Хаос ада. Вне нити

Элис окончательно потеряла контроль над собой и низко опустила голову к тарелке, ее плечи мелко затряслись от беззвучного, удушающего смеха. Оливия буквально задыхалась от ярости, ее грудь бурно вздымалась под шелковым лифом платья.

— Кристин! У тебя всегда был просто отвратительный, плебейский вкус на друзей! Ты тащишь в наш приличный дом кого попало с улицы!

— Зато у меня просто великолепный, безупречный вкус на сестер, — я ядовито улыбнулась, глядя ей прямо в лицо. — Именно поэтому я все еще искренне надеюсь однажды выгодно обменять тебя на приличную породистую лошадь или хотя бы на пару мешков хорошей муки для нашей кондитерской.

— Какая невообразимая жалость, Кристин, что на самом деле очень скоро забирают именно тебя, — Оливия прищурилась, и на ее губах заиграла злая, торжествующая улыбка. — Причем забирают как вещь, за долги, чтобы спасти наши шкуры. И твой драгоценный Тристан Уитмор сделает твою жизнь сущим адом, вот увидишь. Ты будешь выть в его золотой клетке.

Эти слова попали точно в цель, пробив мою хлипкую оборону. Внутри меня все болезненно сжалось от острой, режущей боли; дыхание на мгновение перехватило, а перед глазами поплыли темные пятна. Оливия мгновенно заметила мою слабость, и то дикое, эгоистичное удовлетворение, что вспыхнуло в ее голубых глазах, разозлило меня сильнее самих оскорблений.

Я медленно, с тихим стуком положила свою серебряную вилку на стол, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тише и холоднее:

— Знаешь, Оливия, что во всей этой ситуации кажется мне самым забавным и жалким? Ты весь вечер из кожи вон лезешь, пытаясь показать, насколько сильно ты нас презираешь и не можешь терпеть наше присутствие. Но при этом ты продолжаешь упорно сидеть за этим столом, ловя каждое наше слово. Это означает лишь одно из двух: либо в глубине своей пустой души ты безумно завидуешь нашей свободе и искренней дружбе, мечтая стать частью нашей компании, но дико боишься признаться в этом даже самой себе... либо твоя собственная светская жизнь настолько скучна, бесцельна и ничтожна, что даже наше «отребье» для тебя единственное доступное развлечение в этом унылом доме.

— Не льсти себе, Кристин, — выплюнула она, но в ее голосе уже слышалась неуверенность, а щеки вновь покрылись пунцовыми пятнами стыда.

— Тогда почему ты все еще сидишь здесь и отравляешь нам воздух своим присутствием? — жестко спросила я, приподнимаясь со своего места.

Оливия открыла было рот, собираясь выдать очередную порцию яда, но так и не смогла подобрать нужных слов. Она лишь шумно, со свистом выдохнула воздух сквозь плотно сжатые зубы. Элис не выдержала и громко прыснула в кулак. Я решительно встала из-за стола, расправляя складки своего домашнего платья.

— Вот и я не знаю ответа на этот вопрос. Девочки, ужин окончен. Идемте ко мне, в столовой стало слишком душно и пахнет дешевым высокомерием.

Стулья заскрипели по паркету почти одновременно, нарушая гнетущую тишину столовой.

— С огромным удовольствием покидаю это гостеприимное место, — звонко произнесла Лизи, поспешно забирая свою корзину с фруктами.

— Наконец-то, я уже начала замерзать от этого ледяного приема, — добавила Элис, подмигивая мне.

Амира поднималась последней с присущей ей грацией хищного зверя. Она неторопливо забросила ремень своей тяжелой кожаной сумки на плечо и, проходя мимо застывшей в немой ярости Оливии, на секунду остановилась, склонив голову набок. Я сразу почувствовала, что сейчас произойдет нечто непоправимое, и поспешно дернула ее за рукав платья.

— Амира, ради всего святого, не надо. Пойдем скорее.

— Ну что ты, Крис, я совершенно ничего плохого не имею в виду, — мягко, певуче ответила она, не сводя своих темных, проницательных глаз с лица моей сестры. — Я просто искренне хотела сделать комплимент. Мисс Оливия, вы действительно обладаете редкой, поистине божественной красотой. Ваша кожа бела, как первый снег, а волосы сияют, словно чистое золото.

