Космология Великой Тартарии

Одним из самых ярких свидетельств того, как ламаизм вписывался в тартарскую космологию, является практика, связанная с обо — священными курганами, которые насыпались из камней на вершинах гор или на перевалах, и которые изначально были шаманскими жертвенниками, посвящёнными духам-хранителям местности. Когда ламы пришли в Монголию и Бурятию, они не стали разрушать обо и не стали запрещать поклонение им, потому что понимали, что духи местности — это не вымысел, а реальность, с которой нужно считаться; они просто освятили их, прочитали над ними молитвы, поставили рядом буддийские тексты, и с тех пор обо стали местами, где встречаются две традиции, где шаман приносит жертву духу горы, а лама читает мантру, и никто не видит в этом противоречия, потому что для человека, живущего в мире, где всё связано со всем, нет ничего странного в том, что одна и та же гора может быть и обиталищем духа, и символом пустоты, и просто камнем, на котором стоит человек, поднимающий глаза к небу.

Русский востоковед, путешествовавший по Бурятии в девятнадцатом веке, оставил описание обо, которое поражает своей точностью и глубиной. Он писал: «Почти на всех высоких горах и холмах встречаются обо. Слово „обо“ на монгольском языке означает кучу, маяк, межевой знак. Иными словами, „обо“ означает небольшой кругловатый курган, сделанный из камней, посвящённый духу хранителю… Шаманская вера, одна из древнейших и наиболее распространённых на Востоке и Севере Азии, основывается на поклонении и приношении жертв онгонам, то есть духам – хранителям, владеющим стихиями, и покровителям душ человеческих, которые, по мнению жрецов-шаманов, считаются бессмертными. Сие религиозное мнение, издревле вкоренённое в азиатские народы, с течением времени перешло и в шигэмуниевую веру. Ламы даже в случае неудовлетворения от своих бурканов прибегают с просьбой к онгонам». Этот отрывок — не просто этнографическое наблюдение, а ключ к пониманию того, как работал синкретизм: ламы не отказывались от старых богов, они включали их в свою систему, они давали им новое имя, новое место, новый смысл, но при этом сохраняли их силу, и потому народ не чувствовал, что его веру у него отнимают, а чувствовал, что его веру дополняют, расширяют, углубляют.

Тот же востоковед описывает обо, которое он видел в Кудунском ведомстве, где рядом с буддийскими молитвенными табличками стояла деревянная статуя рыцаря в железном шлеме и кольчуге, сидящего на коне, при нём лук, колчан со стрелами трёх родов, сабля и пистолеты, и всё это было окружено дощечками с надписями «таинственной Шитэмуннанской молитвы». Это описание — не просто курьёз, а свидетельство того, что тартарская духовность не была ни чистым шаманизмом, ни чистым буддизмом, а чем-то третьим, что возникло на пересечении двух традиций и что невозможно понять, если рассматривать их по отдельности. Рыцарь на коне — это воин, защитник, предок, дух-хранитель, и одновременно это символ бодхисаттвы, который отказался от нирваны, чтобы защищать живых существ, и лама, читающий молитву над этим обо, обращается не к одному богу, а ко всем сразу, потому что для него нет разницы между духом горы и бодхисаттвой, между Тенгри и Буддой, между небом шамана и небом ламы, потому что небо одно, и все, кто живёт на нём, — братья.

В Джунгарском ханстве, последнем осколке кочевой империи, ламаизм играл особенно важную роль, потому что джунгарские ханы использовали его для укрепления своей власти и для создания идеологического единства между разными племенами, которые входили в состав их государства. Они приглашали лам из Тибета, они строили монастыри, они отправляли молодых людей учиться в Лхасу, и они сами принимали посвящение, становясь светскими покровителями буддийской общины, и это давало им не только духовный авторитет, но и реальную политическую силу, потому что ламы, которые контролировали монастыри, контролировали и значительную часть экономики, и значительную часть населения, и никто не мог игнорировать их мнение при решении важных вопросов. Джунгарское ханство было уничтожено в 1750-х годах, но ламаизм, который оно поддерживало, пережил его, потому что вера не умирает вместе с государством, она продолжает жить в сердцах людей, и ламы продолжали читать молитвы, и верующие продолжали приходить к ним, и небо продолжало слышать их, даже когда ханы и их армии превратились в пыль.

