Пока существует мир

Мысль о служебном режиме появилась сама. Там, в книжке, были команды почти для всего. Может, была и нужная. Я попробовал вспомнить страницу, заголовки, закладки. В памяти остались три слова, огонь, что-то про перемещение, длинные строки с целями и скобками. Ни одной команды выхода я не помнил. Включать неуязвимость ради того, чтобы постоять на дороге без боли, не имело смысла. Меня и так ничто не ранило. Начинать же наугад вмешиваться в систему, которая уже неправильно завершает сеанс, было страшновато. Вдруг им потом станет только труднее.

Я убрал руки с пояса и отошёл к знакомому камню. Некоторое время сидел, слушая ветер. Потом достал флягу, сделал глоток и понял, как сильно устал.

Дома сейчас, наверное, ещё суббота. Моя одежда сохнет на двух сушилках, шлем стоит на зарядке. Я должен был съездить к родителям в воскресенье. На работу — после выходного. Мама напишет, потом позвонит. Если я не отвечу, она свяжется с Марком. Он и без неё знает, где я.

Я крепко закрыл флягу и заставил себя подняться. Стоять на месте запуска до ночи было бесполезно. Если извлечение работает снаружи, ему не важно, под каким кустом я сижу. До деревни добрался под вечер, голодный и злой от усталости. На вопрос Дары, буду ли ужинать, ответил слишком резко. Она остановилась с миской, и мне сразу стало стыдно.

— Извини, Дара. Буду, конечно. Я сегодня вообще какой-то дёрганый.

— Садись, ещё горячее, — сказала хозяйка, ставя миску. — Покричать и после успеешь, если понадобится.

Она не сердилась, и мне стало только неловче. Я сел, придвинул еду и принялся есть, почти не замечая вкуса.

На тридцать третий день я решил никуда не уходить. Ночью несколько раз просыпался. Каждый раз сначала надеялся увидеть потолок лаборатории, потом узнавал свою комнату. К утру голова стала тяжёлой, и я уже не понимал, что хуже: ждать здесь или снова идти куда-нибудь ради видимости дела.

За завтраком Торен спросил, остаюсь ли я ещё на ночь. Пришлось открыть мешочек. Денег было немного. Не настолько мало, чтобы немедленно просить в долг, но считать дни теперь требовалось и по другой причине. Городской заработок постепенно превратился в еду и комнату, а следующей выплаты никто не обещал. Я пересчитал медь, убрал лишнее и отдал за ночлег. Торен занёс в книгу. Я стоял рядом, пока он не поднял голову:

— Спросить хотел чего? — уточнил Торен.

— Работа у тебя найдётся? Я бы занялся чем-нибудь, пока жду.

Хозяин посмотрел во двор и указал на навес:

— Там ящики разобрать надо. Сперва пустые вынеси, потом доски. Два больших не трогай, они с грузом, после обеда вдвоём передвинем.

Я согласился, хотя почти сразу пожалел: если меня извлекут посреди работы, всё останется разбросанным. Затем понял, что вчера думал точно так же, и всё равно ничего не произошло. Под навесом лежали доски, верёвки, пустая посуда и вещи, которые хозяева берегли на случай, если пригодятся. Я принялся перебирать, переносить, ставить так, чтобы было удобнее доставать. Сначала работал медленно, всё время прислушиваясь к себе. Потом одна из крышек зацепилась за ремень, я выругался, освободил её и на несколько минут забыл про ожидание. Сразу получилось легче.

Около полудня пришёл Вельм. Передал Торену что-то завернутое, задержался возле меня и спросил:

— Ты ещё поживёшь тут, Алексей? — спросил он, придерживая ногой калитку.

— Пока не знаю, — ответил я, опуская пустой ящик. — Задержался немного.

— Коли останешься, у меня дела есть на день-другой. С Тореном закончишь — зайди. Договоримся, сколько сделаешь.

Я поблагодарил. Вельм ушёл, а я поставил ящик и посмотрел на свои ладони. Ещё несколько дней назад предложение означало бы просто новое занятие. Теперь в нём появилось совсем другое: на что я буду есть, если завтра снова проснусь здесь. Мне это не понравилось.

