Хаос ада. Вне нити

Я остановилась на следующей ступени, глядя на нее сверху вниз с холодным, жестким спокойствием.

— Бабушка, тебе действительно пора прекращать пить в таких количествах. Это выглядит просто жалко.

Ее глаза округлились от искреннего возмущения, а рот приоткрылся, словно ей не хватало воздуха.

— Что... что ты сказала? Как у тебя только язык повернулся произнести подобное в лицо той, которая подарила тебе имя и кров?

— И играть тебе тоже пора прекратить, — продолжала я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна злого, эгоистичного удовлетворения от ее замешательства. — Наша семья и без того находится на грани полного краха из-за твоих постоянных визитов в подпольные игорные дома. Если ты не остановишься, то однажды проиграешь в карты этот самый особняк, свою драгоценную фамильную посуду и саму себя, и тогда моему несчастному отцу придется выкупать из долговой ямы еще и твою персону.

Несколько секунд Амелия смотрела на меня с такой неистовой яростью, словно я только что нанесла ей тяжелую физическую пощечину. Ее холеные пальцы сжались на ножке бокала с такой силой, что я всерьез побоялась, как бы хрупкое стекло не лопнуло, пролив красную жидкость на ковер. Губы ее, искусно подкрашенные дорогой помадой цвета увядшей розы, брезгливо исказились, обнажив неестественно ровный фарфоровый ряд искусственных зубов. Словно сквозь пелену тяжелого винного дурмана, в ее глазах вспыхнул злой, затаенный огонек, и она выдохнула, роняя слова медленно, веско, словно тяжелые камни в мутный омут:

— Неблагодарная, порочная дрянь. Ты смеешь читать мне нотации в моем собственном доме?

Я лишь устало вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает привычное, удушливое раздражение, смешанное с горькой жалостью к этой некогда величественной женщине, которая теперь пахла дорогим алкоголем и тленом.

— Как оригинально, бабушка, — бросила я через плечо, продолжая свой путь вверх по лестнице, надеясь, что это положит конец бессмысленной перепалке. — Твой лексикон скудеет пропорционально твоему везению за карточным столом.

Но Амелия не собиралась так просто отпускать свою жертву: она сделала резкий, порывистый шаг вперед, покачнувшись на своих высоких каблуках, и в воздухе между нами пронесся приторно-сладкий аромат застоявшегося портвейна и тяжелой пудры.

— Ты еще горько пожалеешь о своей дерзости, глупая девчонка! — ее голос сорвался на зловещий, вибрирующий шепот, заставивший меня невольно замереть на третьей ступени. — Неужели ты всерьез возомнила, что если такой могущественный человек, как Тристан Уитмор, обратил на тебя свой взор и пожелал взять в жены, ты действительно стала чем-то особенным, исключительным? — Что-то пугающее, леденящее душу сквозило в ее изменившемся тоне, заставив меня медленно развернуться и посмотреть на нее сверху вниз. Амелия криво усмехнулась, и в этой жалкой, лишенной прежнего величия улыбке было столько концентрированного яда, что на мгновение мне показалось, будто передо мной стоит совершенно посторонняя, чужая женщина, скрывающая под маской благообразной матроны темные и грязные тайны прошлого. Она сделала глубокий вдох, ее грудь под тяжелым бордовым шелком платья высоко поднялась, и она произнесла фразу, которая заставила кровь застыть в моих жилах: — Мужчины его круга иногда подбирают весьма странные, сомнительные вещи на пыльных дорогах судьбы... особенно когда они понятия не имеют, откуда эти вещи взялись на самом деле.

Я нахмурилась, чувствуя, как во рту мгновенно пересохло, а к горлу подступил горький комок. Напряжение между нами стало почти осязаемым, воздух словно сгустился, превратившись в холодный кисель.

— Что? — мой голос прозвучал тихо, но в нем отчетливо слышался страх, который я тщетно пыталась скрыть за маской холодного безразличия. — Что ты имеешь в виду под этими словами, Амелия? Откуда я взялась?

Ее хищная улыбка тут же сползла с лица, уступив место испуганному оцепенению. Казалось, она сама только что осознала, какую непоправимую глупость совершила, позволив вину развязать свой злой язык. Она поспешно отвела глаза, делая вид, что увлечена изучением рубиновой жидкости в своем бокале, но ее пальцы выдавали внутреннюю дрожь, мелко постукивая по хрусталю.

