Седьмая реальность. Круг замкнулся

Глаза ее, такие мягкие и участливые, разговоры незатейливые, на диск она посмотрела, округлив глаза, а после моих рассказов о сыне, об отце, о перемещениях во времени и скачках назад, о пластине, что сунул я в пирамиду, — ахнула и посмотрела недоверчиво.

А когда я рассказал о подземном городе, где Азанет была, где я опростоволосился не лучше, чем в городище среди «убогих», которых хотел спасти и не спас, все из-за хитрости Фреи и собственного сына, — всплеснула руками, будто что-то вспомнила, но промолчала.

Потом разговор перетек в русло реальности, моей привычной реальности, что на поверку и в сравнении с этой — рай на земле.

Соня слушала, не перебивая, обдумывая каждое сказанное мной слово и придавая значение всему. Вышагивая ровно и загребая носками грубых старых ботинок прошлогоднюю листву, мало слушая и мало доверяя моим байкам, а больше думая о своем. Она открыта, и невинна, и необразованна, едва избавилась от порабощающей «ангельской сущности» и теперь только благодарность, преданность, как к Князю, как к избавителю, и только во мне надежда на благополучный исход.

Вот только думает о чем-то, морщит гладкий белый лоб в воспоминаниях, а вечером, когда наконец-то мы устроили привал и, рассевшись вокруг костра, принялись жарить дичь, пойманную по дороге, когда, наевшись, вытянули усталые ноги к огню, спинами ловя сырой вечерний туман, Соня также разоткровенничалась.

На ухо, так тихо, как только возможно, зашептала:

— Сны! А может, и не сны, теперь уж и непонятно, ведь сны становятся явью с вашим пришествием! В этих снах мир совсем другой, и даже не такой, как вы мне только что рассказывали... Арии в нем правят, а вы один из них, к тому же не обезображенный, как теперь, а вполне нормальный! Но и в этих снах вы освободитель и спаситель, перекроивший мышление рабов!

Я от чепухи, что она несет, в сомнении ясности ее разума, но спрашиваю:

— Что за Арии? О чем ты?

— Арии — это высшие, вроде «саранчи», что правит здесь. Только Арии не синие, не страшные, а просто люди, как мы с вами, но возомнившие себя избранными, возомнившие, что могут решать, кому жить, кому умирать, кому быть рабом, а кому господином…

Она замолчала, вздрогнула от прохлады ночи, а я приобнял ее за плечи, и показалась мне ее фигурка родной, словно она мне сестра или родня какая. Захотелось защитить ее, избавить от неурядиц и бед этой реальности, показать жизнь другую: полноценную, мирную и гуманную. Но вот, после того как мы дойдем, после того как пластина покинет пирамиду, будет ли мир в этом мире? Какой будет реальность после этого? Что ждет этих людей? Война их ждет, как ни крути, война.

Соня шепчет:

— В том сне ты спас меня, вылечил. Не оставил…

Я в горячности добрых чувств к ней отвечаю:

— Не сомневайся, если понадобится, я и здесь не оставлю тебя, я друг тебе, Соня…

— И я тебе друг! — сказала Соня и уткнулась лбом в мое плечо. — Хотя хотелось бы большего… — последние слова едва слышно, и сказаны они в шкуру, что по-прежнему на мне. Я снял ее, оставшись в одной рубашке, и накрыл девушку. Теперь спать!

Спал без сновидений. На свежем воздухе, у пылающего костра, утомленный ходьбой, даже и не заметил, как ночь прошла. Проснулся от жаркого дыхания Сони в затылок — сам не понял, как перебрался так близко к ней.

Отец сидит в изголовье, смотрит мрачно на нас, а мысли — нехорошие, все на его лице. Озадачивает он меня теперь и пугает, ведь вижу, что задумал он чего-то, а теперь, когда я с ними и впустил агрессию в людские умы и сердца: что мешает ему убить меня? На сегодня обойдусь без напутствий и наставлений, не стоит провоцировать эмоции лишний раз, дойдем и без этого, ведь чем больше я разжигаю пыл, тем больше в людях нетерпения, и мести, и ярости. Еще и отец пугает.

Встаем, собираемся: снова в дорогу. Все тот же лес, те же деревья и силуэт отца впереди, и фигуры мужчин, что с каждым шагом стряхивают браваду, опускают плечи, более скованны в движениях, и больше сомнений в походках, и неуверенности в лицах. Отец то и дело оглядывается на меня — тухнет в его глазах решимость, меркнет задумка, останавливается взгляд, делается вновь покорным и рабским, да и взгляд Сони также останавливается.

