Когда проснётся тьма 1

Я уже собиралась возразить, когда она добавила:

— Ты не позволяешь им выполнять работу не потому, что помощь тебе совсем не нужна. Тебе просто трудно принимать заботу, которую не пришлось заслуживать.

Я медленно посмотрела на неё.

— Очень неприятная привычка — говорить правду в лицо.

— Мне говорили, тебе она тоже свойственна.

Верховный жрец Ариса всё-таки рассмеялся.

На этом мы заключили перемирие.

Я перестала вырывать подносы у послушников.

Они перестали трогать книги, которые я оставляла раскрытыми на столе.

Через несколько месяцев один особенно смелый юноша иногда ставил рядом с завтраком дополнительную булочку и сообщал, что ничего не видел.

Я тоже ничего не видела.

По мере того как тело крепло, жизнь постепенно заполнялась занятиями.

Наставник по истории и государственному устройству очень быстро понял, что стандартная программа со мной не работает. На первом уроке он принёс карту Эйдара, указал на Королевские земли и начал рассказывать об административном устройстве центральной части материка.

Минут через сорок я спросила:

— Почему островные герцогства обладают большей автономией, чем материковые маркизаты, если формально и те и другие подчинены короне?

Он замер с указкой.

— Мы ещё не дошли до вассальной системы.

— Но в книге о становлении королевства написано, что островные дома сохраняли собственные армии и морские порты ещё до окончательного объединения.

Он медленно опустил указку.

— Ты прочитала книгу, которую я оставил вчера?

— Да.

— Там почти восемьсот страниц.

— Приложения заняли много места.

Наставник снял очки и некоторое время смотрел на меня.

— Иллирис, я собирался преподавать тебе этот курс два года.

— Можно быстрее.

После долгой паузы он убрал начальную карту и достал из шкафа другую, куда более подробную.

— Хорошо. Тогда попробуем иначе.

Так началась одна из моих любимых частей новой жизни.

Мы разбирали законы, старые войны, устройство герцогств и маркизатов, торговые пути, титулы, судебную систему и отношения великих домов с короной. Чем больше я узнавала, тем меньше Астерион походил на красивую сказку, показанную богами после моей смерти.

Здесь тоже существовали жадность, интриги, коррупция, политические браки, войны за влияние и существа, готовые продать любого ради подходящей должности.

Магия не сделала общество добрее.

Просто дала ему другие инструменты.

И странным образом именно это окончательно сделало мир настоящим.

Занятия магией были значительно менее захватывающими.

По крайней мере в начале.

Наставник почти не позволял использовать огонь. Вместо красивых атак я часами училась чувствовать резерв, проводить крошечные объёмы маны по каналам и останавливаться раньше, чем появлялась боль.

Однажды над моей ладонью висел крохотный фиолетовый огонёк размером с монету.

— Хватит увеличивать, — сказал наставник.

— Я могу больше.

— Знаю.

— Тогда почему нельзя?

— Потому что сегодня задача — пятнадцать минут удерживать именно такой размер.

Я посмотрела на огонёк.

— Это скучно.

— Контроль почти всегда скучнее разрушения.

— Несправедливое устройство магии.

— Зато живые маги потом очень его ценят.

Через пять минут рука начала слегка дрожать, а пламя стало то уменьшаться, то расти.

Ещё через несколько минут я вынуждена была признать, что вызвать резкий выброс силы действительно проще, чем удержать маленький огонь совершенно стабильным.

Унижение оказалось педагогически полезным.

К концу первого полугода тело наконец перестало выглядеть так, будто хороший порыв ветра способен унести меня вместе с одеждой.

И тогда Верховный жрец Ариса занялся физической подготовкой лично.

К этому моменту я уже осторожно тренировалась сама. Начала с растяжки, работы с собственным весом и простейших комбинаций. Сознание помнило движения прежнего тела, но нынешние мышцы не собирались подчиняться чужим воспоминаниям только из уважения к моему опыту.

Это бесило.

Однажды ранним утром Верховный жрец Ариса застал меня во внутреннем тренировочном дворе. Я пыталась выполнить комбинацию ударов, которую на Земле могла повторить почти вслепую.