— Ничего, — буркнула она, делая шаг назад, в тень дверного проема. — Пустые бредни усталой женщины. Забудь.

— Нет, не забуду, — я сделала шаг вниз по лестнице, впиваясь пальцами в перила так, что старое дерево жалобно заскрипело. — Что ты сейчас сказала? Какая пыльная дорога? О чем ты молчишь все эти годы?

— Иди к себе в комнату! — внезапно рявкнула она, и этот крик, сорвавшийся на хриплый фальцет, эхом прокатился по безмолвному холлу, заставив хрустальные подвески на люстре тихо и жалобно зазвенеть.

— Бабушка, ответь мне... — я попыталась сделать еще один шаг к ней, но она замахнулась на меня бокалом, расплескивая темные капли вина на паркет.

— Я сказала — иди к себе немедленно! Прекрати допрашивать меня, паршивка! — Ее лицо пошло уродливыми красными пятнами, а тяжелое дыхание пахло перегаром.

Я замерла, вглядываясь в ее искаженные злобой черты. Вчера мама уклоняясь от любых прямых вопросов о моем детстве и происхождении, сегодня бабушка сыплет двусмысленными, зловещими намеками, словно я для них не родная кровь, а случайный подкидыш, досадная обуза, от которой они наконец-то нашли способ избавиться, выгодно продав Тристану. Внутри меня закипел холодный, эгоистичный гнев на этих людей, которые всю жизнь использовали меня как разменную монету в своих финансовых играх, лишая малейшего намека на искреннюю любовь и душевное тепло.

— Тебе действительно давно пора перестать пить, Амелия, — тихо, но с нескрываемым презрением произнесла я, разворачиваясь спиной к ней и уверенно шагая вверх по лестнице. — Твой разум разрушается гораздо быстрее, чем твое стареющее тело.

— Не смей отворачиваться, когда старшие разговаривают с тобой! — полетело мне в спину, сопровождаемое глухим стуком — должно быть, она в ярости швырнула бокал на пол, и осколки хрусталя со звоном разлетелись по паркету. — Кристин! Вернись сейчас же! Я не потерплю подобного отношения!

Я даже не замедлила шаг. Если Амелия искала очередную жертву для своего пьяного скандала, сегодня ей придется довольствоваться обществом слуг или моей кроткой сестры Оливии. Моя чаша терпения была переполнена до краев, и все, чего мне хотелось в этот момент — это запереться в своей комнате и смыть с себя липкую грязь этого дня.

Оказавшись в спальне, я первым делом повернула тяжелый ключ в замочной скважине, с облегчением слушая, как сухой металлический щелчок отсекает меня от остального безумного дома. В комнате царил серый, унылый полумрак зимнего вечера; крупные хлопья снега лениво кружились за окном, бесшумно ложась на холодный гранит подоконника. Я сбросила тяжелые туфли на каблуках, стянула стесняющее дыхание шерстяное платье и переоделась в свободную, мягкую домашнюю сорочку из тонкого батиста, которая приятно ласкала утомленную кожу. Стянув шпильки, я распустила волосы, позволив им тяжелыми темными волнами упасть на плечи, и с наслаждением запустила пальцы в корни волос, массируя голову и пытаясь унять тупую, пульсирующую боль в висках. Хотелось лечь, забыться хотя бы на несколько минут, уйти от этой липкой, давящей реальности.

Я забралась на постель прямо поверх покрывала, подтянув колени к подбородку, и закрыла глаза. И немедленно, словно на внутренней стороне моих век был нарисован кошмарный холст, во тьме вспыхнули те самые огромные, шероховатые черные рога и серый силуэт высокого существа, стоявшего посреди бурлящей воды. Его бездонные черные глазницы уставились на меня с голодным, торжествующим любопытством, а в ушах вновь поднялся призрачный, нарастающий гул лесного урагана.

Мои глаза мгновенно распахнулись, а сердце испуганно заколотилось о ребра, как пойманная в силки птица.

— Нет уж, никакого сна, — прошептала я в пустоту комнаты, чувствуя, как по спине медленно стекает капля холодного пота. — Это просто нервы. Обыкновенный бред усталого разума.

