрел, да и не надо, а лишь сосредоточился на мести конкуренту, вероятно, режиссеру этого театра.

Наконец, покончив с веревками, не церемонясь и не обращая никакого внимания на наши увечья, он рывком поднял нас за шкирки и подтолкнул к выходу:

— Бегите, имбецилы! Вот будет потеха, когда ваш кукловод обнаружит пропажу! — Незнакомец довольно улыбнулся, страшно растянув лицо, и я вздрогнул. Никогда прежде не видел я такого уродливого лика, такой страшной гримасы. Пришелец никогда не улыбался, лишь ухмылялся, да и то не так зловеще и садистски, как этот синий, — но не до того сейчас.

Беру за руку растерянную Соню, боковым зрением вижу освободившегося своего отца, тот берет вторую руку девушки, и мы бежим прочь.

В сырую темноту весенней улицы, по жидкой грязи, какими-то трущобами и хаотично натыканными двориками у сумрачных хижин, труднопроходимыми свалками из мусора и гнилой трясины. В полный мрак ночи, освещаемый лишь полной луной — бледным диском, светившим из-за дымки в небе...

Глава 2

Нервно озираюсь и иногда останавливаюсь, чтобы отдышаться и посмотреть направление, раны саднят и кровоточат, а то, что я вижу вокруг, повергает в шок.

Полуразрушенные здания, очевидно ранее прекрасные в своей архитектуре, теперь зияют выбитыми стеклами. Они облезлы, покромсаны и обгорелы, хотя и жилые. К ним тут и там, как рыбы-прилипалы по всему периметру приклеились щитовые сараи, хаты-мазанки, кое-где двухэтажные, кое-где горит свет, но очень тихо и тишина эта могильная и гнетет. Во дворах черными грядками свежевспаханные огородики, в коих удобрения в виде человеческих фекалий и емкости для сбора дождевой воды разнообразного вида, от ржавых корыт и кадок, до просто распахнутых старых зонтов. И повсюду, повсюду смрад и зловоние и грязь, и упадок, и веет смертью, и веет жизнью на грани выживания — кровью веет.

Как я мог допустить такое? Ведь предупреждал меня Доктор, а я не внял! Не подготовился, не мобилизовался, а относился ко всему как к приключению, как к круизу на море, приятному, интересному, с прекрасным и необычным курортным романом, но проходящему… — все как в подземном городе…

По дороге нам попадаются люди. По углам и кустам, прячутся в страхе. Тут и женщины и дети, чумазые, истощенные — белеют в потемках их глаза, а при нашем появлении шарахаются люди в первобытном страхе за свои жизни, но в лицах их спокойная отрешенность и привычка терпеть. Стыдно перед ними. Жалко их. Исправлять надо оплошность и недальновидную глупость свою. Диск дал мне бессмертие, но в том мире, в прошлом — здесь же я смертен и уязвим, а мир этот смертоносен любому смертному. Фрея сбила мои мысли и повела через тот лес, к такой реальности… Фрея сбила, а я поддался… Пусть она и любима мной, пусть и любит, ведь хотела же спасти… но все же... эх, дурак я легковерный! Раб минутных своих желаний…

Мы продолжаем путь. Перебежками, озираясь и заражаясь всеобщей удручающей обстановкой. Подгоняемые опасностью и боясь преследования, выбегаем на пустынную дорогу, а за ней опушка и издали в лунном свете до середины в плавном густом как молоко тумане виднеются воткнутые в землю деревянные кресты. Пора остановиться и понять куда бежать и куда мы здесь сможем скрыться, а также, самое наболевшее: куда я попал, где моя реальность, и что это за мир такой, что за место и страна? Но взгляд притягивают кресты, ведь видится мне на них шевеление и вроде слышатся стоны и вскрики.

— Кто там? — спросил я отца.

— Имбецилы. Претендующие на звание Князя... «саранча» тоже ждет, и подозревает каждого… — ответил он так тихо, как только способен. — Убираться надо отсюда, как бы и самим не загреметь… — Но тон меланхоличный: все для него в порядке вещей.

Я же в шоке, в злости на самого себя и на отца, что равнодушен к висящим неподалеку обреченным и умирающим, но больше на себя.

— Куда убираться? — так же тихо поинтересовался я, и дыхание мое уже восстановилось, и диск после недолгих мусляканий во рту и зыбких надежд переместиться я повесил на цепочку что по-прежнему на шее. Вот только без креста уже, а только с солдатским жетоном.

Отец замахал рукой, указывая вдаль, и мы снова бежим. Минуем опушку, обогнув и больше по кустам, по самым темным закуткам, выбегаем на булыжную дорогу — старую и с проплешинами выдернутых камней. По краям ее кусты с набрякшими почками и здесь пахнет почками, хотя и не скроешься от зловония нигде в этом месте. А вдали, мерцает огнями огромный, неимоверно огромный, наверное, в сто этажей дом. Бежим к нему, но так же, все в обходную, огибая светлые места, все больше оврагами и при каждом шорохе пригибаясь к земле. Дом этот страшный, полукругом, четыре монолитные колонны поддерживают гигантский навес, и своей угрюмостью и зияющей пропастью чернеющих подъездов рождает догадку, что это место обитания «саранчи» или «Идолов», как ни назови.

— Это их дом, мучителей наших! — подтвердил мою догадку отец. — Нам за него завернуть надо, и мы в безопасности! Только под носом у врага можем мы затаиться… Они дальше носов своих и не видят…

Бежим за дом. Тут старый весенний сад корявыми ветками стучит от ветра, топкая тропинка, всюду мусор и свалка, а за садом лес. Еще с пару километров идем по нему — теперь не спеша. Видимо нет здесь опасности, потому как даже Соня расслабилась, выдернула у меня свою руку, поправила балетную пачку, распустила растрепавшиеся волосы и вновь собрала их в пучок. Ой.

Я же пытаюсь докопаться до сути:

— Объясните, как вы до такого докатились? Спектакли? Кресты? Князь? Отец, что в моей реальности мертв давно… Что к чему в этом мире?

Отец вздохнул, сел на землю и стал деловито вытряхивать из ботинка камешки.

— Все дело в тебе! А ты князь! Тебя здесь давно дожидаются... и имбецилы, и идолы. Есть в тебе способность, некий дар убеждения: имбецилы смогут начать защищаться, только если ты прикажешь. А «идолы» ждут тебя, чтобы убить, и тоже по этой причине. Но есть Бог! Не просто так ты мне встретился, да еще и перед лицом неминуемой гибели, не просто так Принц, выискивающий тебя во всех театрах, пошел на представление в другое место. Ха! Как раз к тому постановщику, что нас только что отпустил! Кресты? Так они здесь всегда были. Это место казни на потеху… ну и мало ли: вдруг Князь попадется? А насчет смерти моей… этого я не ведаю…