Оливия подозрительно прищурила глаза, ожидая подвоха, но не удержалась от легкого, самодовольного кивка.

— И? К чему эти банальные излияния?

— Да ни к чему особенному, — Амира беззаботно улыбнулась, обнажая ровные белые зубы. — Просто меня всегда искренне поражало и удивляло, как щедро природа способна вкладываться во внешнюю оболочку человека, когда она принимает твердое и бесповоротное решение тотально сэкономить на всем остальном его внутреннем содержимом. Всего вам доброго, мисс Беллроуз. Надеюсь, вы не подавитесь своим ужином.

Элис издала какой-то дикий, нечеловеческий сдавленный звук, похожий на писк удушаемой мыши, и поспешно зажала рот обеими руками. Я мертвой хваткой вцепилась в локоть Амиры и буквально потащила ее к выходу из столовой.

— Бегом! Уходим отсюда немедленно, пока она не опомнилась!

Мы вихрем вылетели в холл и бросились вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Из столовой нам вслед донесся полный бессильной ярости и возмущения крик Оливии, от которого, казалось, задрожали стены:

— Я все слышала, мерзавки! Вы за это горько заплатите! Я все расскажу отцу!

— На это, собственно, и был весь мой скромный расчет, дорогая! — громко прокричала Амира, даже не оборачиваясь.

Мы взлетели на второй этаж и ворвались в мою спальню, с трудом сдерживая рвущийся наружу безумный смех. Элис согнулась пополам, упираясь руками в колени, ее лицо было пунцовым, а из глаз катились слезы счастья.

— Господи... Амира... ты просто чудовище... я когда-нибудь точно умру от смеха из-за твоих ядовитых речей!

— Очень надеюсь, что это трагическое событие произойдет не сегодня, моя дорогая, — невозмутимо ответила та, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку у двери. — У нас ведь на эту ночь запланирована обширная и крайне увлекательная культурная программа. Нам некогда отвлекаться на похороны.

— Оливия теперь тебя просто возненавидит до конца своих дней, — Лизи испуганно покачала головой, но в ее глазах тоже плясали веселые искорки.

— Переживу как-нибудь это тяжелое бремя, — Амира беззаботно махнула рукой. — Ее ненависть для меня лучшая награда и признание моих скромных ораторских заслуг.

Я смеялась вместе с ними так громко и искренне, что у меня заболели мышцы живота, а во рту наконец-то исчез этот противный, липкий вкус страха и сухости. Впервые за весь этот безумный, кошмарный день я чувствовала себя по-настоящему живой, согретой теплом дружбы и защищенной от любых невзгод внешнего мира.

Стоило тяжелой дубовой двери моей спальни закрыться, отсекая нас от остального дома, как Элис заговорщически потерла ладони друг о друга, ее глаза лихорадочно блестели в полумраке.

— Ну что, девочки, довольно пустой болтовни! Начинаем наше таинство!

— Для начала давай повернем ключ в замке, — осторожно предложила Лизи, испуганно озираясь на дверь. — После столь блистательного выступления Амиры в столовой, Оливия вполне способна явиться сюда посреди ночи с кухонным ножом, чтобы совершить акт кровной мести.

— Ой, если эта заносчивая кукла посмеет сюда сунуться, мы просто вызовем какого-нибудь особо голодного духа из преисподней и натравим его прямо на нее, — весело отмахнулась Амира, устраиваясь на ковре.

— Ты главное смотри, чтобы этот твой дух сам в ужасе не сбежал обратно в ад, едва завидев ее лицо без утреннего макияжа, — в тон ей ответила я, заперев дверь на два оборота.

Следующие двадцать минут в комнате воцарился настоящий, веселый хаос. Элис твердо решила, что для создания надлежащей мистической атмосферы нам жизненно необходим абсолютный полумрак, и принялась увлеченно гасить одну масляную лампу за другой, несмотря на протесты Лизи, которая жалобно ворчала, что мы в этой темноте испортим себе зрение или, упаси Боже, сломаем ноги. Амира деловито потребовала полностью освободить круглый журнальный столик от учебников, тетрадей и прочего повседневного мусора. Я же пыталась одновременно переодеться в более удобную одежду, уследить за тем, чтобы Элис в своем мистическом порыве не уронила тяжелый бронзовый подсвечник на ковер, и выяснить, кто из подруг умудрился притащить в мою спальню столько липких сладостей. В конце концов мы все-таки устроились с комфортом.