Гутри, описывая религию тартар, отмечает, что помимо ламаизма среди них распространён и шаманизм, и что «профессоры этой религиозной секты верят в одного верховного Бога, творца всех вещей», который «любит своё творение и все свои создания», который «знает всё и всемогущ», но который «не обращает внимания на конкретные действия людей, будучи слишком велик для того, чтобы они могли оскорбить его или сделать что-либо достойное в его глазах». Это описание шаманской веры удивительно напоминает то, как сами тартары описывали Тенгри: великое небо, которое создало мир, которое управляет им по закону, но которое не вмешивается в повседневные дела людей, оставляя их на попечение низших богов и духов. И это сходство не случайно, потому что ламаизм, пришедший в Тартарию, не отменил Тенгри, а занял рядом с ним место, предложив людям более близкого посредника — ламу, живого бога, который может говорить с небом напрямую и который может помочь там, где великое небо молчит.

Лама был не просто жрецом, а целителем, астрологом, предсказателем, советником, судьёй, и его власть распространялась на все стороны жизни, потому что в мире, где всё связано со всем, нельзя отделить религию от медицины, астрологию от политики, а духовное от материального. Лама лечил больных травами и мантрами, он составлял гороскопы, он определял благоприятные дни для свадеб и перекочёвок, он толковал сны, он изгонял злых духов, он защищал скот от болезней, он вызывал дождь в засуху, и всё это он делал не потому, что обладал магической силой в том смысле, в каком ею обладает шаман, а потому, что он знал законы, по которым устроен мир, и умел применять эти законы на практике.

В книге, изданной в Париже в девятнадцатом веке, содержится описание путешествия в Тартарию и Тибет, автор которого, французский миссионер, провёл годы среди монголов и тибетцев и оставил подробные записи о том, что видел. Он пишет, что «живые Будды составляют многочисленный класс чэберонов», и что «самые знаменитые из живых Будд — это Талэ-Лама в Лхасе, Бандчан-Рембоутчи в Джачи-Лоумбо, Гуисон-Тамба в Гранд-Курене, Чанг-Киа-Фо в Пекине и Са-Дча-Фо в стране Самба у подножия Гималаев». Этот последний, по словам автора, имеет «несколько странную миссию: он молится днём и ночью, чтобы снег непрерывно падал на вершины Гималаев, ибо, согласно тибетской традиции, за этими высокими горами существует дикий и жестокий народ, который только ждёт, когда снег сойдёт, чтобы прийти и вырезать тибетские племена и завладеть страной». Этот образ — лама, который молится о том, чтобы снег не таял, чтобы защитить свой народ от врагов, — кажется почти комичным европейскому читателю, но для тибетца и для монгола в нём нет ничего смешного, потому что молитва — это не просьба, а действие, а действие ламы — это не просто слова, а сила, которая меняет мир, и если лама молится о снеге, то снег будет падать, потому что лама — это живой бог, а живой бог не может ошибаться.

Автор того же описания рассказывает, как выбирают нового Далай-ламу после смерти предыдущего. Когда Далай-лама умирает, или, говоря буддийским языком, когда он «снимает с себя человеческую оболочку», во всех ламаистских монастырях начинаются молитвы и посты, жители Лхасы совершают паломничество вокруг дворца Будда-Ла и Города Духов, молитвенные колёса вращаются в руках у всех, священная формула «мани ре» звучит днём и ночью на улицах, и повсюду воскуряются благовония. Те семьи, которые считают, что в их роду родился будущий Далай-лама, сообщают об этом властям Лхасы, и когда набирается три кандидата, признанных чэберонами, их привозят в Лхасу, и хутухты ламаистских государств собираются в храме Будда-Ла, где проводят шесть дней в уединении, посте и молитве. На седьмой день они берут золотую урну, в которой лежат три золотые рыбы, на которых выгравированы имена трёх маленьких кандидатов, трясут урну, старший из хутухтов вынимает одну рыбу, и ребёнок, чьё имя обозначено на ней, немедленно провозглашается Далай-ламой. Его ведут по улицам Города Духов с великой пышностью, и с этого момента он становится живым богом, которому поклоняются миллионы людей от Гималаев до Волги.

