Седьмая реальность. Круг замкнулся

Богатыри переглядываются удивленно, а с вышки — набат во все колокола и крик:

— Штурм! Штурм, будьте готовы! Свершилось!

Вот и штурм... Чуть больше недели прошло, как я здесь, и уже. Вечно мне достаются передряги тогда, когда я меньше всего готов и меньше всего настроен давать отпор, хотя бы и потому, что интерес теперь другой, да и предчувствие. Очень дурное предчувствие!

Позади шорох. Это Доктор-Вожак — он тоже бился, пихает мне в шкуру, под бечеву, что вместо пояса, пластину — ту самую, что толще и грубее египетской, ту самую, что конструировал он в лаборатории. Бой должен продолжиться.

Сдвинуты кустистые брови богатырей, нахмурены их взгляды, все сосредоточие на лесополосе, а оттуда — мелкие и кургузые варвары, сплошь с перетянутыми головами, как в Египте, в одежде, свисающей мешком, но эта одежда — военная экипировка моего времени, и бегут они с автоматами наперевес. Понятен исход боя и без слов. Мне ли не знать, что несет автомат безоружному? Пары очередей хватило.

Недолог был конец: содрогнулась земля от тяжести падающих на нее тяжелых тел, дым поплыл поземкой по могучим торсам, алая кровь обагрила поле брани, и победный клич варваров эхом прокатился по лесу, вызвав отклик из сотен голосов здешних необыкновенных существ. «Все же хоть они и другие — эти богатыри, но из плоти и крови, совсем как я!» А я на земле, плашмя, и по инерции прикрываю руками голову.

Рядом со мной Воевода, с вывернутыми наизнанку внутренностями, сопит и дергается в предсмертных судорогах, видит меня и хрипит:

— Я же говорил, нет жертвы — нет удачи!.. Не верь ей… — Белеет, запрокидывает голову набок, а изо рта струйкой рыжая пена.

Я ползу. Бежать надо с поля боя — здесь все уже кончено, а у меня диск во рту, не хватало только, чтобы меня полонили и принесли в жертву какому-нибудь своему божеству. Поскольку сейчас я бессмертен, приносить в жертву меня можно хоть каждый день. Вижу Доктора — он вялой бледной рукой призывает меня приблизиться. Сквозь пелену дыма и пыли, слыша переговоры варваров и понимая — они ищут кого-то, стараясь не выдать себя, ползу к нему. У Доктора ранение в шею, как и у меня в последний день пребывания в реальном времени, и с каждым ударом сердца из артерии под давлением кровь, но он давит на рану пальцем, сдерживает немного поток ради последних мне напутствий.

— Пластина! Она на тебя не подействует — но в ней ДНК Ангелов, в ней их сущность, она перекроит... используй ее! Но не сейчас, только после смерти предводителя. А до этого береги как зеницу ока! Убей!.. Варваров…

Снова здорово! Сплошь ребусы! Итак: «Убей!» Убить я должен предводителя этих новых, экипированных и вооруженных варваров: но где мне найти его в этом хаосе? К тому же я безоружен, в отличие от врага. Хочу уточнить у Доктора, но он мертв уже — побелевшее его лицо обращено в небеса, металлический взгляд остекленел, а на губах легкая улыбка.

Как он и предрекал, после штурма его не стало рядом со мной, да и никого не стало — я в очередной раз остался один. И давит на грудь страх, и тоска в трудно понимаемом для меня мире. А рядом короткие выстрелы, добивают варвары раненых, вскрики, и из-за дыма не видать со стороны поля ни зги. Куда бежать? Кто подскажет?

От кустов шиканье, и машут мне рукой. Знакомые синие глаза сверкают в сумерках. Фрея! Я ошибался, я не один! Я рад ей как старому другу! Подползаю к кустам, к темнеющей в их ветках тощей фигурке, а оттуда бегом что есть мочи к перелеску и в чащобу, чтобы отдышаться, схватить нервную потную ладошку и снова бегом.