Он несколько минут наблюдал.

— Левая нога запаздывает.

Я остановилась.

— Спасибо. Не заметила.

— Врёшь.

— Конечно заметила.

— Тогда почему продолжаешь закреплять ошибку?

— Потому что мышцам нужно время.

Он подошёл ближе.

— Мышцам нужно правильное движение. Если тысячу раз повторишь неправильное, получишь тысячу идеально закреплённых ошибок.

Я вытерла лоб рукавом.

— Хотите показать, как надо?

— Сначала хочу понять, что это вообще за техника.

— Из очень далёкого места.

Он поднял бровь.

Тайну моей прошлой жизни знали только трое Верховных жрецов. Мы довольно быстро решили, что посвящать всех наставников в подробности не требуется.

— Вижу, — произнёс он. — У нас ногами работают иначе.

— У вас слишком многие предпочитают стоять перед противником почти честно.

— А ты считаешь это недостатком?

— Любая предсказуемая привычка становится недостатком, если враг её заметил.

Он усмехнулся.

— Покажи ещё раз.

Через двадцать минут я лежала на спине и смотрела в небо.

— Вы сделали это специально.

— Что именно?

— Бросили меня.

— Ты сама потеряла равновесие.

— После того как вы меня толкнули.

— Враг может оказаться ещё менее деликатным.

— Ненавижу преподавателей.

— Я только начал.

Он действительно оказался великолепным учителем.

Верховный жрец Ариса не пытался уничтожить мой земной стиль и построить новый с нуля. Наоборот, заставлял объяснять каждое непривычное движение, проверял его против местных техник и помогал адаптировать к новому телу и магическому миру.

То, что на Земле давало преимущество, здесь иногда становилось смертельно опасным.

Особенно против боевых магов.

Зато привычка работать на короткой дистанции, двигаться грязно и использовать любое доступное преимущество регулярно ставила в тупик тех, кто вырос на местных школах боя.

Мы спорили, тренировались, я часто оказывалась на земле, но постепенно стала замечать, что поднимаюсь быстрее.

Примерно тогда же, в конце первого года, случилась встреча, которая почему-то осталась в памяти гораздо дольше, чем должна была.

Накануне ночью мне снова снился огонь.

Иногда кошмары возвращали горный дом на Земле: выстрелы, кровь на деревянном полу, голос мужчины, которому я доверяла.

В другие ночи я снова становилась маленькой девочкой, прячущейся в дыму, пока женщина с кровью на лице шептала, чтобы я не выходила.

Хуже всего было, когда два набора воспоминаний смешивались.

Я проснулась задолго до рассвета и сразу поняла, что больше не усну.

После холодной воды и чистой одежды стало легче. Я натянула белую рубашку и чёрные брюки, забрала книгу о стихийной магии и ушла во внутренний сад.

До утренней службы оставалось несколько часов.

Моё любимое дерево росло у дальней стены — огромное, с гладким светло-серым стволом и серебряной листвой. Под ним стояла каменная скамья, но я чаще садилась прямо на траву.

Так сделала и сейчас.

Утро было прохладным. На листьях ещё держались капли росы, возле маленького фонтана перекликались птицы, а первые лучи солнца едва начинали пробиваться над крышей галереи.

Я успела прочитать несколько страниц, когда почувствовала взгляд.

Старый профессиональный навык сработал мгновенно.

Я перестала читать, но не подняла головы сразу.

Кто-то стоял у арки.

Не послушник.

Я медленно перевела взгляд.

Первая мысль оказалась до смешного непрактичной.

Красивый.

Очень.

Мужчина был высоким даже по местным меркам, почти под два метра, широкоплечим, сильным, но без тяжеловесности. Тёмная одежда сидела слишком хорошо, чтобы быть дешёвой, хотя сейчас была лишена любых заметных знаков рода или должности. Чёрные волосы чуть вились и доходили примерно до подбородка, а золотистая кожа резко контрастировала с серо-стальными глазами.

Именно глаза заставили меня перестать рассматривать остальное.

В них было слишком много усталости.

Не обычной.

Так смотрят после утраты, которая уже перестала быть новой для мира вокруг, но не для того, кто продолжает с ней жить.

