Купеческая жена

На нём был синий домашний халат – длинный, стёганый, с позументами.

Ноги вытянуты, лежали на банкетке, обмотаны какими-то серыми тряпками.

На глазах – повязка из светлой, но грубой ткани.

В правой руке он держал охотничий нож с широким лезвием и костяной рукояткой.

И виртуозно крутил его. Лезвие мелькало в свете камина, отбрасывая блики на стены.

Я сделала шаг, второй. Юбки шуршали.

— Кто здесь? – спросил он, не поворачивая головы. – Прошка, ты? Подай мне сбитня.

Голос у мужчины низкий, даже грубый, с хрипотцой. Такой голос бывает у людей, которые много кричали – на войне, плацу или ветру.

Я оглянулась. Никакого Прошки не было. На столике у камина стоял кувшин и стакан.

— Прошка? – повторил он, и в голосе появилось раздражение.

Я медленно подошла к столику, налила густого напитка. Запахло мёдом и пряностями.

— Протяните руку, – сказала я. – Подам вам сбитень.

И тут случилось то, чего я не ожидала.

Он резко повернулся всем корпусом в мою сторону.

Да это просто огромный медведь!

Честное слово.

Тёмные волосы с лёгкой проседью, длинные, ниже плеч, были собраны в низкий хвост. Щетина у него густая, чёрная.. Он давно не брился, и это ему шло, но явно мешало: он то и дело морщился, будто волоски кололи его самого.

Скулы острые, как отшлифованные ветрами скалы.

Нос с горбинкой.

Губы сжаты в тонкую линию.

И повязка на глазах скрывала половину лица.

— Уйдите вон, Анастасия Аркадьевна, – прорычал он и сжал рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Я поставила стакан на столик, спокойно и не торопясь.

— Но я... – начала я.

— Пошла вон! – рявкнул он, уже не сдерживаясь.

Голос прокатился по комнате, как гром.

— Вы ненавидите меня лютой ненавистью, но внезапно пришли? Отчего? Поглумиться над моей немощью? Посмотреть, как герой войны превратился в калеку?

Он дёрнул ногами, обмотанными тряпками. Ноги не слушалась. Они просто дёрнулись и замерли. Лицо его исказилось от сильной боли, злости и унижения.

О, да тут гордость страдает так, что мама не горюй.

Я видела таких пациентов. Много раз.

После инсультов, аварий и ранений. Сильные мужчины, которые привыкли быть первыми, а потом вдруг оказываются прикованными к постели, зависимыми от чужой помощи.

Они злятся на всех: на врачей, медсестёр, жён и на саму судьбу. Но больше всего – на себя.

Я не обижалась на них, а лечила.

— Не хорошо грубить женщине, да ещё жене, – произнесла я ровным тоном, каким разговаривала с самыми буйными пациентами. – Между прочим, я пока в беспамятстве была, с высшими силами поговорила, уму-разуму набралась.

Он замер. Нож в его руке перестал крутиться.

— С кем?

— С высшими силами, – повторила я твёрдо. Ну, надо же мне как-то объяснять собственное резкое просветление и разумение. – Меня они, э-э-э, знахарскому делу просветили. В общем, я пришла мириться и помогать вам. Мне муж нужен, чтобы помог тут порядки навести.

Тишина. В камине треснуло полено.

— Ты... – начал он, но я перебила.

— Дуняша сказала, что мои родственнички-уродственнички твой, точнее, наш дом почти разорили. Так что давайте начнём сначала.

Я терялась, как с ним общаться правильно? На «ты» или на «вы»?

Он откинулся на спинку кресла. Медленно, словно не веря своим ушам (вернее, не веря тому, что слышит).

— Что с тобою стало? – спросил он тихо. – Чай, ты головой сильно ударилась, когда упала? Или тебя нечисть какая цапнула, пока ты без чувств валялась?

— Головою может, и стукнулась, – пожала я плечами. – А про нечисть не знаю, без чувств была.

Я подошла к креслу напротив и присела.

Юбки взметнулись, как облака, и я на секунду испугалась, что застряну в этом кресле навсегда. К счастью не застряла. Но дышать стало ещё тяжелее. Чёртов корсет!

Взяла стакан со сбитнем, отпила.

— Ммм... вкусно как, – сказала я вполне искренне. – Будете пить или нет?

Он протянул руку.

Я вложила в неё стакан.

Он сделал глоток. Потом ещё один.

— Так зачем вы пришли, Анастасия Аркадьевна? – спросил он спокойно, но всё ещё с раздражением. – Только прошу вас отвечать честно.