Этот обряд — не просто процедура выбора, а космологический акт, потому что он показывает, что власть Далай-ламы исходит не от людей и не от ламы, а от самой судьбы, от случая, который в мире, управляемом небом, не является случаем, а является проявлением воли Тенгри, или Будды, или того единого, что стоит за всеми именами. Золотая урна с золотыми рыбами — это модель неба, это круг, в котором заключены все возможности, и когда старший хутухт вынимает одну рыбу, он не выбирает, а открывает то, что уже было решено на небе, и потому никто не может оспорить результат, потому что оспаривать решение неба — безумие.

Ламаизм принёс в Тартарию не только новую иерархию богов и новых посредников, но и новое отношение к смерти, которое было одновременно и похожим на старое, и глубоко отличным от него. Кочевник всегда знал, что смерть — это не конец, а переход, что душа умершего поднимается на небо и становится звездой.

Глава 27. Первые письменные источники: «История монголов» Плано Карпини

Когда европейские монахи и купцы впервые начали записывать то, что они видели и слышали в землях тартар, они делали это не ради науки и не ради славы, а ради спасения собственных душ и душ своих ближних, потому что весь христианский мир в те годы был охвачен ужасом перед неведомым врагом, пришедшим с востока, и каждый, кто мог хоть что-то узнать об этом враге, считал своим долгом поделиться знанием с остальными. Именно так появилась книга, которая стала первым подробным описанием Монгольской империи и которая до сих пор остаётся одним из важнейших источников по истории и космологии Великой Тартарии. Её автор, Джованни дель Плано Карпини, францисканский монах, был отправлен папой Иннокентием IV в 1245 году с миссией, которая казалась самоубийственной: он должен был проехать через земли, опустошённые монгольским нашествием, добраться до ставки великого хана и попытаться обратить монголов в христианство или, по крайней мере, заключить с ними союз против мусульман. Никто не знал, вернётся ли он живым, и потому его путешествие было не просто дипломатической миссией, а настоящим духовным подвигом, который требовал мужества, смирения и глубокой веры в то, что небо не оставит его.

Плано Карпини выехал из Лиона в апреле 1245 года и направился на восток через Германию, Польшу и Киевскую Русь, которая к тому времени уже лежала в развалинах после монгольского нашествия. Он ехал на лошадях и на телегах, переправлялся через реки, которые весной разливались так широко, что казались морями, ночевал в юртах и в шатрах, терпел холод, голод и усталость, и всё это время он наблюдал, запоминал и записывал то, что видел. Его путь лежал через степи Причерноморья и Поволжья, где когда-то кочевали скифы и сарматы, а теперь господствовали монгольские тумены, и он видел то, что было скрыто от глаз европейцев: огромные пространства, покрытые ковылём, стада лошадей, которые паслись на необъятных пастбищах, всадников, которые скакали по горизонту, и юрты, которые стояли посреди степи как маленькие острова в океане травы.

Он добрался до ставки Бату-хана на Волге, а затем был отправлен дальше, в Монголию, в ставку великого хана Гуюка, который только что был избран на курултае после смерти Угедея. Путь от Волги до Монголии занял несколько месяцев, и за это время Плано Карпини увидел столько, сколько не видел ни один европеец до него. Он видел, как монголы кочуют, как они охотятся, как они воюют, как они едят, как они молятся, как они хоронят своих умерших. Он видел их обычаи, которые казались ему странными и даже отталкивающими, но которые он описывал с уважением и вниманием, потому что понимал, что имеет дело с народом, который создал империю, равной которой не было в истории. Он видел их веру, которая была не похожа ни на христианство, ни на ислам, ни на иудаизм, и которая тем не менее была верой, то есть способом объяснить мир и найти в нём своё место. Он видел их космологию, которая была не примитивной, а сложной и глубокой, и которая объясняла всё: и движение Солнца по небу, и смену времён года, и рождение человека, и его смерть, и то, что происходит после смерти.