Спать расхотелось окончательно. Я перевернулась на спину и уставилась в потолок, изучая блеклые узоры старинной лепнины, которая в сгущающихся сумерках походила на переплетенные змеиные тела. Через несколько минут в дверь тихо, нерешительно постучали.

— Кристин? Можно войти? — раздался приглушенный голос матушки.

Я вздохнула, заставив себя сесть на кровати.

— Да, входи конечно, не заперто. Точнее, заперто, подожди секунду. — Я поднялась, босыми ногами ощущая приятную прохладу половиц, повернула ключ и вернулась на постель.

Рун вошла бесшумно, аккуратно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Сегодня на ней было простое, даже скромное домашнее платье из серой шерсти, лишенное каких-либо украшений; ее светлые волосы были собраны в небрежный узел на затылке, а на бледном, осунувшемся лице застыла глубокая, вековая усталость, делавшая ее старше своих лет. Она медленно подошла к кровати и присела на самый край, деликатно разглаживая складки на моем покрывале своими тонкими, сухими пальцами, которые все еще пахли лавандовым мылом.

— Ты сегодня непривычно рано вернулась, милая. Обычно в это время ты еще... занимаешься в библиотеке или гуляешь с подругами.

— Сегодня я не работаю, — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела сообразить, какую чудовищную глупость совершаю.

Мама мгновенно замерла, ее пальцы остановились на покрывале, а дыхание перехватило. Я тоже окаменела, чувствуя, как щеки начинает заливать предательский, горячий румянец стыда и страха. Воздух в комнате словно мгновенно нагрелся, став удушливым и тяжелым, а тишина сделалась такой плотной, что я могла слышать стук собственного сердца. Проклятье. Моя тайна, которую я так тщательно оберегала на протяжении трех долгих лет, подрабатывая в кондитерской, чтобы иметь хоть какие-то собственные, не зависящие от капризов семьи деньги, едва не раскрылась из-за секундной потери бдительности.

— Не работаешь? — медленно, с легким недоумением переспросила Рун, пристально вглядываясь в мое лицо своим глубоким, проницательным взглядом. — Где именно ты сегодня не работаешь, Кристин? И о какой работе вообще может идти речь, когда единственное твое занятие это учеба в университете?

Мы молча смотрели друг на друга, и это молчание затягивалось, превращаясь в настоящую пытку. Я чувствовала себя пойманным на горячем воришкой, судорожно соображая, какую ложь состряпать, чтобы спасти положение. Рун медленно приподняла одну бровь — этот жест всегда выдавал ее крайнее подозрение и недоверие.

— Я имела в виду... я не занимаюсь сегодня общественной работой в студенческом союзе, — попыталась выкрутиться я, чувствуя, как ложь тяжелым комком застревает в горле, заставляя интонацию звучать фальшиво и натянуто. — Нам дали несколько дней отдыха перед экзаменами.

— Нет, Кристин, — Рун скрестила руки на груди, и ее голос стал сухим, строгим. — Ты совершенно отчетливо, без малейших сомнений произнесла слово «не работаю». И твое лицо сейчас горит так, словно ты только что совершила кражу. Перестань юлить и скажи мне правду. Что ты скрываешь от нас?

Я глубоко вздохнула, решив пойти в контратаку, чтобы скрыть собственную уязвимость.

— Давай мы просто сделаем вид, что ты ничего не слышала, мама. У нас в доме и без моих студенческих дел хватает проблем, которые требуют твоего пристального внимания. Например, твоя свекровь, которая прямо сейчас бьет посуду внизу и поливает меня грязью.

— Давай мы не будем делать никаких видов, Кристин, — Рун оставалась непреклонной, ее взгляд буквально пригвоздил меня к подушкам. — Потому что мне теперь чрезвычайно, до глубины души интересно, чем занимается моя младшая дочь в те часы, когда она якобы пропадает на лекциях.

— А мне в данный момент чрезвычайно хочется спать и чтобы меня оставили в покое хотя бы на пару часов перед тем, как начнется этот вечерний кошмар с подругами, — раздраженно бросила я, отворачиваясь к окну и делая вид, что увлечена изучением падающих снежинок.