Я вздохнула. Честно, так честно.

— Хочу помочь вам встать на ноги и снова видеть. И хочу помочь себе обрести... мужа. Говорят, я плохо себя вела поначалу. Плакала. Унылая ходила...

Я умолкла.

На самом деле я понятия не имела, какой была Анастасия до меня.

Дуняша сказала «плакала», значит, плакала. Но что ещё?

Может, она кидалась в мужа тапками? Может, пряталась под кровать? Может, каждое утро писала доносы на него в какую-нибудь Тайную канцелярию? Или вообще может, изменяла с конюхом?

— А теперь вы резко воспылали ко мне чувствами? – спросил он с горькой усмешкой. – Три дня в беспамятстве – и вдруг любовь до гроба?

Я посмотрела на этого огромного медведя, который сидел в кресле, видавший ужас войны, и тоскующий по нежности и ласке, и он снова крутил в руках нож, словно это был последний островок его мужской силы.

И я вспомнила вдруг книгу про Анжелику и Жоффрея.

Там была сцена, я помнила её смутно, читала когда-то в подростковом возрасте.

Анжелика сначала не любила Жоффрея поначалу, боялась его. Считала чудовищем. А потом...

Потом всё изменилось. Она была с ним честна, как и он с ней.

Я выпрямилась в кресле. Корсет меня жутко бесил и мешал.

— Граф Воин Иванович, – произнесла я, глядя прямо на него (на повязку, закрывающую глаза, но он должен был чувствовать мой взгляд). – В данный момент не питаю к вам никаких чувств. Но это пока. Я вас настоящего не знаю. А вы не знаете меня. Ту Анастасию, которую вы взяли в жены, больше нет. Считайте, что она умерла.

Он молчал.

— Перед вами сидит другая женщина, – продолжала я. – Которая видит в вас не инвалида и не обузу. Которая видит мужчину, которому она может помочь встать на ноги. Это не любовь, граф. Это сделка. Взаимовыгодное партнёрство. Я помогу вам, вы защищаете меня от родственников и прочей шушеры. А там... ну, там посмотрим.

И хотя глаз его было не видно, я чувствовала, как тяжело, пристально он смотрит сквозь повязку.

— Ты... – сказал он, и голос его сел. – Неужели не врёшь?

— Я не умею врать. И не верю ложь во спасение. Отныне я другая. Побывав на грани жизни и смерти, я изменилась. Очень сильно. Так сильно, что вы удивитесь.

Кажется, он понял главное.

— Кто надо мной смеётся? – спросил он тихо, но гневно. – Кто подстроил эту шутку?

Глава 3

* * *

— Анастасия —

— Никто не смеётся, – ответила растерянно. – Я просто очнулась и поняла, что плакать и жалеть себя – это больше не про меня. По жизни я боец, граф.

Он молчал так долго, что я уже нервничать начала.

— Прошка! – рявкнул он вдруг так мощно и грозно, словно не человек он, а бешеный медведь. Я даже подскочила в кресле. – Прошка, живо сюда!

Потайная дверь распахнулась.

Вбежал молодой парень лет восемнадцати.

— В-ваше превосходительство? – пролепетал он. – З-звали?

— Иди сюда, – приказал граф. – И скажи мне, кто сидит передо мной?

Прошка подошёл, голова опущена, взглянул на меня исподлобья.

— Так... графиня… Анастасия Аркадьевна, супруга ваша...

— Ты уверен?

— Как не быть уверенным? – Прошка явно не понимал, что происходит. – Она это. Точно она. Только... другая немного.

Я напряглась и нахмурилась.

— Другая? – переспросил Воин.

— Ну да. Обычно она всё плачет, да плачет, а нынче сидит и смотрит... Ну прямо как ваше благородие. Строго так, страшно даже.

Граф задумался, потом махнул рукой:

— Ступай.

Прошка вылетел за дверь быстрее, чем я успела моргнуть.

— Что ж, – сказал граф медленно. – Стало быть, ты голову мне морочишь.

Начина-а-ается.

— Глупости это. Мне не выгодно морочить вам голову, – сказала в ответ. – Я вам дело говорю, а вы не верите…

Мужики они и в Африке, в смысле и в девятнадцатом веке мужики. Не верят женщинам.

— И ты утверждаешь, что поможешь мне встать на ноги и зрение вернёшь?

— Я ничего не утверждаю, не посмотрев. Я говорю, что попробую. Если ты позволишь.