Мы сели в круг прямо на мягком, пушистом ковре посреди комнаты. Четыре высокие восковые свечи были расставлены вокруг нас по четырем сторонам света. Их язычки пламени слабо, неровно подрагивали от нашего дыхания, отбрасывая на обои причудливые, гигантские тени, которые казались живыми и шевелящимися. За окнами по-прежнему беззвучно и густо падал снег, укутывая город в белое одеяло. В спальне было тепло, уютно; воздух был пропитан густым ароматом согретого воска, спелых яблок, сладкой мятной пастилы и тонкими, дорогими духами Элис с нотками жасмина.

Амира с торжественным, почти священным выражением лица положила свою тяжелую кожаную сумку на колени.

— Ну что, юные искательницы приключений, все готовы заглянуть за грань дозволенного?

— Если ты сейчас вытащишь оттуда настоящий человеческий череп, я клянусь, что немедленно покину это собрание и уйду спать в гостевую комнату, — в очередной раз предупредила Лизи, нервно теребя край своего шерстяного платка.

— Ты это пугающее обещание за сегодня произносишь уже примерно в десятый раз, дорогая моя, — Амира усмехнулась, расстегивая тяжелую латунную пряжку сумки. — И на этот раз я абсолютно серьезна и намерена его выполнить!

Амира медленно, бережно запустила руки внутрь кожаного нутра и извлекла оттуда массивный предмет. Наш веселый смех стих сам собой, словно его срезало острым ножом.

Книга выглядела не просто старой — она казалась невероятно, пугающе древней, принадлежащей эпохе, о которой человечество давно забыло. Ее тяжелый переплет был обтянут толстой, почти черной кожей неизвестного животного, сильно потертой по углам и покрытой глубокими, извилистыми трещинами, напоминающими морщины на лице глубокого старика. На обложке не было ни малейшего намека на название или имя автора. Лишь в самом центре красовался глубоко вытесненный круг, внутри которого причудливо переплетались тонкие, рельефные линии, напоминающие то ли обнаженные корни векового дерева, то ли кровеносные сосуды, то ли хаотичное переплетение множества человеческих судеб. По самому внешнему краю круга шли странные, угловатые символы и руны, значение которых не смог бы расшифровать ни один ученый нашего университета. Тяжелые металлические уголки книги сильно потемнели и покрылись зеленоватым налетом времени, а массивная застежка была искусно выполнена в виде вытянутой, чешуйчатой змеи, кусающей собственный хвост древнего символа вечности и бесконечного возвращения.

Я перестала улыбаться, чувствуя, как к сердцу вновь подкрадывается то самое, забытое на время липкое чувство тревоги.

— Боже, Амира... где ты умудрилась откопать это чудовище? Она выглядит так, словно ее вытащили из склепа средневекового алхимика.

Амира медленно провела своими тонкими пальцами по рельефному узору на обложке, и в ее глазах мелькнуло странное, почти благоговейное выражение.

— Я ведь говорила вам: купила ее пару дней назад у одного букиниста.

— В какой еще лавке? — Элис уже нетерпеливо потянулась своими изящными пальчиками к книге, но Амира мягко, но решительно отвела ее руку в сторону.

— В маленьком, полуподвальном магазинчике на самой окраине старого квартала, у самой реки. Я часто там прохожу по дороге в университет, но клянусь вам — раньше этой лавки там никогда не было. Она словно материализовалась из тумана.

— И ты просто так взяла, зашла внутрь и преспокойно приобрела эту черную книгу для вызова неприкаянных мертвецов? — Лизи испуганно поёжилась, прижимаясь ближе к Элис.

— Я понятия не имела, что она предназначена для спиритизма или чего-то подобного, — спокойно ответила Амира, покачав головой. — На ней ведь нет ценника или аннотации.

— А для чего же она тогда, по-твоему?

Амира пожала плечами:

— Старик-продавец заверил меня, что эта книга идеально подходит для гаданий, предсказания судьбы и прояснения темных моментов будущего.