После обеда мы с Тореном передвинули тяжёлые ящики, и я наконец сел у стены, вытянув ноги. Дара развешивала ткань, за воротами проходили люди; чей-то детский смех напомнил об Ильне. Она ведь думает, что я уже уехал. Нужно было зайти, объяснить задержку, но от мысли о её расспросах становилось не по себе: когда теперь домой, почему не получилось, можно ли пока закончить дом? Я не знал ответов даже для себя и потому решил отложить встречу на завтра. Три дня назад такое решение означало бы просто ещё один свободный день. Теперь за ним сразу возникал вопрос, которого я старался не задавать: сколько ещё этих дней будет?

Вечером я поднялся в комнату, достал дощечку и вырезал ещё одну черту. На новом ряду их было три. Я провёл по ним пальцем, убрал нож и долго не закрывал сумку. Задержка сама по себе ещё ничего не доказывает. Я повторил это мысленно, пытаясь вернуть уверенность. Марк рядом с моим телом. Есть врач, инженер, аппаратура. Они не могли просто забыть. За всё время, что мы знакомы, Марк не оставлял меня даже в самых дурацких игровых передрягах, хотя там было достаточно выйти и начать заново.

Значит, сейчас у них не получается. Мысль, которую я три дня обходил, наконец сложилась без оговорок. Не «я неправильно посчитал», не «нужно ещё немного подождать». Они должны были вернуть меня и не вернули.

Я лёг на кровать, подложил руки под голову и посмотрел на тёмную полосу балки над собой. Снизу доносились шаги. Кто-то передвинул лавку, потом за стеной негромко заговорили двое. Я по-прежнему находился в игре. И понятия не имел, когда это закончится.

Глава 7. Пока меня не заберут

У Вельма нашлось столько работы, что к полудню я перестал поглядывать на небо. Мы разбирали старый настил возле сарая. Доски, которые ещё можно было использовать, складывали под крышу, остальное Вельм велел относить к поленнице. Я поддевал крепления, вытаскивал гвозди, дважды садился выковыривать занозу. Когда одна доска треснула поперёк, выругался так, что хозяин поднял голову, но только спросил, не задело ли руку.

Руку не задело. Я отложил обломок, вытер лицо и с удивлением обнаружил, что за последнее время ни разу не прислушался к себе в ожидании выхода. Во дворе пахло трухой, сухой землёй и чем-то кислым из открытого сарая. Вельм примерял новый брус, прижимал коленом и сердился, что старый настил в этом месте положили вкось. Всё это было достаточно насущным, чтобы ненадолго занять голову. За обедом я ел с аппетитом. Хозяйка вынесла миски к навесу; Вельм сел рядом, сначала долго отряхивал штаны, потом вспомнил о занозе в собственном пальце и полез за иглой. Я наблюдал, как он возится, и думал о людях в лаборатории.

За утро я так и не нашёл причины считать, что Марк забыл обо мне. Когда пытался представить обратное, в голове возникала одна и та же нелепая картина. Два часа истекли, все вышли, свет в комнате погас. Я лежу в установке, вокруг никого. Из-за этого что-то продолжает работать — и дорога, и Валлен, и люди, с которыми я разговариваю.

Не получалось. Даже если Марка зачем-то вызвали, оставались врач, медсестра, инженер. Слишком много людей, слишком серьёзное оборудование. Обычный сеанс закончился бы, систему остановили. Если всё ещё существует, значит, есть причина не выключать. Это рассуждение ничего не доказывало, но я держался за него. За несколько дней у меня вообще осталось мало вещей, на которые можно было опереться, и доверие к другу было одной из них.

Вельм наконец вытащил занозу, сжал палец и посмотрел на меня.

— Будешь ещё? Там осталось.

Я не сразу понял, что речь о еде, затем подвинул миску. Хозяйка молча добавила похлёбки. Пришлось вернуться к столу и хотя бы на время перестать мысленно обходить установку, возле которой меня не было. После обеда мы закончили с настилом. Вельм проверил, как легли доски, отсчитал плату и предложил прийти завтра: нужно было подновить изгородь возле дальнего участка.

— Я утром, наверное, отойду. После обеда могу, если ещё нужно.

— Нужно. Только скажи заранее, если передумаешь. Я себе помощника жду, а не гадаю, где он ходит.

Я пообещал. Теперь простая договорённость на завтра почему-то ощущалась серьёзнее, чем в первый месяц. Тогда я выбирал, чем интересно заняться. Теперь приходилось решать, что делать со временем, которое мне никто не обещал.