Плано Карпини записывал всё, что видел и слышал, и его записи стали основой для его книги, которая называется «История монголов, которых мы называем тартарами». Эта книга была написана на латыни и впервые издана в 1247 году, и она сразу же стала бестселлером, потому что все хотели знать, кто эти тартары, откуда они пришли, чего они хотят и можно ли их победить. Плано Карпини описывал монголов не как дикарей, а как народ, у которого есть своя история, своя культура, своя вера, своя космология. Он писал, что они поклоняются Cолнцу, Луне, огню, воде и земле, что они верят в единого верховного бога, которого называют Тенгри, что они верят в бессмертие души и в то, что души умерших поднимаются на небо и становятся звёздами. Он писал, что они не принуждают никого менять веру, что они терпимы к другим религиям, что они уважают чужих богов и чужие обычаи. Он писал, что они живут в юртах, которые можно перевозить с места на место, что они едят мясо и пьют кумыс, что они ездят на лошадях и стреляют из луков, что они не знают городов и не строят домов, что они не сеют хлеб и не выращивают овощи, что они живут только скотом и охотой.

Но самое важное, что сделал Плано Карпини, — это то, что он описал космологию монголов, их представления о небе, о звёздах, о планетах, о затмениях, о кометах, о том, как устроен мир и как он будет разрушен. Он писал, что монголы верят, что мир будет существовать вечно, но что он будет периодически разрушаться и возрождаться, что конец мира придёт, когда небо упадёт на землю, что перед концом мира появятся знамения на небе, что люди будут грешить и не будут каяться, что боги будут гневаться и пошлют на землю огонь и воду, что всё живое погибнет, а затем мир возродится вновь, и всё начнётся сначала. Он писал, что монголы верят в рай и ад, что в раю живут те, кто соблюдал законы неба, а в аду мучаются те, кто их нарушал, что рай находится на небе, а ад — под землёй, что души умерших идут либо в рай, либо в ад, в зависимости от того, как они жили на земле. Он писал, что монголы верят в переселение душ, что душа умершего может вернуться на землю в новом теле, что человек может родиться снова, чтобы продолжить своё духовное развитие, что смерть — это не конец, а переход в новое состояние, что жизнь — это школа, а смерть — это экзамен, и что от того, как ты сдашь этот экзамен, зависит твоё будущее.

Плано Карпини был не просто наблюдателем. Он был исследователем, который задавал вопросы и искал ответы. Он расспрашивал монголов об их происхождении, о их богах, о их календаре, о их астрономии. Он расспрашивал их о том, как они определяют время, как они предсказывают погоду, как они лечат болезни, как они воспитывают детей, как они хоронят умерших. Он расспрашивал их обо всём, что могло пролить свет на их жизнь и их веру, и монголы отвечали ему, потому что видели в нём не врага, а гостя, который пришёл с миром и который хочет узнать правду. Они рассказывали ему о Тенгри, о небесном отце, который создал мир и который управляет им. Они рассказывали ему об Умай, о небесной матери, которая защищает детей и женщин. Они рассказывали ему об Эрлике, о владыке подземного мира, который посылает болезни и смерть. Они рассказывали ему о Cолнце и Луне, о звёздах и планетах, о затмениях и кометах. Они рассказывали ему о том, что небо — это книга, в которой записана судьба каждого человека. Они рассказывали ему о том, что звёзды — это души умерших, которые поднялись на небо. Они рассказывали ему о том, что Млечный Путь — это дорога, по которой идут души. Они рассказывали ему о том, что мир будет существовать вечно, но что он будет периодически разрушаться и возрождаться. Они рассказывали ему о том, что небо — это высшая сила, которой подчиняется всё. Они рассказывали ему о том, что небо — это Тенгри. Они рассказывали ему о том, что небо — это жизнь. Они рассказывали ему о том, что небо — это смерть. Они рассказывали ему о том, что небо — это возрождение. Они рассказывали ему о том, что небо — это всё.

Плано Карпини слушал и записывал. Он записывал то, что казалось ему важным. Он записывал то, что казалось ему странным. Он записывал то, что казалось ему страшным. Он записывал то, что казалось ему удивительным. Он записывал то, что казалось ему истинным. Он записывал то, что казалось ему ложным. Он записывал всё. И его записи стали первой книгой о Тартарии. Они стали первым источником знаний о монголах и их космологии. Они стали первым мостом между Европой и Азией. Они стали первым шагом на пути к пониманию того, что мир не ограничивается Европой, что за её пределами есть другие миры, другие народы, другие космологии. Они стали первым шагом на пути к пониманию того, что небо — это не только европейское небо, но и небо монголов, и небо китайцев, и небо персов, и небо всех народов мира.