Так даже лучше. После вчерашних откровений, ночевки рядом и интимных вечерних признаний мне неловко немного. Еще два дня в пути, по заверениям отца, и не стоит искушать никого здесь ни разговорами по душам, ни лишними эмоциями.

Погода благоволила — шли мы легко, лишь изредка останавливаясь для отдыха и поисков подходящих путей, что покороче. Ничего не нарушало тишины леса, кроме писка птах и наших размеренных шагов. Не чувствовал я, в отличие от недавнего путешествия с Фреей, никакой слежки, а если быть откровенным, то вообще мало чего чувствовал.

Все слилось в едином потоке: растительность, тропы, овраги и поваленные деревья, лица людей смешались в одну массу, и вот что странно… Все меньше раздражало меня их равновесие, их вялость и умиротворение. Я и сам уравновешен, вял и умиротворен. И отец не пугал меня боле, я вообще перестал думать о нем, мысли плавной чередой текли через мой мозг, растворялись, так и не неся выводов, а застревали на языке непроизнесенными словами, что казались теперь бренными и ненужными.

На третий день пути я начал понимать: я перестал эмоционировать как обычный человек, а думаю скорее как мои сопроводители. То есть все больше думаю о Боге, и думы эти несвойственны моей натуре, тем паче учитывая мой атеизм.

Восприятие мое Бога теперь как чего-то естественного и вполне осязаемого. Будто я знаю Его, ощущаю в каждой клетке тела, но тело мое в этом восприятии и само как в клетке. Замкнуто в рамки дружелюбия, смирения и всепрощения. Зачем злиться? Ненавидеть? Убивать, не дай Бог? Разве можно человеку решать чью-то судьбу?

Инстинкты, двигающие вперед человека: саморазрушение, и не одной оболочки разрушение, а еще и души… Убийство — грех, агрессия — грех, все — грех. Все, кроме веры и законов Божьих…

Что со мной? Разве это мои мысли? Конечно нет! Я становлюсь имбецилом! Имбецил, что обитал здесь до меня, чью судьбу я принял, чью страшную внешность, разбитую в труху физиономию я надел — очнулся и побеждает меня. Гонит меня из себя, а я бессилен противостоять ему… Это его мысли! Это его восприятие! И если так продолжится, я стану одним из этого стада баранов, безропотно принимающих лишения, муки и смерть!

— Тпру! — останавливаю шеренгу. — Долго еще идти? — спрашиваю отца.

Он улыбается, смотрит с любовью, глаза, так схожие с моими, — пусты, как у теленка, и равнодушны.

— Куда идти? — «Он уже забыл, что вел нас куда-то!»

Но очухивается:

— А-а! Да-да, к вечеру будем...

— Тогда слушайте! — призываю я к вниманию. И вновь героические речи, жестикуляция на грани отчаянья, убеждаю их — убеждаю себя. Точнее, личность, в чье тело я влез.

Вновь взгляды меняются, загораются смертным огнем ярости и ненависти к мучителям, жажда расправы в людях, скорой и безоговорочной. А Соня улыбается загадочно и смотрит, будто впервые увидела. Да я и сам одухотворен, мысли прояснились. Теперь вперед! К цели! И мы идем...

Глава 4

Никаких здесь просек и дорог — все заросло сплошной чащобой. Идем буквально на ощупь, ориентируясь лишь на солнце и определяя стороны света по мху на деревьях. Наконец, когда пламенный закат простер лучи уходящего солнца, по кронам играя веселыми рыжими зайчиками по лесу, с ходу, с тропы, что и тропой-то не назовешь, так, прогалина, напоролись на поросший сухими прутьями вьюна, окруженный кустами высоченный забор.

— Вот оно! — шепчет отец. И теперь мне снова неловко, и не только от того, что может ждать меня за этим забором, а еще и от его взгляда. Вернулись к нему внутренние переживания, мерцает лик задумкой. Теперь никаких сомнений в нем, только решимость.

Обходим забор, исследуя на предмет входа. Видно, что заброшено здесь все давно, и давно не ступала нога человека, ну или «идола», в общем, ничья нога не ступала. Простукиваем, нажимаем плечами, упираемся руками, трясем и пинаем этот забор. Ничего. Он словно монолит. Продираюсь сквозь кусты и заросли лоз, щупаю основание — так и есть, частокол. Но какой крепкий, основательный, раз стоит здесь так давно, и от наших манипуляций ему хоть бы что.