— Думаешь, я тебе позволю?

Я пожала плечами. Потом вспомнила, что он не видит, и сказала:

— Тогда я буду лечить тебя без твоего позволения. Усыплю отваром и буду делать что нужно. Как тебе такой вариант?

Он хмыкнул.

Звук вышел и забавный, и угрожающий.

— Ты что-то и правда, осмелела, – сказал он. – Или окончательно поглупела.

— Думаю и то, и другое, – согласилась с ним. – Но в моей профессии без смелости нельзя.

— В какой профессии? – насторожился он.

Я открыла рот. И закрыла.

Ой, я дура-а-а.

— Знахарство, – проговорила осторожно. – Я же говорила, что высшие силы мне знания дали…

— Знахарство, – повторил он скептически. – Графская жена резко стала знахаркой? Шутки шутите?

— Никаких шуток в отношении здоровья. Слово даю. И вообще, мы друг друга стоим, не так ли? Вы граф с болячками, а я графиня со знаниями, как вас вылечить. Здорово же.

Он хмыкнул снова, на этот раз чуть теплее.

— Что ж, Анастасия Аркадьевна, поживём, увидим. Но если ты вздумаешь меня обмануть...

Он снова сжал нож.

— Не вздумаю, – ответила уверено. – Мне врать незачем. Мне муж живой и здоровый нужен, а мёртвый мне не помощник.

— И это твоя главная причина?

Я подумала.

Нет, не главная.

Главная была в том, что я, на минуточку врач.

И видеть пациента, который нуждается в помощи, но не получает её – это для меня хуже любой пытки.

Но говорить ему об этом не стала. Ещё отправит… в монастырь.

— Пока да, – сказала я. – А там видно будет.

Он кивнул.

— Тогда осмотри меня, знахарка. Посмотрим, на что ты способна и как быстро ты убежишь, увидев страшные раны, и ощутишь их зловоние.

Я встала. Юбки зашуршали, корсет больно впился в рёбра. Непривычно мне было, ох непривычно.

— Для начала, – сказала я, – сними повязку.

— Зачем?

— Хочу посмотреть на твои глаза.

Я окончательно перешла с ним на «ты».

Выкать супругу? Да ну на…

— Боюсь, ты ничего не поймёшь.

— Давай, посмотрим сначала, – настаивала на своём.

Он помедлил.

Потом поднял руку и стянул повязку.

Я осмотрела его глаза.

Они были тёмными, точнее, карими, почти чёрными и мутными. Как будто затянуты белесой плёнкой. А ещё гноились.

Прелестно.

— Бельма, – сказала я тихо.

— Да, – кивнул он. – Доктора сказали, что всё бесполезно, зрение не вернуть. Света не вижу, только тени.

Я наклонилась ближе, осторожно взяла его за подбородок и повернула голову к свету.

— Головой только не дёргай, – попросила я, когда он попытался вырваться. – Воин, я не кусаюсь.

Он замер.

А я внимательно осмотрела его глаза, насколько это было возможно при свете камина и свечах.

— Ещё и гнойное воспаление, – вздохнула длинно. – Доктора лечили видимо, не тем.

— Чем же надо? – хмыкнул он раздражённо.

— Очистить надо. Потом противовоспалительные подключить, кератопротекторы, физио, правильный режим. И самое главное время.

— Кера... что?

— Это такие... снадобья, – нашлась я. – Сильные. Для восстановления роговицы глаза.

Только один вопрос, а есть ли тут хоть что-то из медикаментов?

Пока отогнала эту мысль. После подумаю.

Я выпрямилась.

Посмотрела на его ноги, обмотанные серыми тряпками.

— Теперь ноги. Что с ними?

— Пуля, – коротко ответил мужчина. – Попала в позвоночник, шальная дрянь. Полгода назад случилось. Докторусы сказали, что никогда не встану.

— Докторусы – дураки, – сказала я спокойно. – Поверь, ты встанешь.

Он поднял на меня свои мутные глаза.

В них не было надежды, но был интерес.

— Ты стала странная, – подметил он. – Совсем не похожа на себя.

— Вот с этого момента запоминай нового человека. Настя Михайлова, новая версия. С расширенным функционалом и повышенной живучестью.

Он не понял половины слов, но улыбнулся.

А я подумала, что первый контакт налажен.

И прогноз… осторожно оптимистичный.

Только потом я вспомнила, что понятия не имею, как буду делать операцию в этих условиях и что вряд ли хоть один, даже самый захудалый доктор позволит занять его операционную и воспользоваться его инструментами и лекарствами.