Подальше от убитых однополчан-богатырей, подальше от варваров, подальше от поселения, — а что там произойдет дальше, мне теперь недоступно знать, — да и чем я смогу кому-то помочь?

Глава 4

Ночь. Поляна, освещенная сизым светом звезд, и костерок. Тишина могильная, я в душе оплакиваю погибших, хотя и мало знал их, да и знал не с лучшей стороны. И будто в ответ моим мрачным мыслям ухает вдали одинокая птица, хотя, может, и не птица, вздыхает совсем по-человечьи, да потрескивает, изгибаясь, хворост в огне.

Зябко ночевать под открытым небом, а я еще на казарму грешил. Зябко, и не по себе от ожившего иссиня-черного неба, что моргает глазами-звездами, от благосклонно наблюдающей за нами девчушки-ивы неподалеку, от дремучего, стонущего на все лады леса. Хотя я уже начал привыкать к сказочности и неформату этого мира и знаю, что к чему, но все же не по себе.

Фрея в моем бушлате, но и он не спасает от холодного воздуха. То и дело она вздрагивает и икает, отрешенно глядя на резво играющее искрами пламя. Распахиваю шкуру, приглашаю погреться в объятиях, но девушка мотает головой и придвигается ближе к костру. Вдруг из распахнутой шкуры что-то вывалилось, шлепнулось глухо о землю, и глаза Фреи загорелись интересом. На спящей и от этого мерно дышащей, такой же сказочной, что и все вокруг, земле — золотая пластина, что дал мне Доктор. Блестит, переливаются отблески огня на зеркальной поверхности и возбуждает понять: к чему она?

Поднимаю, оглядываю — на ней топорно выгравирован один человечек, продолговатый и высокий, и скошен вбок, будто в поклоне, и больше ничего. Зачем она? Покрутил в пальцах, задумался: «Как получилось, что на варварах оказалось военное обмундирование из будущего? Да и «калаши» тоже оттуда… Головы перебинтованы и немного уже деформированы, совсем как у дикарей из Египта, но египетские события еще впереди, как?» Полный бред и загадка для меня. Но самое главное: дальше-то что? Куда пойти? Куда вставлять пластину?

Фрея подсказала. Оживилась внезапно, влезла ко мне под шкуру, прижалась и зашептала, запинаясь и коверкая слова:

— Здесь, в троих ночах, башен, строиль его новый человек — это оттуда? — Ткнула пальцем в металл. — Там вверху такой же — желтый, как солнце! Такой!

Я нервно раздумываю, рыскаю в памяти и собираю по крохам:

— Конечно! Фрея, ты умница! — От радости целую ее в губы. — Пластину надо вставить в верхушку этой башни! В золотую, как желтое солнце! — Помнится мне, что в подземном городе я вставлял подобную… По всем законам жанра она должна уничтожить варваров. И если варвары погибнут, то после беспрепятственно я выпущу «ядро»… нестыковка только в их предводителе: его я вроде убить должен? Если верить Доктору… Но, может, и так получится? Без убийства?

Я напряженно думал и молчал, глядя на Фрею, на темное личико, на горящие нетерпением глаза. Она варварка, что же делать с ней?

Она поняла мои сомнения — лицо ее совсем близко, прерывисто и жарко дыхание, я целую ее, на этот раз осознанно, пламенем горит ее синий взгляд, а рука тянется к пластине, гладит, и шепчут губы совсем без акцента:

— Если так надо, я готова, ведь ты спас меня, дал свободу, да и терять мне нечего…

Да, терять ей правда нечего. Варвары, ее же соплеменники, готовы убить ее за отличающийся цвет глаз, а она так беззащитна... так одинока... и так нежна ее ладонь, что поворачивает мое лицо навстречу своему… А дальше только хрупкая, неумелая в любовных утехах фигурка, теплый рот и синие, подернутые дымкой страсти глаза…

Этой ночью мне снился Доктор — не человек, не богатырь, а белое, размытое пятно. Словно привидение, оно возвышается надо мной и парит в воздухе легко и невесомо. «Оставь эту женщину!» — говорит он, а голос — словно ручеек по стеклу. — «Вернись и убей предводителя! Он твоя цель! Пластина потом, только вот пластина не на…»

Бережно и мягко Фрея треплет мое плечо:

— Вставай! Надо идти!