Озираюсь. От нетерпения и досады меня потряхивает, сравниваю, присматриваюсь, и вот оно! Метрах в тридцати от меня, там, где забор уже идет на закругление, плетня меньше, кустов совсем нет, а только молодой дубок стоит, раскинул ветки и громыхает, как будто по железу, этими ветками. Туда! Первый отец, он запускает руки в заросли, толкает от себя, и со скрежетом, на который способно лишь старое гнилое дерево, падает дверь вглубь зоны. Путь открыт!

За забором не лучше. Ничего не охраняется, брошено это место, все поросло, все запущено, но чувствуется пребывание разумных существ. Повсюду мусор, бутылки из-под спиртного, костровище, погашенное много лет назад, обнесенное кирпичом, а в десятке метров — она. Пирамида. Какое счастье! Значит, мы правильно шли, не зря нам все способствовало, и природа, и погода, и Бог, наверное! Правильно Соня говорила! Сейчас, дело за малым, войти внутрь и вытащить пластину, а уж как входить и как вытаскивать, я помню, как будто все было вчера! И все! Все свободны! Да здравствует революция, свержение оккупантов, садистов-поработителей, да здравствует новая жизнь! Какая? Не важно! Главное — жизнь, главное — выжившие люди, свободные от «ангельской сущности»!

От радости сам не свой, бегу вперед, за сплошняком из голой растительности вижу вход, он открыт и манит черным провалом. Забегаю, остальные за мной — не отстают, зажигают импровизированные факелы и освещают мой путь. Не пригодилась мне охрана, зря я их с собой потащил — не от кого здесь обороняться, незачем…

Знакомая лестница, комната, залежи пыльных бутылок с вином в этой комнате, стол, несколько стульев, в свете живого огня не так все и страшно — зато как все просто! Боковым зрением вижу, как отец усаживается на один из стульев, берет в руку бутылку с вином, протирает ее рукавом, откупоривает, нюхает, лижет горлышко. Все же неравнодушен он к спиртному, и способствует этому мировоззрение, что зажег я в нем своими речами несколько часов назад. Не было в этом мире у него соблазнов, а была только вера и законы Божьи, теперь будет, но ничего… пусть пьет себе на здоровье, не жалко, главное, пусть станет самим собой. Да и остальные люди тоже пусть будут обычными грешниками. В данном контексте это полезно им.

Боковой вход, лестница наверх, к полой верхушке — такая узкая, что тучному человеку и не протиснуться здесь. Беру факел у одного из мужчин, поднимаюсь: еще комната, ниша в стене, выемка, пластина в ней. Оно!

Дрожащей от нетерпения рукой лезу в выемку, смотрю во все глаза в нишу, пытаюсь ухватить пластину, но… Пластина словно прикипела. Ковыряю пальцами, смотрю, но вспоминаю, что глаз у меня всего один, второй прикрыт шрамом. Принуждаю распахнуться второй, покалеченный глаз: смотрю, но мимо. Пластина из выемки выходить не собирается. Все бесполезно.

Бегаю в подкорках мозга мыслями: «Что не так? Почему не выходит ничего?» Восстанавливаю события прошлого, не забывая хвататься за пластину, чтобы сдвинуть ее с мертвой точки.

Городище, богатыри, «убогие», Доктор — он делает эту пластину. «Она настроена на тебя, только ты способен использовать ее…» — говорит Доктор. «Но на тебя она не влияет…» Так ведь влияет! Постамент в подвале, моя голова, всунутая в светлый шар, механизм, что сдвигается посредством моего взгляда… Тут же отец, долбящий в мою голову в детстве… Подземный город в Египте, где взгляда моего хватило, чтобы открыть будто приваренную дверь…

Я опустил руку, оставив в покое пластину. Разочарование волной, до щемящего скрежета в груди. Я все понял. Отец в этой реальности не бил меня. Не было травмы, способствующей изменению мозга и ДНК, значит, и все эти механизмы, пластины неподвластны мне, а возможно, даже диск неподвластен! Не сработает тут моя ДНК, потому как не моя вовсе, а чужая-моя: имбецила, потому как не били меня в детстве, и даже шрамы на моем лице — самоистязание, будучи неспособным покончить с собой, объяснимы теперь… И то, что я едва не стал жертвой этой пластины, объяснимо…

Спускаюсь обратно. Что я скажу этим людям? Скажу правду, поймут ли? Отец по-прежнему за столом, и бутылка в его руках почата уж почти наполовину.