Вечером тридцать четвёртого дня я сидел в комнате и пытался вспомнить разговор перед погружением без собственных домыслов. Марк сказал, что тело останется под наблюдением. Елена Сергеевна подтвердила, что будут следить весь сеанс. Виктор видел какие-то показатели, медсестра проверяла крепления. Я хорошо помнил их лица, паузы, запах комнаты. Запомнил даже, как стакан с водой холодил пальцы после записи. Они не должны были угадывать, всё ли со мной в порядке. У них для этого аппаратура.

Возможно, неполадка была связана не с игрой, а с моим состоянием снаружи. Я долго обходил эту мысль, потому что следом приходилось представлять собственное тело: неподвижное, с датчиками, по какой-то причине не способное проснуться. Что-то случилось при ускорении, при подключении, при попытке вернуть меня. Здесь я хожу, разговариваю, ем, а там со мной разбираются врачи. Возможно, завершить сеанс пока опаснее, чем оставить всё работать.

Уверенности не было. Я не понимал ни устройство, ни происходящее снаружи, и все объяснения собирал из обрывков инструктажа. Но это хотя бы связывало одно с другим: почему никто не извлекает, почему мир не исчезает и почему друг не может просто прийти и сказать, сколько ещё ждать. Про связь я почти ничего не спросил. В обычной игре всегда можно написать, вызвать меню, увидеть уведомление. Здесь не было даже того места перед глазами, где оно могло бы появиться. Я тогда решил, что оно мне не понадобится.

Я откинулся к стене и закрыл глаза. Раздражение на Марка поднималось быстро: зачем вообще давать человеку систему без самостоятельного выхода? Потом вспоминал, как сам сидел в лаборатории, перебивал вопросами о мире и отказывался от слишком хороших предметов. Мы оба были уверены, что через два часа всё закончится. Пока они разбираются, я хотя бы не должен мешать. Открыв глаза, я оглядел комнату и попытался принять решение, которое ещё вчера казалось чем-то вроде капитуляции: перестать ждать неподвижно, снова ходить, работать, покупать еду. Когда смогут — заберут. Для этого мне необязательно круглые сутки сидеть на кровати и следить, не начал ли исчезать потолок. Решение получилось разумным, а облегчение — слабым. Лёг я всё равно с надеждой, что на этот раз проснусь в другом месте.

К Лиэре я пришёл на следующее утро. У калитки остановился, поправил ремень сумки и некоторое время смотрел на двор. Ильна сидела возле навеса спиной ко мне и зачищала тонкую ветку. Наша коробочка стояла на перевёрнутом ящике; с одной стороны у неё появилась стенка с угольным рисунком. Я позвал. Девочка обернулась, сначала просто посмотрела, потом вскочила.

— Ты вернулся? А мы думали, тебе ещё долго!

Она побежала к калитке, на ходу убирая инструмент в карман передника. Я даже успел улыбнуться, прежде чем стало неловко.

— Я пока не уехал. Немного задержался.

— Совсем не уехал? — переспросила она. — Ты же говорил, завтра заберут.

— Да. Не получилось.

Ильна нахмурилась, стараясь понять, как такое бывает. За её плечом открылась дверь, вышла Лиэра с тканью в руках и остановилась на крыльце. Удивления на лице было меньше, чем у дочери. Она посмотрела на меня, затем попросила Ильну убрать стружку с места, где сушат растения.

— Ты проходи, Алексей. Не стой за оградой.

Я закрыл калитку и подошёл. Очень хотелось, чтобы она не начала с вопроса, когда теперь я ухожу. Лиэра ничего такого не спросила: велела поставить сумку в сухое место и помогла развернуть на столе ткань, которую собиралась нарезать. Некоторое время мы работали молча. Ильна несколько раз поднимала голову; было видно, что ей хочется продолжить расспросы, но мать каждый раз занимала её делом. Я понимал, что это делается ради меня, и от этого одновременно становилось легче и немного стыдно. Когда девочка ушла за водой, Лиэра отложила ножницы.

— Что у тебя случилось?

Я потёр ладонью колено.

— Те, кто должен был меня забрать, не смогли. Я не знаю почему. И спросить у них не получается.

— Весточку передать некому?

Я покачал головой. Лиэра подождала, давая объяснить, но я только смотрел на ткань. Рассказывать о настоящем положении вещей было бы проще, если бы я сам его знал. Пока мог предложить лишь историю о далёком месте, откуда меня отправили сюда и теперь не умеют вернуть.

— Это не обычная дорога, — сказал я наконец. — Мы по-другому сюда попали. Я думал, они всё предусмотрели.