Мама тихо, грустно вздохнула, и в ее голосе прозвучали нотки горького узнавания:

— Ты ужасно, просто невероятно похожа на своего отца, Кристин, когда пытаешься так неумело и нагло лгать. Даже бровь свою левую приподнимаешь точно так же, как он, когда пытается скрыть очередную финансовую дыру в отчетах. — Я машинально опустила бровь, чувствуя, как злость уступает место стыду. Рун славно и мягко улыбнулась, и эта улыбка на мгновение стерла с ее лица маску усталости, вернув прежнюю, теплую маму из моего далекого детства. — Я ведь всегда знала, милая, что у тебя есть какая-то своя, тайная жизнь за пределами этого дома. Просто... я грешным делом думала, что у тебя появился молодой человек, которого ты стесняешься показать нам из-за нашего шаткого положения.

— Как видишь, в итоге он действительно появился, — я горько усмехнулась, чувствуя, как при воспоминании о Тристане во рту снова появляется неприятный металлический привкус. — И лучше бы вместо этого я действительно работала на каменоломнях. Это принесло бы мне куда меньше душевных терзаний.

Мама тихо рассмеялась, качая головой, но продолжать этот утомительный допрос не стала, за что я была ей искренне благодарна. Она пододвинулась ближе, протянула свою прохладную ладонь и нежно коснулась моего лба, убирая со лба непослушную прядь темных волос. Ее пальцы были сухими и теплыми, но стоило им соприкоснуться с моей кожей, как она нахмурилась:

— Боже, Крис, да ты просто ледяная. У тебя лоб холодный, как мраморная плита.

Я слегка напряглась, стараясь отстраниться от ее руки, чтобы она не заметила, как меня начинает бить мелкая дрожь.

— На улице ужасный мороз, а я долго стояла у пруда в парке, дышала свежим воздухом. Вот и остыла немного.

— И выглядишь ты совершенно изможденной, уставшей, — продолжала беспокоиться Рун, всматриваясь в мои глаза с нарастающей тревогой. — Твои глаза... они словно лихорадочно блестят, а под ними залегли глубокие тени. Что происходит, милая?

— Я просто очень плохо спала сегодня ночью, — ответила я, стараясь говорить как можно тише, чтобы скрыть дрожь в голосе. Перед глазами вновь на мгновение вспыхнула картина бушующего урагана и огромного бледного глаза под водой.

— Из-за предстоящей свадьбы? — тихо спросила она, и в ее глазах мелькнуло сочувствие напополам с чувством вины. Она ведь тоже знала, что этот брак — вынужденная сделка, плата за спасение нашей семьи от позора и нищеты.

— Наверное, — уклончиво ответила я, переводя взгляд на свои онемевшие пальцы.

Рун ласково провела рукой по моим волосам, ее прикосновение было легким, как дуновение летнего ветра.

— Поспи немного, Кристин. До ужина и прихода твоих подруг еще есть уйма времени. Тебе нужно набраться сил. — Она медленно поднялась с кровати, направляясь к двери.

— Мама, — позвала я ее, когда она уже взялась за латунную ручку. — Рун остановилась, полуобернувшись ко мне. — Сегодня вечером... ко мне придут девочки. Элис, Лизи и Амира.

— Да, конечно, я знаю. Пусть приходят, я распоряжусь, чтобы на кухне приготовили чай и легкие закуски для вас.

— Мы хотим... — я не удержалась от слабой, заговорщической улыбки, заранее предвкушая ее строгую реакцию, — мы хотим немного погадать перед сном. Амира обещала принести какую-то старинную книгу гаданий.

Мама медленно развернулась ко мне всем телом, ее лицо мгновенно утратило мягкость, став серьезным и сосредоточенным.

— Погадать? В такую ночь?

— Да. Амира утверждает, что нашла ее в какой-то лавке в старом квартале. Не смотри на меня так, мама, это просто глупая девичья забава, способ немного отвлечься от свадебной суматохи. Мы не собираемся устраивать ничего предосудительного.

— Книга, говоришь... — Рун нахмурилась, и в ее глазах мелькнула странная, затаенная тревога, которой я не смогла найти логического объяснения. — Я просто пытаюсь понять, Кристин, когда это моя рассудительная, прагматичная дочь успела проникнуться интересом к спиритизму и оккультным наукам. Сегодня в полдень? — Рун покачала головой, но уголки ее губ все же дрогнули в слабой улыбке. — Действительно, весьма оригинальное и сомнительное развлечение вы себе подобрали. Обычно девушки выбирают для подобных мистерий совсем другие, более подходящие дни в календаре.