Мне захотелось выглядеть лучше.

Мысль оказалась настолько неожиданной, что я чуть не нахмурилась.

За целый год ни один мужчина в Астерионе не вызывал у меня такого мгновенного физического интереса.

А этот даже не улыбнулся.

Прекрасно.

Я закрыла книгу.

— Если вы пришли на службу, главный зал находится в другой стороне.

Он моргнул, словно возвращаясь издалека.

— Знаю.

Низкий голос.

Разумеется.

— Тогда вы либо потерялись, либо сознательно нарушаете маршрут.

— Мне разрешили находиться здесь.

Я посмотрела внимательнее.

Центральный храм иногда предоставлял внутренние сады тем, кто хотел уединения после закрытых церемоний. И только тогда я вспомнила: накануне вечером в одном из боковых святилищ готовили памятную службу по просьбе высокопоставленного гостя.

Годовщина смерти.

Вот откуда этот взгляд.

Мужчина подошёл и сел у того же дерева, оставив между нами достаточно пространства, чтобы не вторгаться в личные границы. Прислонился спиной к стволу, вытянул длинные ноги и закрыл глаза.

Я смотрела на него несколько секунд.

Потом снова открыла книгу.

Прочитала строку.

Ничего не поняла.

Прочитала ещё раз.

Результат оказался тем же.

Чужая боль мешала не потому, что мужчина что-то делал.

Просто я слишком хорошо знала это состояние.

Наконец я закрыла книгу.

Он открыл глаза.

— Вы ужасно мешаете мне читать.

Серо-стальный взгляд стал чуть более живым.

— Я ничего не говорю.

— В этом и проблема.

На его лице мелькнула тень почти забытой улыбки.

— Обычно мешают именно разговоры.

— Обычно рядом не сидят с таким видом, будто мир уже закончился, но окружающие почему-то продолжают вести себя так, словно этого не заметили.

Глаза мгновенно похолодели.

Я попала точно.

Слишком точно.

Можно было замолчать.

И следовало.

— Простите, — сказала я уже серьёзнее. — Не моё дело.

— Да.

Справедливо.

Я снова открыла книгу.

Не прочитала ни слова.

Через несколько секунд тихо выругалась про себя и положила её на колени.

— Я не знаю, кого вы потеряли. И спрашивать не собираюсь.

Мужчина медленно повернул голову.

— Тогда зачем продолжаешь разговор?

— Потому что по вам видно, что сегодня особенно плохо.

Челюсть напряглась.

Я продолжила уже осторожнее:

— Годовщины иногда хуже обычных дней. Все вокруг считают, что прошло достаточно времени, а память почему-то не интересуется календарём.

Он смотрел на меня уже иначе.

— Ты говоришь так, будто знаешь.

— Знаю.

Больше объяснять не хотелось.

Тогда он сказал сам:

— Сегодня годовщина смерти моего брата.

Вот оно.

— Я попросил провести службу.

Я кивнула.

Никаких «мне жаль».

Эту фразу я сама когда-то ненавидела почти физически.

— И теперь все говорят вам, что нужно отпустить?

Он коротко усмехнулся без веселья.

— Среди прочего.

— Время лечит?

В серых глазах мелькнуло раздражение.

Угадала.

— Время ничего не лечит, — сказала я. — Оно просто постепенно учит жить так, чтобы рана не открывалась от каждого движения.

— Очень вдохновляет.

— Я не пытаюсь вдохновить.

На этот раз уголок его губ едва заметно дрогнул.

Вот так он оказался ещё красивее.

Неудачно.

Я отвела взгляд к книге.

— Иногда достаточно прожить один день. Если целый день слишком тяжёлый — несколько часов. А потом в какой-то момент замечаешь: при мысли о человеке первым всплывает уже не день его смерти.

Мужчина замер.

— А что?

Я пожала плечом.

— Какая-нибудь глупость. Любимая еда. Смешная привычка. То, как он ругался или смеялся. И память впервые не только причиняет боль.

Несколько секунд он не отводил глаз.

— Ты слишком молода, чтобы говорить так.

— А вы слишком плохо меня знаете, чтобы делать выводы по лицу.