Лиэра медленно выпрямилась. По тому, как она перестала заниматься тканью, я понял: услышала больше, чем я собирался сказать.

— Ты один пришёл?

— Один.

Она кивнула. Я видел, как у неё складывается собственное объяснение, и не знал, стоит ли мешать. В мире, где люди помнили исход, мои слова наверняка имели вполне определённый смысл.

— Ты ведь сама не по дороге сюда пришла, — осторожно продолжил я. — Может, слышала, чтобы кто-нибудь потом возвращался? Не просто искал родню здесь, а именно назад.

Лиэра посмотрела в сторону ручья, куда ушла дочь.

— Искали такое. В первые годы многие искали. У кого-то близкие остались, кто-то с места своего так и не сжился. Только о вернувшемся я не слышала.

Я ждал продолжения, но она ничего не добавила. Ветер приподнял край ткани. Лиэра придержала его ладонью.

— Ни одного?

— Я не весь мир знаю, Алексей. Много лет живу возле одной деревни. Могу только рассказать, что сама видела и слышала.

Я кивнул, заставляя себя принять ответ именно таким. Она не была справочником. Даже если в игре существовал способ перехода, травница из Бродного не обязана была знать, где он находится. Вернулась Ильна. Поставила ведро, посмотрела на нас, затем сообщила, что у ручья снова провалилась земля возле берега. Лиэра велела там не ходить и попросила принести чашки. Разговор на этом прервался.

Мы пили тёплый настой под навесом. Девочка начала объяснять, как закрепила стенку у игрушечного дома, и я сначала отвечал невпопад. Потом она подвинула коробочку прямо ко мне. Пришлось смотреть, придерживать шнур, проверять, не зацепляется ли кабина за край. Работало лучше прежнего.

— Ты теперь ещё побудешь? — спросила Ильна, когда коробочка добралась до верха.

— Пока да.

— Тогда можно будет другую стенку сделать. С окном, которое открывается.

Я согласился. Лиэра сидела рядом, держа чашку обеими руками, и не пыталась обещать, что всё непременно устроится. За это я был ей благодарен.

Позже, когда Ильна занялась своими дощечками в доме, я спросил о магии. Начал издалека: о том, что может грелка, что делают более сильные маги, умеют ли они передавать слова туда, куда не дойти ногами. Лиэра ответила на несколько вопросов, затем внимательно посмотрела на меня.

— Ты всё к своему возвращению подбираешься?

Я не стал отрицать.

— Может, здесь есть кто-нибудь, кто хотя бы поймёт, что произошло.

— Может, и есть. Но я не хочу отправлять тебя к первому человеку, который назовёт себя знающим.

Она пояснила спокойно, без желания отпугнуть. В Валлене найдутся те, кто учился магии, и те, кто зарабатывает обещаниями. Одни умеют разбираться с вещами вроде её подставки, другие лечат, третьи занимаются тем, о чём она знает только по рассказам. Сначала нужно понять, что именно им можно показать и о чём спросить.

Показать мне было нечего. Сумку и сапоги исследовать бесполезно: они работали ровно так, как должны. Сам я не чувствовал ни разрыва, ни чужого присутствия, ни признака, по которому местный маг догадался бы о лаборатории. Разве что назвать режим бога, но вмешивать в разговор непонятные слова я пока не собирался.

— А бывает, что человек не может проснуться? — спросил я.

Лиэра отставила чашку.

— Бывает. Только от этого вопроса я больше встревожусь, чем пойму, чем тебе помочь.

Я объяснил, что речь не о ком-то в деревне. Попробовал описать человека, который спит в одном месте, а сам всё время находится в другом. Чем дольше говорил, тем больше слышал, как странно это звучит. Лиэра слушала без улыбки.

— Ты мне сейчас про себя рассказываешь?

Я помолчал.

— Я не уверен. Может быть, со мной там что-то случилось. А здесь я вроде нормальный.

Она посмотрела на мои руки, на лицо, словно проверяя, не пропустила ли чего при встрече.

— Здесь ты усталый и плохо спишь. Это видно. А что с тобой в другом месте — я не узнаю по твоему рассказу.

Сказано было мягко, но после этих слов искать следующий вопрос расхотелось. Я наклонился, упёрся локтями в колени и некоторое время смотрел на землю. Надежда на местную магию появилась всего полчаса назад, но уже успела разрастись. Я едва не решил, что достаточно найти нужного специалиста — и он объяснит, как попросить инженера вытащить меня из установки. Лиэра даже не отговаривала; просто требовала какой-то опоры, кроме моего беспокойства.