— Будто ты сама в своем девичестве не занималась подобными глупостями с подругами, — я весело прищурилась, пытаясь разрядить обстановку.

— Именно потому, что я прекрасно знаю, к чему могут привести подобные заигрывания с неизвестным, я и беспокоюсь за тебя, Крис, — негромко произнесла Рун, и ее голос прозвучал неожиданно веско, заставив меня посерьезнеть.

— Мама, мы просто хотим немного повеселиться, поболтать и посмеяться. Обещаю, обойдется без сожженных штор, разбитых зеркал и вызова демонов преисподней.

— Ничего не обещай заранее, дорогая, — Рун грустно покачала головой. — Наша судьба вещь хрупкая, и иногда достаточно одного неосторожного слова, чтобы разрушить то, что строилось годами.

Я рассмеялась, стараясь прогнать эту неуместную серьезность:

— Хорошо-хорошо! Мы постараемся вести себя прилично и не вызывать никого слишком опасного или прожорливого.

Почему-то после этих моих шутливых слов в спальне на мгновение воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой был слышен лишь сухой стук падающего за окном снега. Мама пристально, долго смотрела на меня, словно видела перед собой не взрослую дочь, а маленькую, беззащитную девочку, стоящую на краю глубокой пропасти.

— Лучше вообще никого не вызывайте, Кристин, — тихо, но отчетливо произнесла она, и в ее интонациях сквозила такая неподдельная, глубокая тревога, что по моей спине вновь пробежала холодная дрожь.

Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри все сжалось от нехорошего предчувствия.

— Мама, ну это же просто глупая шутка. Мы ведь взрослые люди.

— Я понимаю, — тихо ответила Рун.

Но сама она почему-то так и не улыбнулась, бесшумно выходя из комнаты и закрывая за собой дверь, оставив меня наедине с нарастающим чувством смутного беспокойства.

К началу ужина девочки явились все вместе, создав в нашем тихом холле настоящий, веселый переполох. Они были нагружены пакетами, коробками и свертками так, словно собирались не просто провести один вечер в компании подруги, а как минимум намеревались пережить долгую и суровую осаду Чикаго. Элис, раскрасневшаяся с мороза, принесла огромную коробку шоколадных конфет и мятных пастилок из модной кондитерской; Лизи, робко улыбаясь, тащила плетеную корзину с фруктами и темную бутылку вина, которую, судя по ее пугливому и виноватому выражению лица, она тайно стащила из погреба своего строгого отца-пастора. Амира же пришла последней, одетая в длинное дорожное пальто, под которым скрывалась большая, потертая кожаная сумка на широком ремне; она наотрез отказалась показывать нам ее содержимое, загадочно прикладывая палец к губам и обещая раскрыть все карты только после того, как будет покончено с ужином.

Амелии за обеденным столом не оказалось, что принесло мне немалое облегчение.

Я заметила это сразу, как только мы вошли в просторную столовую, залитую теплым светом хрустальной люстры. Ее привычное место во главе стола пустовало, белоснежная полотняная салфетка осталась нетронутой, а серебряные приборы холодно поблескивали на темном дереве.

— А где же госпожа Амелия? — шепотом спросила я у матери, которая помогала служанке расставлять тарелки.

Рун на долю секунды задержала свой взгляд на пустом кресле свекрови, и в ее глазах мелькнуло сложное чувство — облегчение напополам с привычной горечью.

— Уехала в город по делам, Кристин. Обещала вернуться поздно.

Мне не требовалось никаких дополнительных расспросов, чтобы понять истинную цель ее «визита». Подпольный игорный дом в старом квартале. Клуб, где собирались такие же азартные и безответственные люди ее круга, проигрывая последние фамильные ценности в надежде отыграться. Разумеется. Это было так предсказуемо и жалко.

Отец с матерью поужинали раньше, проявив поразительную деликатность, и оставили всю столовую в наше полное распоряжение. Элис обрадовалась этому обстоятельству настолько искренне и бурно, словно получила в единоличное наследство все наше поместье со всеми его долгами. В результате единственным лишним, откровенно чужеродным человеком за нашим праздничным столом оказалась Оливия.