Почти улыбка.

На одной щеке появилась едва заметная ямочка.

Вот теперь ситуация стала совсем неприличной.

Мне внезапно захотелось, чтобы волосы лежали аккуратнее и рубашка была хоть немного интереснее.

Просто замечательно.

Он отвёл взгляд к фонтану.

— Он был старшим. Всегда должен был…

Фраза оборвалась.

Я не стала заканчивать за него.

Он провёл ладонью по лицу.

— Неважно.

Было важно.

Просто не мне.

— Хорошо.

Мужчина посмотрел с явным удивлением.

— Не спросишь?

— Нет.

— Почему?

— Вы не хотите рассказывать.

— Большинство всё равно спрашивает.

— Большинство любит чужое горе, особенно когда может назвать любопытство сочувствием.

В его лице что-то смягчилось.

Мы снова замолчали.

Но теперь тишина ощущалась иначе.

Солнце поднялось выше. Серебряные листья над нами засияли почти белым, в галереях послышались первые шаги служителей.

Скоро храм наполнится прихожанами.

Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и назвал этого мужчину по имени.

Почему-то нравилось, что сейчас он был просто незнакомцем.

Он тоже не спросил моего имени.

И это нравилось ещё больше.

Я поднялась, прижав книгу к боку.

— Уходишь?

— Скоро начнётся служба. Мне лучше не попадаться посетителям.

Он нахмурился, но вопроса не задал.

Хороший признак.

Я сделала несколько шагов и остановилась.

— И ещё одно.

Он поднял взгляд.

— Не позволяйте годовщине стать единственным днём, который остаётся от вашего брата. У него была жизнь до смерти. Она тоже принадлежит вам.

За спиной долго было тихо.

Потом прозвучало:

— Спасибо.

Я всё-таки обернулась.

Боль никуда не делась.

Но теперь мужчина действительно смотрел на сад, а не сквозь него.

Я кивнула и ушла.

Только в комнате обнаружила, что всё ещё держу книгу закрытой.

Положила её на стол и подошла к зеркалу.

Чёрные волосы после сна лежали далеко не идеально, щёки от прохладного воздуха слегка покраснели, белая рубашка выглядела настолько просто, насколько вообще могла выглядеть одежда.

— Разумеется, именно сегодня, — пробормотала я.

Потом рассмеялась над собой.

Я не знала его имени.

Он не знал моего.

В огромном Аэстране мы вполне могли больше никогда не встретиться.

И всё же серо-стальные глаза запомнились до мельчайшей детали.

Особенно почти случившаяся улыбка.

К двадцатилетию я уже значительно меньше напоминала пациентку храмовой лечебницы и гораздо больше — нормальную молодую женщину.

Юридическое совершеннолетие пришло почти незаметно.

В день, когда официальная опека Центрального храма закончилась, трое Верховных жрецов пригласили меня в небольшую гостиную, где два года назад решалась моя судьба после первой ночи.

На столе лежали документы.

Верховная жрица Аэлиры спокойно сказала:

— С сегодняшнего дня храм больше не является твоим законным опекуном.

Я посмотрела на бумаги.

— Значит, можно наконец сбежать от Верховной жрицы Лир и её режима питания?

— Попробуй, — невозмутимо сказала та.

Верховный жрец Ариса усмехнулся.

— У тебя есть выбор, — продолжила Верховная жрица Аэлиры. — Можешь снять комнаты в городе, продолжить обучение самостоятельно или остаться здесь под храмовым покровительством уже как совершеннолетняя.

Никакого давления.

Никакого напоминания о том, сколько мне дали.

И именно поэтому ответ оказался удивительно простым.

— Я останусь.

Верховная жрица Лир улыбнулась.

— Даже с нашим режимом питания?

— Я научилась добывать булочки нелегальными путями.

— Я знала.

С этого дня почти ничего не изменилось.

И одновременно всё.

Впервые я оставалась в храме не потому, что была несовершеннолетней сиротой, которую взяли под опеку по воле богов.

Я сама выбрала этот дом.

Следующие годы прошли быстрее.