— Извини, — сказал я. — Я сейчас сам толком не понимаю, что спрашиваю.

— За это не извиняйся. Только не плати за ответ тому, кто слишком быстро всё поймёт.

Она подняла ткань, которую мы оставили на столе, и спросила, когда в последний раз я нормально ел. Мне оставалось признаться, что утром. После этого беседа на некоторое время стала гораздо проще: Лиэра занялась едой, я принёс воды, а Ильна вышла сообщить, что умеет помогать и без взрослых напоминаний. До Вельма после обеда я успел. Он выслушал, на сколько могу остаться, выдал инструмент и поставил работать с дальнего края изгороди.

На тридцать шестой день я решил снова идти в Валлен. Сначала намеревался расспросить кого-нибудь о магии и вернуться. Потом посчитал дорогу, расходы на ночлег и остаток денег. Просто сходить туда-обратно на всякий случай оказалось не лучшим решением. В городе следовало найти занятие хотя бы на время, чтобы не тратить всё, пока ищу ответы. Я вспомнил Ольду и её слова о патруле. Работа с понятными обязанностями, дорога, люди рядом. После охоты Брек не считал меня совсем бесполезным; своё оружие у меня есть, а служба не должна требовать больше трёх дней ожидания перед пустым небом. Чем дольше я думал, тем разумнее это выглядело.

Торен выслушал и спросил, надолго ли собираюсь на этот раз.

— Не знаю. Поживу там, если устроюсь. У тебя больше задерживаться не хочу без толку.

Он поднял взгляд от столешницы, которую протирал маслом.

— Без толку ты у меня не жил. Работал — платил. Но в городе дел больше, это верно. Только узнавай, к кому нанимаешься, прежде чем рукой ударить.

Я пообещал. Спросил, идёт ли кто-нибудь завтра по дороге. Хозяин назвал возчика, с которым можно было добраться до карьера, и велел переговорить у колодца до вечера. Вещи я собирал без прежней радости, но и без отвращения. Проверил наконечник, уложил припасы, обернул дощечку тканью, чтобы не цеплялась за сумку. Тридцать шесть дней — уже больше, чем обещанный месяц. Я ещё не решил, сколько места понадобится для следующих зарубок, и не захотел решать заранее.

Лиэре о поездке сказал тем же вечером. Она спросила, есть ли с кем идти, затем дала небольшую посылку для Дары, которую я должен был оставить по пути. Поручение оказалось обычным, и я принял его с облегчением. Ильна отнеслась к поездке спокойнее, чем к уходу домой.

— В Валлен мы знаем дорогу, — объяснила она мне. — Дед туда ездил. Если долго будешь, хоть кто-нибудь тебя встретит.

Я улыбнулся. Для неё город был далеко, но всё же внутри понятного мира. На этот раз я и сам знал, что отвечать.

— Если устроюсь, передам с кем-нибудь. У Торена спросите, он услышит.

Лиэра проводила меня до калитки.

— Ты за несколько дней совсем себя измотал, — сказала она негромко. — В дороге хоть отдыхай, когда остальные останавливаются. Думать всю ночь — тоже работа, только утром за неё не платят.

Я кивнул и поблагодарил. Хотел сказать что-нибудь успокаивающее, но вместо этого признался:

— Мне легче, когда делаю что-то. Сидеть совсем плохо получается.

— Тогда делай. Только еду и сон в это тоже включи.

Она не обняла меня и не стала долго прощаться. Проверила, забрал ли я посылку, поправила торчащий край ткани и вернулась во двор. Я пошёл к деревне, не оглядываясь каждую минуту, как в прошлый раз.

Утром тридцать седьмого дня мы вышли на дорогу. Возчик оказался немногословным человеком с тяжёлой походкой и хорошей парой лошадей. Сопровождающих не искал, но против попутчика с оружием не возражал. Ехали и шли вместе: на спусках я держался сбоку, на ровном месте иногда садился на край телеги. Лошади тянули пустые корзины и несколько лёгких тюков; человек больше заботился о них, чем о моей истории.