Рассеянно озираюсь по сторонам. Тот же лес, тусклые лучи света, пробивающиеся сквозь стволы деревьев, тот лес — да не тот, меньше неведомых зверушек, меньше и тише женское пение, и все больше оно похоже на привычные мне трели привычных мне птиц. Солнце, с физиономией младенца, сладко позевывая, пробуждается, но и оно словно потерто, очертания смыты, и деревья-великаны шумят вполне себе обыденно.

Я гляжу на поломанные сухие сучья, на помятые вокруг костра кусты, и кажется мне, что здесь кто-то ходил. Вопросительно гляжу на Фрею, что прижимается ко мне обнаженным, тщедушным тельцем и целует нежно в шею.

— Кто-то был здесь? — Вопрос звучит жестко, неуместно ласкам Фреи и заставляет ее вздрогнуть. Она застывает и бледнеет.

Я злюсь:

— Кто? — Синие глаза бегают и вдруг наливаются слезами.

— Никого! Я просто ходиль… дрова, я просто не поняль твой вопрос… — Опять этот жуткий акцент!

— Ты собирала дрова?

Фрея испуганно кивает:

— Фрея замерз! — а очи ее печальные и полные слез, и я чувствую себя подозрительным глупцом.

Целую мокрое лицо, глажу по спутанным волосам:

— Прости!

Не сразу, но встали и оделись. Зябко и сыро в лесу, пахнет мхом и трухлявым деревом, но теплеет, весна побеждает, и набухли уж почки. И душа у меня, несмотря на все перипетии и загадки, поет от чувств к обворожительной, хотя и своеобразной дикарке. Да и природа вокруг поет, и все больше мне кажется, что изменяется эта загадочная реальность, все меньше и меньше в лесу чудес, все больше обыденных звуков и существ.

Вот комары кусают, звонко пища над ухом, стучит где-то дятел, а яркий диск солнца совсем растерял человеческие очертания, оно проглядывает сквозь кроны совсем не воинственных деревьев — такое нежное и многообещающее. И, в отличие от нашего путешествия с Доктором, лес и не думает задерживать нас, а наоборот, будто расступается, расчищает дорогу, подталкивает вперед… И мы идем, рука в руке, иногда целуясь, а иногда и больше, перепрыгиваем зеленеющие овраги, выискиваем тропки, идем к башне…

Фрея ведет меня, и ни разу не пришло мне в голову спросить, откуда она и кто ее родители. Кто ее племя, и если варвары хотят убить ее, почему не сделали этого раньше, учитывая их нюх и шестое чувство? Как дожила она до этого дня? И почему так уверенно ведет меня по дремучему лесу и звериными тропами к башне, словно проделывала этот путь сотни раз? Нет, я опьянен, и в моей голове ни единого вопроса, ни единой мыслишки, только бабочки — синие, как глаза Фреи.

Мы и не ели, и не пили почти, только путь, только одна цель, и у Фреи еще больше заинтересованности, чем у меня. К вечеру этого дня мир вокруг совсем растерял свои чудеса и чудесных обитателей своих, пели нам птицы как птицы, ветер дул как ветер, и небо над головами как небо — голубое, с прозрачными рассеянными облачками-перьями. Только вот солнце — потеряв лик, оно потускнело, посерело, будто подцепило какую-то хворь… солнце стало гаснуть…

За две оставшиеся ночи и за три оставшихся дня много раз я слышал подозрительный треск сухих сучьев за спиной, шелест, будто кто-то продирается через кусты — уже не чудовищные осьминоги-кусты, а кусты как кусты.