Он захмелел и водит по мне выжидающим воспаленно-пьяным взглядом:

— Как? Получилось у тебя сделать задуманное? — Язык уже едва лыка вяжет.

Сажусь рядом, беру бутылку из его рук и отхлебываю — кисло так, что оскомина перекосила лицо.

Мотаю головой:

— Нет… Я — не я здесь…

Отец будто знал, не удивлен: твердеет его взор, тяжелеет, будто свинцом наливается. Забирает бутылку, допивает до дна, отбрасывает в сторону, с силой. С такой силой, что она вдребезги, и осколки по полу разлетаются, перекатываются и крутятся, бренча о каменный пол.

Соня вздрагивает, смотрит на отца, на меня, снова на отца: видит в отце угрозу, все то, что ощущал я почти весь поход. Люди также смотрят отчаянно и с укором, и на мгновение молчание воцаряется, такое напряженное, такое тягостное, что искры не хватает для взрыва. Но и без искры.

Отец встает, медленно идет вглубь комнаты, где оставлено наше оружие, гремит там железом, я встаю тоже, так как догадываюсь уже, что он задумал.

— Ты — не ты, говоришь? — цедит отец, а мне слышится знакомое с детства: «Жрал?» По инерции втягиваю голову в плечи, и тело не помнит ударов, память помнит… — Мы шли за тобой, ты обещал нам избавление, — но, видно, сразу надо было убить тебя. Тогда избавление получилось бы и без ненужных походов! — Отец берет мотыгу и идет на меня. — Жаль тебя стало — все ж сын…

Во мне тоже хмель, и кровь закипает, и в пьяной голове одно: «Я не дам себя бить! Пусть это и принесет избавление… Но принесет ли? Или все здесь ненастоящее — фарс? Я — имбецил, и отец-пастор, и театры, и «саранча»?» Через пелену вина все как в тумане, все как во сне, все кажется бредом.

Но отец идет на меня, он реален вроде и силен, — я знаю, поэтому встаю в стойку, собираюсь драться, а сам лопочу, стараясь отговорить его:

— Есть еще путь, попасть мне в дом «идолов», там, может…

Мне не дают договорить — отец замахивается, но за его спиной Соня, замахивается также, и она не медлит и не разговаривает, в отличие от отца. Опускает ему на голову один из стульев. Глухой удар — тело шлепком падает на пол... А за стеной, с улицы, слышатся мне чужие голоса. Проводники мои в ступоре, в ужасе, не в силах сдвинуться с места от этого ужаса, и это понятно, они привыкли бояться, привыкли, что их убивают безнаказанно, они не знают, как противостоять, а координатор их на полу, в отключке.

— Саранча! — шепчут побелевшие губы, и в потемках белеют и округляются глаза в панике и покорении обстоятельствам.

Я же реагирую незамедлительно, ведь не привык к подобному, не привык покоряться обстоятельствам — но в этот раз реакция моя не на оборону направлена, а на бегство.

— Бежим! — шепчу я им.

Мужчины смотрят на меня, будто не видят, смотрят на распростертого на полу моего отца, наклоняются, чтобы привести его в чувство, и вижу я: без него они не пойдут никуда. Он их Князь — не я. Он. Но почему не приказал он им доселе впустить в сердца агрессию? Да он и сам был под влиянием! Замкнутый круг! Но он сказал, что я — Князь, и без его одобрения никто не собирался верить мне! А я тогда вполне способен был приказывать… Бред, точно бред.

Соня — не бред. Ладонь ее, теплая и живая, хватает мою, тянет в сторону проема двери, выволакивает из пирамиды наружу. Боком, по линии стены, мы пробираемся в зарослях диких кустов, но голоса ближе, и мы ныряем вглубь. Притаились. Голоса плавно затекают в пирамиду, и теперь только обрывки фраз, и вроде сын мой тоже здесь.

— Координатор? — слышится мне. — Мне казалось, он должен быть моложе, но раз так… Так я и думал, что он вернется сюда, попытается изменить наш мир…

Голосов несколько — не так много пришло «саранчи». Уверенные в своей недосягаемости, они и не подумали, что им могут дать отпор.

— Бейтесь! — шепчу я, будто хочу придать отваги этим людям на расстоянии. — Что же вы не защищаетесь?

Возня из пирамиды, вскрики, звон металла, рука Сони тисками сжимает мою, и обладательница ее бледна и трепещет в ужасе.