Книга Плано Карпини была не единственным источником знаний о Тартарии, который появился в тринадцатом веке. Были и другие. Был Бенедикт Поляк, который сопровождал Плано Карпини и который написал свой собственный отчёт. Был Симон де Сен-Кантен, который написал историю монголов, основанную на рассказах очевидцев. Был Вильгельм де Рубрук, который отправился в Тартарию в 1253 году и который оставил ещё более подробное описание. Был Марко Поло, который провёл в Азии двадцать лет и который описал не только монголов, но и китайцев, и персов, и индийцев. Были и другие, менее известные, но не менее важные. Все они ехали в Тартарию с разными целями. Одни хотели обратить монголов в христианство. Другие хотели заключить с ними союз против мусульман. Третьи хотели просто узнать, что там, за горизонтом. Но все они возвращались с одним и тем же. Они возвращались с знанием. Они возвращались с пониманием. Они возвращались с книгами. И эти книги меняли Европу.

Одним из самых интересных аспектов книги Плано Карпини является то, что он описал не только монголов, но и другие народы, которые жили в Тартарии. Он описал булгар, которые жили на Волге и которые исповедовали ислам. Он описал русских, которые жили в лесах и которые платили дань монголам. Он описал аланов, которые жили на Кавказе и которые были искусными воинами. Он описал команов, которые жили в степях Причерноморья и которые кочевали вместе со своими стадами. Он описал всех, кого встретил на своём пути. И он описал их космологии. Он описал, что булгары верят в Аллаха, что русские верят в Христа, что аланы верят в своих богов, что команы верят в духов степи. Он описал, что все эти народы смотрят на небо и видят в нём разные вещи. Но он описал и то, что все они смотрят на одно небо. И это небо — это небо Тартарии.

Плано Карпини вернулся в Европу в 1247 году. Он привёз с собой не только отчёт о поездке, но и письмо от монгольского хана, которое он должен был передать папе. В этом письме хан требовал, чтобы папа и все короли Европы признали власть монгольского хана и платили ему дань. Письмо было написано на монгольском языке, но Плано Карпини перевёл его на латынь. И это письмо, полное угроз и требований, стало ещё одним источником знаний о монголах. Оно показало Европе, что монголы не просто варвары, которые грабят и убивают. Они — государство, которое имеет свою дипломатию, свою идеологию, свою космологию. Они — империя, которая претендует на власть над всем миром. Они — сила, которую нельзя игнорировать. Они — Тартария.

Плано Карпини умер в 1252 году. Он не увидел, как его книга изменила Европу. Он не увидел, как картографы наносят Тартарию на свои карты. Он не увидел, как миссионеры едут в Тартарию, чтобы обратить монголов в христианство. Он не увидел, как купцы едут в Тартарию, чтобы торговать с монголами. Он не увидел, как учёные едут в Тартарию, чтобы учиться у монголов. Он не увидел, как Европа меняется под влиянием знаний о Тартарии. Он не увидел, как небо Тартарии становится частью неба Европы. Он не увидел, как Тенгри становится частью европейской космологии. Он не увидел, как небо становится единым. Но он сделал то, что должен был сделать. Он пошёл. Он увидел. Он записал. Он передал. И это передалось. И это дошло до нас. И мы читаем его книгу. И мы видим Тартарию его глазами. И мы понимаем, что Тартария — это не просто земля на карте. Тартария — это небо. Тартария — это Тенгри. Тартария — это космос. Тартария — это жизнь. Тартария — это смерть. Тартария — это возрождение. Тартария — это всё.