Да иногда в темноте ночи — ночи как ночи, только почему-то безлунной и беззвездной, весенней, остывающей после теплого дня — тени мелькают страшными очертаниями, скачут в ритуальном танце вокруг костра и, пропадая за стволами, растворяются в тумане. И только хрупкая фигурка под шкурой, теплый рот и жаркий взгляд остаются. И близостью лишают сомнений и страхов, заставляют презирать себя за подозрительность и стряхивать ощущение, будто нас преследуют и неотрывно наблюдают. Только Фрея живая, только она — друг и к тому же обязана мне жизнью, как и я ей. Мы повязаны, пылаем страстью друг к другу — так как же иначе?

Я успокаиваюсь, но ненадолго, и только лишь для того, чтобы вздрогнуть от шороха, треска или почувствовать чей-то пристальный, воспаленный ожиданием взгляд...

Глава 5

Третья ночь миновала, и третий день на исходе, а башни все нет.

— Ты не заблудилась? — то и дело спрашиваю я у Фреи.

— Нет! — Глаза ее загадочно поблескивают в полутьме, но рука крепка и тащит меня с цепкостью, силой и быстротой дикого зверя, будто боясь опоздать.

Наконец, когда почти уже стемнело, лес стал редеть, и показалась просека. Просека эта вывела нас на расчищенную, словно в ожидании нашего прихода, дорогу, в конце которой как есть пирамида. Не башня — пирамида, совсем как в Египте в те незапамятные времена, когда Пришелец только-только построил ее, и цвет — песочный, светло-коричневый, и форма. И верхушка сверкает таинственно золотом. Та самая верхушка, что хранит в себе смертельный заряд.

— Вот она! — Взгляд Фреи горит синим пламенем, и столько в нем нетерпения, что на мгновение я усомнился в правильности своих действий. Чему она так радуется? Радуется, что сгорит сейчас, погибнет?

Словно уловив мое настроение, Фрея обнимает меня, плачет тихонько, уткнувшись в шкуру, и лопочет ломано:

— Фрея готов… готов умереть, надо Алексей быть счастливым, пойдем!

Тишина звенит как струна, и вроде слышно даже, как колотится мое сердце от осознания близкой разлуки. Вот она, теплая, живая, любящая и жертвующая собой! Убить ее своими руками? Вновь знакомое ощущение одиночества, почти сиротства. Она погибнет, а я останусь? Мне выводить ядро, мне отвечать за жизни: а готов ли я к такой ответственности? Нет!

Обхватываю ладонями милое лицо, заглядываю в удивительные глаза, понимаю, что не смогу допустить ее гибели, вздыхаю:

— Нет! К черту пророчества, к черту ядро, пусть все катится к чертям! — целую. — Давай жить, построим дом, оборудуем быт... я просто хочу счастья, человеческого счастья, разве это так много?

Снова целую нежное маленькое личико, вытираю слезы на нем, но она мотает головой, неотрывно глядя за мое плечо:

— Ты должен!..

За спиной откашлялись. От неожиданности я вздрогнул и развернулся, по привычке ища оружия, но у меня только палица, а здесь направленные на меня дула автоматов, и один из них держит бледный парень, симпатичный, хотя и худоват, с блеклыми глазами и одетый в черный балахон — почти точная копия меня в юности.

— Перестань, мать, довольно унижаться перед ним! — говорит парень, усмехнувшись, — да, я твой сын, отче! — Снова усмехается и стреляет мне в ногу.