Так, значит, первым делом, надо обзавестись личными инструментами хирурга.

И озаботиться тем, на каком уровне здесь медицина!

Живот мой издал слабый звук, что неплохо бы и покормить его…

Но чтобы что-то съесть, придётся избавиться от корсета. Не представляю, как дамы ели и пили в этих пыточных устройствах.

— Поужинаем вместе? – предложила я. – Что-то есть захотелось.

— Поужинать? – удивился Воин. – Так поздно уж…

— Ну и что? Есть-то хочется… Может, хоть перекусим… Тем более, я без чувств три дня валялась, представь, какая я голодная.

— Хорошо, прикажу Прошке…

— Да-да, прикажи, а я пока сбегаю к себе, вернусь через минуту! Не теряй!

Вылетела из его спальни и шикнула Дуняше.

— Милая моя, сними с меня корсет, иначе я сейчас умру. И я сейчас буду ужинать с мужем, в корсете это невозможно…

— Но….сударыня, как неприлично-то…

— Дуня! Делай! – рявкнула я, ощущая, как моё новое тело нещадно страдает и я вместе с ним.

* * *

Дуняша вздохнула тяжко, словно поняла, что сударыня окончательно тронулась умом и принялась распускать шнуровку.

— Ох, сударыня, – причитала она, – что ж о вас люди-то скажут? Что ж вы без корсета-то к мужу? Это ж срам!

— Дуня, – просипела я, когда последний шнурок был отпущен, и я наконец-то смогла сделать полноценный вдох, – какой срам? Он муж мне или незнакомый дядя с улицы? Я вообще-то перед ним нагишом имею полное право ходить…

Девушка ахнула и густо покраснела.

И я решила, что лучше мне больше молчать, но вряд ли смогу.

Я скинула корсет с таким наслаждением, будто сбросила с плеч тонну кирпичей.

Грудная клетка расправилась, лёгкие наполнились воздухом, и мир заиграл новыми красками.

— Платье-то хоть наденьте сверху, – взмолилась Дуняша, а то и правда решит, что голая к мужу пойду.

— Надену, надену, – отмахнулась я, натягивая верхнее платье прямо на сорочку. Корсета не было, и я чувствовала себя свободной, как птица.

Вернулась в спальню мужа.

Прошка уже накрывал на небольшой столик у камина.

Неловко расставлял тарелки, хлеб. Поставил кувшин с чем-то мутным.

— Быстро ты, – заметил Воин, когда я сказала, что вернулась.

— Я быстрая, когда есть мотивация, – ответила, усаживаясь в кресло напротив него. – Что у нас на ужин?

— Щи вчерашние, но без мясу. Бульон на костях делали, – буркнул Прошка. – Каша гречневая, да сбитень. Больше ничего нету.

— А мясо, куда делось? – спросила, чувствуя, как голодный желудок начинает вырабатывать соляную кислоту в промышленных масштабах.

— Родитель ваш, Аркадий Петрович, мясо извели, – ответил Прошка с горечью. – Последнего барана вчера зарезали. Вас, простите, сударыня, поминать собирались.

— Кого поминать? – не поняла я.

— Тебя, – сказал Воин мрачно. – Три дня без памяти – это не шутки. Родственнички уже стол к поминкам готовили.

— Обалдеть, – вырвалось у меня.

Прошка глаза выпучил.

Воин нахмурился.

— Что значит охренеть? – спросил Прошка.

— Это... э-э-э... медицинский термин, – нашлась я. – Означает крайнюю степень удивления и негодования.

— Странные у тебя термины, – заметил Воин мрачным тоном.

— Я вообще странная, – согласилась я, разливая по тарелкам щей, себе и Воину. – Привыкай.

Я ела быстро, жадно, не стесняясь.

Щи были сильно жидкими, каша пресной, но для организма, который три дня не видел нормальной еды, это было пиршество.

Воин молчал.

Я чувствовала его тяжёлый взгляд сквозь повязку.

— Ты сильно изменилась, – сказал он.

— Ты уже это говорил.

— Нет, ты не понимаешь, – он ничего не ел. – Ты боялась ложку не так взять. И ела как птичка, очень скромно. А сейчас ты ешь, как солдат после марш-броска. Хлебаешь громко, чавкаешь. Ты сама не своя.

— Солдаты хорошо едят? – спросила с набитым ртом, пропуская мимо ушей самое главное.

— Солдаты едят быстро, – ответил он. – Потому что не знают, когда будет следующий раз. И потому что служба не ждёт.