В одном из писем, которые Плано Карпини привёз из Тартарии, монгольский хан писал папе: «Небо — это наш отец. Земля — это наша мать. Мы — их дети. Мы живём под небом и на земле. Мы едим то, что даёт нам земля. Мы пьём то, что даёт нам небо. Мы смотрим на небо и видим там нашего отца. Мы смотрим на землю и видим там нашу мать. Мы знаем, что небо и земля — это одно. Мы знаем, что мы — это небо и земля. Мы знаем, что всё — это небо и земля. Мы знаем, что небо — это всё. Мы знаем, что земля — это всё. Мы знаем, что мы — это всё. Мы знаем, что всё — это мы. Мы знаем. И вы узнаете. И вы поймёте. И вы увидите. И вы услышите. И вы почувствуете. И вы будете. И вы есть. И вы будете. И это небо. И это земля. И это Тенгри. И это космос. И это всё. И это ничего. И это всё». Папа прочитал это письмо. Он не понял его. Он не понял, что хан говорит о небе. Он не понял, что хан говорит о Тенгри. Он не понял, что хан говорит о космосе. Он не понял, что хан говорит о жизни. Он не понял, что хан говорит о смерти. Он не понял, что хан говорит о возрождении. Он не понял, что хан говорит о всём. Он понял только то, что хан требует дани. И он отказался платить. И он отправил ещё одно посольство. И ещё одно. И ещё одно. И так продолжалось. И так продолжается. И так будет продолжаться. Потому что небо — это не то, что можно понять за один раз. Небо — это то, что нужно понимать всю жизнь.

В книге Уильяма Гатри, изданной в 1792 году, есть раздел, посвящённый Тартарии, в котором автор ссылается на Плано Карпини и других средневековых путешественников. Гатри пишет, что «тартары, согласно древним авторам, поклонялись Cолнцу, Луне и звёздам, а также огню, воде и земле», и что «они верили в единое верховное существо, которое называли Тенгри». Гатри также отмечает, что «их религия была проста и не имела ни храмов, ни жрецов, ни священных книг», и что «они молились под открытым небом, обращаясь к небу как к живому богу». Эти наблюдения, сделанные европейцем в конце восемнадцатого века на основе изучения средневековых источников, подтверждают то, что писал Плано Карпини за пятьсот лет до него. Небо Тартарии оставалось неизменным на протяжении столетий, и те, кто приходил в степи, чтобы описать их, видели одно и то же: народ, который смотрит на небо и видит в нём свою судьбу.

Глава 28. «Сокровенное сказание монголов»: космология в эпическом тексте

Среди всех письменных источников, оставленных Великой Тартарией, нет ни одного, который мог бы сравниться по своей значимости и загадочности с «Сокровенным сказанием монголов». Эта книга, созданная в 1240 году неизвестным автором, который, по всей видимости, был участником описываемых событий и находился в ставке Чингисхана, дошла до нас в фонетической записи китайскими иероглифами и в китайских переводах под названием «Тайная история династии Юань». Она не была предназначена для широкого читателя, и это не случайно, потому что в ней содержались сведения, которые считались священными и которые не подлежали огласке за пределами ханского рода. Только Чингизиды имели доступ к «Золотой книге» («Алтан дэбтэр»), священной секретной истории Чингисхана, и «Сокровенное сказание», как полагают исследователи, восходит именно к этому древнему тексту. В этой книге, состоящей из 282 параграфов и разделённой на три части — генеалогию и предысторию монголов, историю Чингисхана и историю его сына и преемника Угэдэя, — содержится не только политическая и военная хроника, но и глубоко укоренённая космология, которая объясняет, как устроен мир, кто им управляет и какова роль человека в этом мире.

«Сокровенное сказание» начинается не с рождения Чингисхана и не с описания его подвигов, а с генеалогии, уходящей в глубину времён, к первопредку Бортэ-Чино, который родился по изволению Вышнего Неба. Уже в первых строках текста закладывается космологическая формула, которая будет повторяться на протяжении всей книги: всё, что происходит на земле, происходит по воле неба, и тот, кто правит, правит не потому, что он сильнее других, а потому, что небо избрало его. Бортэ-Чино, чьё имя означает «сивый волк», переправился через озеро Тенгис вместе со своей женой Гоа-Марал, чьё имя означает «прекрасная лань», и от них пошли все монгольские роды. Этот образ — волк и лань, переправляющиеся через воды первичного озера, — не просто поэтическая метафора. Это космогонический миф, в котором вода символизирует хаос, а зверь и человек, вступающие в союз, символизируют начало порядка. Небо дало жизнь Бортэ-Чино, небо привело его через воды, небо дало ему жену и потомство. Всё началось с неба, и всё продолжается благодаря небу.