От неожиданности и боли белые мухи в глазах, я валюсь набок, чьи-то жилистые руки хватают меня, застегивают за спиной наручники и волокут в сторону пирамиды. Диск у меня за щекой работает, с каждым шагом отступает боль, скоро и пуля выскакивает из ноги, звонко бьется о случайный камешек, а состояние наркоза сменяется паникой, и мысли одна мрачнее другой.

Фрея семенит рядом, обматывает на ходу свою голову прорезиненными, стягивающими бинтами, очень смахивающими на шину, что обычно используют при переломах.

Я обращаюсь к ней, и голос мой дрожит от осознания своей глупости:

— Что происходит, ты знала? Ответь!

Она прячет глаза и молчит.

Отвечает сын:

— Ты предашь ее в будущем — она платит той же монетой, но в прошлом…

— Когда, интересно, я успел предать ее? Мы познакомились недавно! К тому же я полюбил… — смотрю заискивающе в сторону Фреи. — «Слышала, не слышала?»

— Я же сказал, в будущем!

«Этот сын, разве мой? Откуда? «Близок, но полярен…», так вот о чем говорил Доктор! И откуда у сына такое равнодушие и ненависть к отцу? Когда я успел их чем-то обидеть?»

Больше на раздумья времени нет: вот уже подножие пирамиды, справа чернеет вход, внутри темно. Сопроводители мои зажигают электрические фонарики и волокут меня по крутым каменным ступеням вверх. Лестница, темный коридор, комната абсолютно квадратной формы, в центре дверь. За дверью еще одна лестница — такая узкая, что, будь я полнее, вряд ли протиснулся бы, но она ведет к верхушке, что на поверку полая внутри.

Сын бормочет:

— С диском я справился, заряжаю им воду, могу отправиться и отправлять в прошлое, а вот с пластинами… Чертов Доктор настроил их на тебя. На твою ДНК, и хотя ДНК у нас с тобой почти идентичная, все же мать у меня, как вы любите выражаться, старый, ущербный вид…

Я судорожно дергаю руками в наручниках, но не надо больше усилий, они щелкают, и я свободен, хотя и ненадолго, потому как сразу же варвары в повязках скручивают меня в рог, вывернув суставы, и от боли я воплю:

— Объясните, чего вы хотите? Может, и не нужно меня мучить?

Сын безумен — хохочет, и смех этот зловеще растекается по стенам:

— Вашими с Доктором генетическими экспериментами вы собираетесь породить человечество: новый вид. А я хочу царствования на Земле этого старого, ущербного вида. Только они способны к гармонии в силу своих традиций, способны сохранить первозданной планету — пусть и в силу инфантильного ума. Они должны остаться, а человек не появится вовсе, ведь он в грехе своем и стремлении к комфорту любой ценой способен только разрушать. Будет так, как я сказал, иначе… крах… конец. Мутанты, черная дыра, конец света… каждый раз одно и то же, вслед за приходом людей история поворачивает в эту сторону. Мутанты — черная дыра — конец света!

Фрея молчит в растерянности и смотрит на меня с плохо скрываемой жалостью. Сын же царственно дает отмашку, и в последующие доли секунды холодная рука рыщет под шкурой, достает пластину, вкладывает в мою побелевшую от мертвой хватки ладонь. Меня подтаскивают к нише в стене и, придерживая за волосы голову, дабы я смотрел вперед, вставляют моей же рукой пластину в выемку.

Свет, белый, слепящий, на мгновение будто остановилось время, и даже руки, удерживающие меня, стали неосязаемы и бесплотны: поблекли краски, застыли взгляды, но это лишь мгновение. Затем темнота стала еще темнее, даже лучи фонариков потускнели, и победный клич, не стесняющийся уединенного места и тишины в нем, а громче всех кричит мой неизвестно откуда взявшийся сын.

— Все! Одно дело сделано! Теперь обратно, нам предстоит выпустить людей — они должны умереть! Хотя нет, это слишком просто, пусть они докажут свое право на жизнь! Сначала пусть поборются за свое существование… «Ущербному» виду докажут, что они достойная замена, убедят меня, что я не прав… пусть побудут подопытными кроликами, — и совсем полоумно. — Эксперимент! Теперь они — мой эксперимент!