Моя младшая сестра сидела прямо напротив нас с таким выражением лица, словно вокруг нее расположились не приличные университетские подруги ее сестры, а стая диких, плохо воспитанных обезьян, случайно зашедших на званый обед. Она брезгливо ковыряла вилкой в своей тарелке, демонстративно вздыхая после каждого взрыва веселого смеха Элис или шутливой реплики Амиры.

— Оливия, ты вполне можешь уйти к себе, если общество моих друзей вызывает у тебя столь сильные душевные страдания, — наконец не выдержала я, когда она в очередной раз громко и театрально вздохнула, отодвигая от себя тарелку с жарким.

Сестра медленно подняла на меня свои холодные, голубые глаза, в которых сквозило ледяное превосходство.

— Прости? Что ты сказала?

— Ты сидишь здесь с таким лицом, словно тебя удерживают за этим столом под дулом пистолета, — ответила я, твердо глядя ей прямо в глаза. — Дверь открыта, Оливия. Никто не станет плакать, если ты решишь провести этот вечер в своей комнате.

— Я ужинаю в столовой своего собственного дома, Кристин, — холодно процедила она, поправляя идеально уложенные светлые локоны. — И имею полное право находиться здесь столько, сколько сочту нужным.

— Ну, в таком случае, попробуй делать это без выражения великомученицы на костре инквизиции, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Твой кислый вид способен испортить аппетит даже самому неприхотливому гостю.

Элис, сидевшая рядом со мной, поспешно уткнулась лицом в свой бокал с вином, тщетно пытаясь скрыть набежавшую улыбку. Но Оливия, обладавшая поразительной наблюдательностью, мгновенно заметила этот жест.

— А твоему отребью, Кристин, возможно, стоило бы вести себя потише в приличном обществе, — ледяным тоном произнесла она, переводя свой презрительный взгляд на Элис. — Наша столовая это не дешевая пивная на окраине, где принято громко гоготать и размахивать руками.

В комнате мгновенно воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Лизи испуганно опустила вилку, которая с тихим стуком ударилась о край фарфоровой тарелки. Веселая улыбка тут же сползла с лица Элис, уступив место искренней обиде и гневу; ее щеки покрылись пунцовым румянцем.

Я медленно повернула голову к сестре, чувствуя, как внутри меня все буквально леденеет от ярости.

— Моему чему, Оливия? Повтори-ка еще раз, я не совсем расслышала.

Сестра вызывающе откинулась на высокую спинку стула, скрестив руки на груди и глядя на меня с нескрываемым вызовом.

— Твоим сомнительным подружкам, Кристин. Я думаю, ты прекрасно меня поняла.

— Уже лучше, — я заставила себя рассмеяться, хотя этот смех прозвучал сухо и угрожающе. — Ты сидишь здесь весь вечер с таким лицом, словно тебе на золотом блюде подали дохлую крысу, оскорбляешь моих близких друзей, называя их отребьем, а виноватой пытаешься выставить меня? Тебе не кажется, что твое высокомерие давно перешло все разумные границы?

— Некоторые люди просто от природы не способны понять, где находится их истинное место в социальной иерархии, — Оливия пожала плечами с видом абсолютного превосходства, намекая на скромное происхождение моих подруг. — И им нужно периодически напоминать об этом.

Амира, до этого момента молча и спокойно наблюдавшая за нашей перепалкой, аккуратно промокнула губы белоснежной полотняной салфеткой и тихо, вкрадчиво произнесла:

— Судя по всему, эта поразительная неспособность видеть реальность и адекватно оценивать себя — черта сугубо семейная, передающаяся по наследству мисс Беллроуз.

Я едва сдержала громкий кашель, пытаясь скрыть подступивший смех. Элис благодарно посмотрела на Амиру, ее глаза лихорадочно блестели от восторга. Оливия мгновенно вспыхнула, ее холеные пальцы сжались в кулаки, а взгляд, устремленный на Амиру, стал по-настоящему ледяным.

— Ты что-то сказала, девчонка? Как ты смеешь открывать свой рот в моем присутствии?

— Да, я высказала свое скромное мнение, — невозмутимо ответила Амира, глядя на нее с абсолютным спокойствием сфинкса. — Но повторять свои слова специально для вас, мисс Оливия, я не вижу никакого смысла. Боюсь, во второй раз моя мысль прозвучит для вашего изнеженного слуха слишком очевидно и грубо.