Я свободно перемещалась по Аэстрану, знала город достаточно хорошо, чтобы не заглядывать в карту, могла самостоятельно покупать одежду, отличать честного торговца от того, кто решил втрое поднять цену молодой девушке, и всё меньше обращалась к чужим воспоминаниям ради бытовых мелочей.

Астерион постепенно переставал требовать перевода.

Наставники тоже перестали обращаться со мной как с хрупким пациентом.

На занятиях по магии появились настоящие боевые упражнения, хотя использование Мифического огня по-прежнему держали под строгим контролем. Верховный жрец Ариса дал мне два учебных коротких меча, и, впервые взяв их, я несколько секунд просто наслаждалась знакомым ощущением оружия в руках.

— Подходят? — спросил он.

Я провернула один клинок.

— Рукояти длиннее привычных.

— Привыкнешь.

— Уже собираюсь.

И привыкла.

Магию с клинками мы пока не смешивали.

Огонь жил отдельно.

Оружие — отдельно.

Контроль над каждым я должна была освоить прежде, чем вообще думать о чём-то более сложном.

К третьему году появилась ещё одна проблема.

Деньги.

Не потому, что храм в чём-то отказывал. Наоборот, иногда степень заботы становилась почти абсурдной.

Стоило однажды за ужином упомянуть, что старые сапоги начали натирать, как на следующий день возле шкафа стояли три новые пары.

Я пришла к Верховной жрице Аэлиры с одной из них в руках.

— Нет.

Она подняла взгляд от документов.

— Что именно?

— Вот это.

— Сапоги?

— Три пары из-за одного замечания.

— Две обычные. Третья походная.

— Это совершенно не улучшает ситуацию.

Она отложила перо.

— Тебе нужна обувь.

— Одна пара.

— Портной решил иначе.

— Портной работает на храм.

— И прекрасно знает, что ты уничтожаешь подошвы на тренировках быстрее большинства кадетов.

Я посмотрела на сапоги.

Потом на Верховную жрицу.

— Вы меня балуете.

— Возможно.

Ответ обезоружил.

— Даже отрицать не будете?

— Зачем?

Я вздохнула.

— Мне нужны собственные деньги.

Храмовое содержание было моим по закону и решению жрецов, но ощущалось всё равно чужим. Хотелось иметь средства, заработанные собственными руками, и не объяснять себе каждый раз, что я никому ничего не должна.

Обычная работа с расписанием плохо сочеталась с обучением.

Зато за пределами столицы начинались леса.

В лесах росли редкие травы и водились магические звери.

Первую вылазку Верховный жрец Ариса разрешил только при условии, что пойдёт со мной.

Я спорила.

Он сообщил, что отпускать Избранную Трёх одну охотиться на магических хищников после нескольких лет тренировок — отличный способ потом объяснять Арису, почему храму нужны новые Верховные жрецы.

Спор закончился.

В лесу магия впервые перестала быть учебным упражнением.

Нужно было читать следы, учитывать ветер, экономить силы и видеть окружающее целиком. Первые несколько часов мы вообще никого не встретили, и я уже начала подозревать, что звери получили отдельное предупреждение о моём приходе.

Потом справа хрустнула ветка.

Верховный жрец Ариса поднял ладонь.

Между деревьями появился зверь размером с крупную кошку, если бы природа решила добавить ей костяные пластины вдоль позвоночника и чрезмерно длинные передние клыки.

— Серебряный харт, — тихо сказал мой сопровождающий. — Молодой.

— Насколько опасен?

— Если спросить его самого, думаю, ответ будет оптимистичным.

Харт бросился.

Я ушла в сторону.

Короткий меч оказался в руке одновременно с движением.

Земной опыт и новое тело наконец встретились в реальном бою.

Никакой учебной площадки.

Никакого наставника, который остановит удар.

Зверь развернулся быстрее, чем ожидалось. Когти прошли совсем рядом с бедром.

Я почувствовала знакомую концентрацию.

Не удовольствие от убийства.

Тишину внутри, когда всё лишнее исчезает и остаются только движение, дистанция и следующий выбор.

Я позволила харту атаковать ещё раз.

Ушла внутрь движения и вогнала клинок под переднюю лапу туда, где костяные пластины не закрывали грудь.

Зверь рухнул.