Я гляжу во все глаза на распалившегося своего сына, и слышится мне в его пафосных речах безумие, я бы сказал — фашизм улавливается в торжественных нотках голоса. Фашизм наоборот. Дикари, варвары, низшая раса хочет диктовать правила на правах сильнейших, на правах более выгодного своего положения.

Снова щелкают наручники, и я в недоумении: так какой же эффект от пластины? Все живы и здоровы. Или, может, она не подействовала из-за резиновых бинтов на головах варваров? Да, скорее всего, так и есть. Впереди три ночи пути, может, удастся сбежать, а еще лучше — убить этого сына, к которому я не почувствовал ничего, кроме отвращения.

Обратный путь я прошел в наручниках и на поводке, и сколько бы я ни задавал вопросов, сколько бы ни давил на окружающих, то угрожая, то стеная, то моля о пощаде, в ответ мне не было никакой реакции. Меня не замечали, и только сын ухмылялся недобро, да Фрея печально отворачивала свой синий взгляд.

Солнце погасло окончательно, а с неба то и дело лил мелкий противный дождик, я вымок и замерз, к тому же меня не кормили — впрочем, не ел никто, что меня крайне удивляло. Ладно я, с диском во рту организм балансирует обмен веществ, кровь работает, и, хотя чувство голода преследует меня постоянно, но мне это не смертельно, — остальные-то чего? Они такие же? Ну да, наверное... судя по одежде и оружию, они из будущего.

Я пытался заговорить с сыном, объяснить ему, что к генетическим экспериментам Доктора не имею никакого отношения, на что он только фыркнул, качнул головой и ответил:

— Ой ли?

Меня обуревали догадки без отгадок: чем я мог обидеть Фрею? Сына? А еще страхи. Голод, холод и преследующий страх. Что со мной будет дальше? Ну, выпущу я «ядро», потом что? Я смотрел на сына, и ни разу в лице его не промелькнуло ничего похожего на сочувствие, на родственную привязанность: да и какой он мне сын? Разница в возрасте между нами от силы лет десять. И с его стороны только отстраненность, отчуждение и маниакальное упорство доделать задуманное до конца, любой ценой, хотя бы и ценой жизни отца, пусть, если понадобится, и матери, потому как и к Фрее не увидел я в нем особой любви.

К Фрее я тоже обращался, заискивал и объяснял, что не знаю ни о каких предательствах, а также клялся в преданности, обещая помнить эти наши три ночи всю оставшуюся жизнь, сколько бы ее ни осталось, и только по этой причине не предавать. Напоминал, как пытался защитить ее от гибели еще в городище, как перед той последней битвой открыл ее клетку…

Она вздыхала тихонько, задумывалась и, казалось, решалась на что-то, и так она жалка в бинтах на голове, так бессильна… и так трепетна и желанна, несмотря ни на что.

Спал я без сновидений, хотя и жаждал, чтобы мне приснился хоть кто-то, кто подскажет, чего делать, как выходить из этой ситуации и что меня ждет. Пусть Доктор, пусть и Азанет, перед которой мне теперь стыдно и что твердила мне в последних снах: «Предатель!» Пусть хотя бы Пришелец приснится, которого я ненавидел и желал когда-то смерти: хоть кто-то! Но нет, только раз в неосознанном бреду, вызванном голодом, жаждой и страхом, кто-то крикнул в ухо: «Молись!»

Но я не молился, да и после последних передряг меньше всего я настроен был на молитву, а больше — на осмысление происходящего, на попытки вспомнить, сопоставить, проанализировать сказанное Доктором по поводу этого времени и населения его.