Я замерла и ложка повисла в воздухе.

И так понятно, что палюсь по полной программе.

Похоже, настанет момент, когда придётся рассказать этому мужчине всю правду.

Но не сейчас.

Чтобы огорошить его тем, что я вообще из другого времени, возможно, из другого мира, нужно с ним подружиться.

В идеале, он должен любить меня и боготворить.

Для этого я просто обязана вернуть ему здоровье. Тогда он станет моим со всеми потрохами.

— Спасибо, что дал мне поесть, как мне того хотелось, быстро и не задумываясь о приличиях, – проговорила виновато. – Давай теперь тебя покормим, а?

— Я сам, – сказал он резко и потянулся к приборам, случайно смахнул со стола стакан.

Я вздохнула и сказала:

— Нет ничего зазорного в том, чтобы принять помощь. Это не делает тебя слабее и менее значимым. Просто позволь мне…

Он раздул гневно ноздри, но, вдруг кивнул.

И я покормила этого мужчину.

Он ел вдумчиво, но тоже быстро.

Мы молчали.

Только дрова трещали в камине, за окном шумел ветер, и где-то далеко лаяла собака.

После этого странного ужина, Воин попросил меня оставить его.

Он кривился, часто дышал. Я видела, что ему очень больно.

Но я пока ничего не могла сделать.

Ещё понимала, что осмотреть его всего целиком, будет непросто.

Уже представляю, какая у нас будет война за то, чтобы он разделся передо мной и позволил исследовать и прощупать каждый участок его тела.

Наверное, меня сразу отправят на казнь.

М-да.

Придётся придумать тактику общения.

А ещё «попытать» Дуняшу о том, где я вообще живу?

Тут женщина хоть какое-то место занимает?

Надеюсь, место это, не где-то между табуреткой и плинтусом.

Глава 4

* * *

— Анастасия —

Вернулась к себе в разобранных чувствах.

Дуняша уже ждала меня, стояла как солдат у туалетного столика.

На столе стоял таз, кувшин с водой и лежало хлопковое полотенце.

Она помогла мне раздеться и через минуту я стояла в одной сорочке, чувствуя себя голой, но счастливой.

— Садитесь, сударыня, – Дуняша пододвинула стул к столику. – Умою вас.

Я села.

Она налила воду в таз, намочила полотенце и начала осторожно вытирать мне лицо.

Вода была прохладной, и это было приятно.

— Дуняша, милая, – проговорила я, когда она закончила вытирать мне лицо и принялась распускать волосы. – Я могу доверить тебе одну страшную и очень важную тайну?

Дуняша замерла. Её глаза в зеркале стали круглыми, как тарелки.

— А как же, сударыня! – закивала она часто-часто. – Вы всегда мне всё рассказываете! Клянусь вам жизнью, что никому и никогда не выдам вас!

— Ох, благодарю, – улыбнулась ей.

Она взяла щётку и начала водить по моим волосам.

Медленно, осторожно.

Голова загудела от удовольствия. Я и глаза прикрыла.

— А тайна моя вот какая... – начала я и замолчала, собираясь с мыслями.

Дуняша замерла с щёткой в руке.

— Видишь ли, я побывала между жизнью и смертью, – произнесла тихо. – Меня высшие силы знаниями наградили, но за это плату высокую взяли.

— Ох, правда, что ль? – выдохнула Дуняша.

— Правда, Дуня, – сказала строгим тоном хирурга.

Дуняша чуть щётку не выронила, когда встретилась со мной взглядом в зеркале.

Сглотнула.

Глаза у неё были такие, будто она сейчас либо упадёт в обморок, либо побежит звать батюшку.

— К-какую плату с вас взяли? – спросила она дрожащим голосом. – И отчего вы думаете, что то высшие силы были? А вдруг это тёмные силы баловаться решили?

Я покачала головой.

— Это знания о здоровье человека. Как помогать, как лечить. Такие знания от недобрых сил не приходят.

— О-о-о… – протянула она озадаченно и явно мне не поверила. – Ну, если от высших… то, может, и ладно…

— А плата за это… память моя, – выдала я.

— Как это… память? – переспросила Дуня, и в её голосе появилось недоумение.

— А вот так, – вздохнула я и развела руками, мол, сама знать не знаю, как так вышло. – Кроме имени своего ничего не помню. Потому и прошу тебя, милая, расскажи мне обо всём с самого начала. Точнее, с самого моего рождения и до сего дня. Поможешь мне вспомнить?