Я отступила и дождалась, пока зверь перестанет двигаться.

Верховный жрец Ариса подошёл, осмотрел тушу, потом меня.

— Огонь не использовала.

— Не понадобился.

— И правильно.

Я посмотрела на него.

— Ожидала другой ответ.

— Ты пришла учиться выживать, а не демонстрировать самый мощный доступный инструмент при каждой возможности.

Мне пришлось признать, что звучит разумно.

Кожу и костяные пластины харта позже купил артефактор.

За них заплатили больше, чем я ожидала.

Через несколько недель наставник по алхимии показал, какие растения можно собирать без вреда для местных участков, как их хранить и какие действительно ценятся мастерами.

Так постепенно появилась система.

Я не превращала лес в личный кошелёк и не охотилась ради удовольствия. Раз в несколько недель выбиралась за растениями или на зверя, если его части действительно требовались мастерским.

Это давало деньги.

Практику.

И иногда несколько часов тишины.

К четвёртому году храм окончательно перестал ощущаться временным местом.

Я знала, какая послушница печёт лучшие булочки, какой библиотекарь разрешит забрать редкую книгу на ночь, если пообещать не повредить переплёт, где в саду после полудня больше тени и в какой галерее зимой сильнее всего сквозит.

В городе появились любимые лавки, знакомый оружейник и алхимик, с которым я торговалась настолько регулярно, что это уже стало почти формой дружбы.

Однажды я принесла ему связку редкой травы.

Он осмотрел её.

— Двенадцать серебряных.

— Двадцать.

— Ты решила меня разорить?

— Неделю назад вы продали настой из неё за четыре золотых.

Алхимик замер.

— Откуда знаешь?

— Купила.

— Зачем?

— Хотела узнать цену готового продукта.

Он посмотрел на меня с настоящим возмущением.

— Нечестно.

— Я торгую с вами не первый год. Должна же развиваться.

— Пятнадцать.

— Девятнадцать.

— Шестнадцать.

— Восемнадцать и скидка на восстанавливающие зелья.

Он долго смотрел.

Потом протянул руку.

— Ты ужасная женщина.

Я пожала её.

— Приятно, когда профессионал признаёт талант.

Собственные деньги дали мне ещё одну маленькую роскошь.

Я позволила себе любить красивую одежду без всякого оправдания практичностью.

Первое по-настоящему дорогое платье купила сама.

Глубокого фиолетового цвета, с приталенным корсетным лифом и лёгкими чёрными рукавами. Оно подчёркивало талию, открывало ключицы ровно настолько, чтобы нравиться мне, и при этом не превращало движение в пытку.

Я примерила его и долго смотрела в зеркало.

Из зеркала на меня больше не смотрела истощённая девушка из приюта.

Тело стало сильным и гибким. Плечи сохранили изящность, но под кожей появилась мышечная линия. Узкая талия, округлившиеся бёдра, ровная светлая кожа, чёрные волосы ниже ягодиц и яркие фиолетовые глаза.

Я увидела себя.

Не чужое тело, которое однажды согласилась принять.

Себя.

Двадцатидвухлетнюю женщину.

Красивую.

И совершенно не собирающуюся делать вид, будто не замечает этого.

Я улыбнулась отражению.

— Наконец-то.

Портниха за спиной встрепенулась.

— Что-нибудь изменить?

— Нет. Именно поэтому.

Пятый год подкрался почти незаметно.

А вместе с ним — Академия Эрдан.

По закону мне, как сироте, всё равно предстояло пройти обязательный отбор и ритуал призыва. Для большинства астериаров попытка связаться с Великим зверем оставалась выбором, но некоторые категории не получали права отказаться.

Я могла бы злиться на это.

Наверное, на месте прежней Иллирис и злилась бы.

Но меня пугала не необходимость ритуала.

Меня пугала возможность, что никто не откликнется.

За пять лет Великие звери так и не перестали казаться одной из самых невероятных частей этого мира. Древние, разумные, свободные существа, которые сами решали, достоин ли конкретный астериар связи.

Ни сила.

Ни храм.

Ни благословение.

Ни статус Избранной Трёх не могли заставить Великого зверя выбрать меня.