«Пангея… плоский блин, суеверия и божества в головах у варваров… а у хомо сапиенс другое… Но почему сказочный вид этого места поменялся на привычный моему восприятию? Может, дело в том далеком воспитателе варваров? Может, он внушает им нечто из восприятия хомо сапиенс моралис? Может, поэтому здесь погасло солнце, и звезды, и луна, а с неба то и дело сыплет изморосью?»

Надежды на побег не осталось — оставались дождь и холодный ветер, пронизывающий насквозь даже через шкуру, и шершавый ствол дерева, к которому меня приковывали на ночь цепью, идущей от шеи к рукам.

Но в последнюю ночь, когда я особенно плохо спал, я услышал знакомое прерывистое дыхание, ощутил прикосновение потных маленьких ладоней к запястьям и шее. Фрея! Звякнуло металлом, замок моих цепей заскрежетал, оковы мои под тяжестью своего веса соскользнули, словно тяжелый моток живых змей. На миг я почувствовал себя легким, как перышко, свободным, как ветер, и разозленным, как волк. Сейчас не поздоровится моим тюремщикам!

Но, падая, цепи забренчали, шмякнулись о землю слишком шумно. И, не дав мне даже как следует опомниться, ко мне подскочили черные тени, стиснули руки, прижали затылком к стволу. Зазвенело металлом — еще минута, и я снова пленник, теперь уже точно без надежды на побег. В темноте не видать, только слышно, как возятся, что-то шлепнуло, голосом Фреи вскрикнуло и затихло.

Под утро шепот, вроде сын мой отчитывает мать:

— Как ты могла? — Ему не отвечают, а только стонут как от сильной боли. — Ты же прекрасно знаешь, он убьет меня! — Снова стенания. — Он — отец? Ты любишь его? Предателя! — и мягче уже: — Выбор за тобой, но если ты с ним, значит, против меня, а если ты против меня, значит, против наших целей… — В ответ мычание, отрицание, вздох и тишина. — Так-то лучше…

Еще половину дня пути прошли в полном молчании, поскольку к моим оковам прибавился еще и кляп во рту, дабы я не морочил Фрее голову своими уговорами и не надоедал окружающим угрозами и попытками разжалобить. Но вот и оно. Городище. Смрад от непогребенных тел богатырей и варваров, каркает над ними воронье, и поле брани теперь сплошное гниющее месиво из останков. Ворота нараспашку, за ними ни души, только кудахчут куры да блеют овцы, разбежавшиеся вокруг частокола.

— Не будем медлить, надо открыть вход к «ядру»… — властно сказал сын, и меня потащили к зданию казармы.

Мрачной, унылой развалиной стоит казарма — еще недавно здесь было шумно от смеха и грубых шуток богатырей, а теперь над ней воронье кружит, да и над всем поселением дух скорби и смерти. Вынули кляп.

— Говори, где вход? — В тоне сына нетерпение.

Я деланно округляю глаза:

— Какой такой вход? Не знаю ни о каком входе!

— Ой ли? — процедил сын и приказал открыть ставни окон казармы.

Там, в темноте и духоте, друг на друге — «убогие»: избитые и искалеченные, скованные одной цепью. Блестят в полутьме их глубокие печальные взгляды, но пальцы к губам:

— Т-с-с!

— Не знаю! — Голос мой — кремень.

— Что ж, выводите по одному! — Голос сына не мягче.

Выволакивают первого попавшегося, приставляют к светлой и будто позолоченной особой тенью голове автомат.

— Где?

Я, помня наставления Доктора:

— Не знаю, хоть убей…

— Убей! — спокойно дает отмашку сын.

Прикладом по голове, вдребезги висок, а следом пуля. Шлепок о землю тела, и понятно, что и «убогие» тоже из плоти и крови, как и братья их — богатыри. Я вздрогнул и глянул растерянно на остальных.

— Т-с-с! — Ничего не поменялось, «убогие» непреклонны, но и сын тоже.