Дуняша замерла. памятником самой себе. Я даже нервничать начала.

— И ещё... Ты же сохранишь мою тайну? – добавила, глядя на неё в зеркало самым честным взглядом, на который была способна.

Дуняша опустила щётку, взяла прядь моих волос и начала медленно и задумчиво заплетать косу, будто собиралась с мыслями.

— Ну что ж, сударыня, – заговорила она. – Расскажу. Только вы уж не перебивайте, а то я собьюсь.

— Не перебью, – пообещала ей. – Я слушаю.

Дуняша вздохнула и начала.

* * *

— Родились вы, сударыня, в графской семье Шумиловых, – сказала она торжественно. – Батюшка ваш – Аркадий Петрович, а матушка – Есения Михайловна. Матушка ваша графского рода, а батюшка из купцов. Жили они, как в сказке. И дом полная чаша, и любовь между ними, вы у них долгожданное дитя...

Я слушала, затаив дыхание.

— А потом, когда вам два годика было, – голос Дуняши дрогнул, – матушка ваша померла. Странно как-то вышло. Она ездила на лошадях отлично, лучше многих мужчин. А в тот день лошадь её понесла, она упала и разбила голову о камень. Так и покинула этот мир.

Дуняша перекрестилась.

— Царствие ей небесное.

— А что значит «странно померла»? – переспросила я.

— А то и значит, сударыня. Лошадь была выезженная и вдруг, да понесла. Многие говорили, что неспроста это. Но кто ж теперь правду узнает?

Она помолчала, заплетая косу дальше.

— С тех пор и начались беды. Батюшка ваш, граф Аркадий Петрович, словно подменили его. Стал сдавать. Забывался в питье, в карты играл. О вас совсем позабыл. Вы росли сами по себе, как трава в поле. А он тем временем половину состояния в карты продул.

— Половину? – обалдела я.

— Половину, сударыня, – кивнула Дуняша. – Хорошо хоть не всё. Но и то, что осталось, скоро нашлось кому прокутить.

Она тяжело вздохнула.

— А потом появилась Клавдия Петровна. Нынешняя ваша матушка. Без роду и племени, круглая сирота. Но глазки такие, ах как стрельнёт им, и любой мужчина её. Точно вам говорю, она окрутила и охмурила вашего батюшку. Замуж шустро за него выскочила, а он на тот момент превратился в безвольного совсем уж. Что жена скажет, то он и делает.

— И что же она сделала? – спросила я, хотя уже догадывалась.

— А всё, сударыня, – ответила Дуняша мрачно. – Благодаря Клавдии Петровне состояние Шумиловых и вовсе испарилось. Даже ваше приданое и девичья доля для брака были истрачены. Более того, в долги граф залез. Ох и огромные долги.

— Замечательно, – проворчала я. – Просто замечательно... М-да.

— Вы не перебивайте, сударыня, – напомнила Дуняша. – Я ещё не закончила.

Она заплела косу, завязала ленту и отошла на шаг, любуясь своей работой.

— Образование вы получили домашнее, – продолжила она. – Буквы знаете, на других языках немного говорите, на фортепиано бренчите. Росли вы красивая, но несчастная. Мира и людей не знали. Сидели в своей комнате, читали романы. Тайком, потому что мачеха не велела. «Глупости это», – говорила она. А вы всё равно читали и мечтали о большой любви. О такой, как в книжках...

Я вздохнула.

Бедная девочка. Сидит в четырёх стенах, мечтает о принце на белом коне, а рядом кружат мачеха-стерва и отец-тряпка.

— Но любви не случилось, – сказала Дуняша. – Долги надо было отдавать и жить кк-то. И тут подвернулся купец Михайлов. Воин Иванович.

Она произнесла это имя с каким-то особенным уважением.

— Он из простой, но богатой семьи. Отец его торговал лесом, а сын евоный, Воин Иванович, пошёл по военной части, выслужился, получил чин, а потом и дворянство. Но ему очень нужен был графский титул, и чтоб наследуемый. Для продвижения по службе, сказывают. И он согласился на предложение Шумиловых взять вас замуж.

— То есть я была приложением к титулу? – спросила я.

— Не поняла, сударыня?

— В обмен на титул он оплатил долги Шумиловых и обеспечил их, – перевела на понятный язык.

— О, верно, сударыня, – кивнула Дуняша. – Сказать, что вы были в горе, – это ничего не сказать. Вы рыдали и до свадьбы, и во время свадьбы, и даже после.