Затем все стихает, смешки и возглас:

— Имбецилы! Что с них возьмешь? Как бараны, чест-слово! Ну ничего, подождем, когда этот очнется!

Слышатся звуки волочения, еще несколько одиночных выкриков, мат, плевки: уходят. Из кустов плохо видно, но имбецилы с ними, скованны в живую цепь, семенят друг за другом. А двое из них — уложенного калачиком на перевернутом столе тащат по земле подскакивающего на кочках моего отца. Князя.

Уходят. Тишина. Почти могильная тишина. Всхлипы нарушают ее — это Соня плачет. Плачет, трясется, будто в ознобе. Дрожат плечи, на лице мука, вздыхает судорожно, и снова всхлипывает. Жаль ее. Всех жаль. А все я!

Как так? Как я мог так промахнуться? Что теперь будет с ними со всеми? Получается, я заманил их в ловушку, а теперь... кресты. Что же это? А оставшиеся женщины и дети? С ними что? Отец? Пусть он хотел убить меня, но ведь задумал он это во благо... во благо человечества…

Осознание пришло слишком поздно. Воспоминания последних снов пришли поздно: говорила же Азанет! Снова не тот путь я выбрал! Раскаянье, стыд, понимание, что для этих мужчин, что ушли с «идолами», — все кончено. Как исправить ошибку? Вот бы вернуться назад во времени!

Достал диск, положил в рот: ничего. Конечно, учитывая, что здесь я имбецил и повязан с телом калеки. Остается одно: найти самого себя в том огромном особняке, в обители «саранчи», как и наказывала мне во снах Азанет. Может, тот я — правильный? С травмой, с поврежденной этой травмой ДНК? Все! Решено! Следую туда, а там как пойдет, может, успею спасти кого-нибудь до того, как на кресты повесят…

Обхватил плечи плачущей Сони, покачал, как ребенка, утер ей лицо. Посидели еще какое-то время — пережидая, чтобы ушли подальше идолы, а когда немного стемнело, отправились обратно.

Идем по лесу, поначалу пригибаясь, ступая осторожно, чтобы не шуметь, боязно нам, страшно напороться на врага. Лес шумит тревожно, и нет в его очертаниях былого гостеприимства. Только рвет усилившийся ветер ветви, гонит сиреневые тучи по темнеющему небу, клубятся они тревожно, сталкиваются, сливаются в одно целое, и вот-вот прольют нам на головы весенней грозой.

Словно в подтверждение моих опасений громыхнуло вдали, воздух на время встал обездвиженно. Стихло все, напряглось, натужилось, и вот крупные капли застучали по веткам. Выдохнуло резко небо дождем: косым и колючим, сверкнула молния, осветив белое лицо Сони, осветив овраги и темные закоулки леса. Пригнул вихрь кроны с новорожденными малютками-листочками, и потемнело все. Почернело пространство, теперь если идти, то вслепую, но вслепую не получится. Под ногами то и дело палки да коряги, ямы и кочки, и мы спотыкаемся, бредем едва-едва: так не уйдем далеко, надо переждать ненастье, укрыться где-нибудь. Забираемся под ель, прислоняемся спинами к влажному шершавому стволу, укрываемся все той же шкурой, слипаемся в объятья, не ради близости, ради тепла. Ждем.

Вода льет за воротник и задувает сквозняком в ухо. В стекле магазина мое отражение: белобрысый волчонок с вытаращенными от страха глазами, в потрепанной отцовской куртке. Зазывалы на рынке кричат во весь опор, народу — тьма. Многие навеселе, кто-то рыдает вдали, а мимо стайкой беспризорники. Звуки бесшабашных мотивов из каждого ларька, суета, праздность, озабоченность, поиски товаров подешевле. Здесь торгуются, смеются, шутят, бранятся. Много людей вокруг. Но я один. Я обречен на встречу с отцом. Я преступник, проевший деньги, данные на спиртное, и теперь расплата. Щенок бьет хвостом по жидкой грязи, словно говорит: «Надо, хозяин! Надо принять свой путь как данность… Пойдем домой?»

Домой! Снова бледная дорога — устремляется она прямиком в небо. И нет на ней меня, только щенок: куда я тогда пошел? Я ранен, я почти убит, знаю: но где я? Темнота. Пирамида позолоченными очертаниями торчит из этой темноты. Азанет нежится в моих объятьях, целует меня, ласкает, и мне хорошо. Азанет... Такая теплая, нежная, грудь как подушка — мягкая, а губы сладкие… но запах. Запах чужой, не ее.