Первые часы я ещё чувствовал облегчение от перемены места. Потом дорога стала знакомой: тот же ручей, каменистый подъём, участок, где приходится обходить колею. Я замечал, как иначе распределяю силы, и старался следовать совету Лиэры. На ночлеге не пытался сидеть допоздна. Поел, помог с лошадьми и лёг. Проснулся среди ночи, не сразу понял, почему над головой нет комнаты, затем услышал дыхание людей рядом и вспомнил, что сам выбрал эту дорогу. Лаборатории по-прежнему не было.

Я полежал на спине, глядя в щель между досками навеса. В темноте звёзды были очень яркими. Не узнал ни одного созвездия; раньше это казалось красивой подробностью, теперь заставило почувствовать расстояние, которое невозможно измерить днями ходьбы. Хотелось обидеться на Марка так сильно, чтобы стало проще. Но я всё ещё представлял его возле установки. Если он там, от моей злости ничего не изменится. Если ему тоже страшно, то я тем более не хочу думать о нём как о человеке, который просто не пришёл. Я повернулся на бок и долго слушал, как лошадь переступает у телеги.

На следующий вечер дошли до карьера. Здесь стало больше охраны у дороги: на повороте нас остановили двое, расспросили, откуда идём и кого встретили. Возчик отвечал обстоятельно, перечисляя людей и повозки. Я не вмешивался. В поселении работали как прежде. Камень гремел по настилу, у склада ругались из-за сломанной ручки, над выемкой висела пыль. Мне показалось, что я узнал грузчика с надорванным ухом, но он шёл далеко и головы не поднял. У барака стояла другая группа под присмотром стражника.

Во дворе я встретил человека, который собирался утром в город. Он согласился идти вместе. Возчик здесь оставался, и после ночёвки мы разошлись без долгого прощания.

На тридцать девятый день я снова вошёл в Валлен. У ворот пришлось подождать. Стража внимательнее осматривала оружие приезжих, возле стены сидели двое людей с дорожными мешками. Я назвал имя, объяснил, что уже бывал здесь, и получил разрешение пройти. Никто не стал спрашивать, почему вернулся раньше, чем собирался. Знакомый дом для приезжих нашёлся быстро. Я заплатил за место, вымылся и некоторое время сидел на кровати, чувствуя в ногах три дня дороги. Город шумел за окном, пахло едой из соседнего двора. В прошлый приезд мне сразу хотелось выйти; теперь пришлось немного посидеть, прежде чем заставить себя спуститься к ужину.

У Ольды я появился на следующее утро. Она закончила разговаривать с мужчиной, который держал длинную свёрнутую расписку, затем посмотрела на меня и чуть прищурилась, вспоминая.

— С Бреком на зверя ходил?

— Да. Алексей.

— Помню. Опять охоту ищешь?

Я покачал головой и напомнил о службе на дороге. Ольда положила руку на стопку листов, вынула один и подвинула к себе.

— Людей ещё принимают. Только я записываю, а решает старший караула. Своё оружие при тебе?

— При мне.

— Жить где будешь?

— Пока в доме для приезжих. Дальше по работе посмотрю.

Она уточнила, есть ли здесь кто-нибудь, кто меня знает, и я назвал Брека, Сивера, затем Торена в Бродном. Последнее ей оказалось знакомо: она отметила что-то на листе и велела после полудня подойти к караульному двору возле восточного выезда. Я задержался.

— А кого-нибудь, кто разбирается в необычных магических случаях, здесь можно найти?

Ольда подняла глаза.

— В каких именно?

Пришлось подбирать слова. Я сказал про переходы между далёкими местами, про исход, про людей, которые не могут вернуться. Чем дольше объяснял, тем больше хотелось закончить на простом «спросить знающего». Она выслушала, не перебивая.

— Если спор о вещи или услуге — сюда. Если нужен учитель, у мастерских спроси. О переходах я тебе никого не назову. В городе разное рассказывают, но отвечать за чужое знание не стану.

— Понял. Просто надеялся, ты кого-то знаешь.

— Знаю тех, к кому обращаются с понятным делом, — ответила Ольда. — Твой случай пока не поняла.

Я поблагодарил. Она не была груба, и всё же после разговора стало неприятно. В деревне Лиэра могла долго слушать, потому что знала меня. Здесь за мной стояла очередь, а объяснение не умещалось ни в одну подходящую запись. До полудня походил по улице мастерских. В одном месте спросил о чарах, в другом — о людях, помнящих исход. Разговоры дали несколько имён, больше сомнительных обещаний и ни одного ответа, которым можно было воспользоваться прямо сейчас.