Лизи недоверчиво и хмуро посмотрела на темную обложку:

— И что это был за продавец? Как он выглядел? Наверняка очередной шарлатан в грязном тюрбане.

— Нет, обычный старик, — Амира прищурилась, словно воскрешая в памяти его образ. — Очень старый, согбенный годами, в поношенном черном сюртуке. И у него был один мутный, совершенно слепой глаз, подернутый белесой пеленой. Он вел себя крайне странно: долго и пристально всматривался в мое лицо своим единственным зрячим глазом, а потом хриплым шепотом спросил, для кого именно я приобретаю этот фолиант.

— И что же ты ему ответила? — спросила я, чувствуя, как волоски на моих руках начинают медленно подниматься от необъяснимого страха.

— Сказала первое, что пришло мне в голову, чтобы поскорее закончить этот странный разговор: мол, беру в подарок для своей близкой подруги.

Я подняла голову, глядя ей прямо в глаза:

— Для меня? То есть ты взяла ее для меня?

— Нет, Крис, уверяю тебя. На тот момент я еще ничего не знала о твоей внезапной помолвке и спешной свадьбе с Тристаном. Это было просто случайное совпадение.

Почему-то это оправдание не принесло мне ни малейшего облегчения. В воздухе спальни словно повеяло тем самым могильным холодом из моего утреннего кошмара.

— И что же этот странный старик сказал дальше?

Амира нахмурилась, ее голос стал тише:

— Он спросил меня: «А какова судьба этой твоей подруги? Чиста ли ее душа и ждет ли ее великое счастье?»

Элис скептически фыркнула, пытаясь вернуть беседе прежний, легкий тон:

— И ты, разумеется, выдала ему всю подноготную о наших студенческих интрижках?

— Нет, я ответила чистую правду: сказала, что понятия не имею, что ждет ее впереди. Пути Господни неисповедимы.

— Очень содержательный и полезный диалог двух философов, — съязвила Элис, хотя ее пальцы продолжали нервно перебирать кружево на подушке.

— А после этого старик хрипло, дребезжаще рассмеялся, — тихо продолжила Амира, и ее слова заставили нас всех невольно вздрогнуть. — Он погладил книгу своими костлявыми пальцами и произнес: «Тем лучше для нее. Незнание — величайший дар для тех, чья судьба уже давно предрешена другими силами».

В комнате мгновенно стало очень тихо. Эта тишина была особенной — не сонной и мирной, а тяжелой, давящей, наполненной невысказанными опасениями. Слышно было только, как за окном сухой снег с тихим шелестом бьется о холодное стекло.

Лизи нервно передернула плечами:

— Мне уже заранее дико не нравится эта книга, Амира. Давай уберем ее обратно в сумку и просто выпьем вина.

— Ну уж нет! — Элис упрямо капризно надула губы, ее эгоизм и любопытство взяли верх над осторожностью. — Раз уж мы собрались и зажгли свечи, мы обязаны довести дело до конца. Открывай ее, Амира! Мне не терпится узнать, что скрывает это чудовище.

Амира медленно, с легким усилием повернула змейку-застежку. Металл щелкнул неожиданно громко и резко, этот звук прозвучал в тишине комнаты подобно выстрелу, заставив нас всех вздрогнуть. Она медленно раскрыла тяжелую обложку.

Страницы книги оказались невероятно толстыми, желтоватыми, со рваными, неровными краями, словно их изготавливали вручную из кожи или грубого пергамента. Некоторые листы покрывали странные бурые пятна, пугающе похожие на следы старой, засохшей крови. Весь текст был написан от руки густыми черными чернилами, причем почерк постоянно менялся от страницы к странице: в одном месте буквы были тонкими, вытянутыми, изящными, словно их выводила рука утонченного писца, в другом — крупными, резкими, угловатыми, с сильным нажимом, будто книгу заполнял человек, находившийся в состоянии крайнего безумия или ярости. Между длинными абзацами непонятного текста то и дело встречались детальные, пугающие рисунки: изображения диковинных ядовитых растений, карты звездного неба со странными созвездиями, очертания человеческих ладоней с подробно расписанными линиями судьбы, широко распахнутые глаза без зрачков и силуэты жутких существ. На одной из страниц была изображена женщина с лицом, полностью закрытым плотной темной тканью; в ее костлявых руках была зажата длинная, тонкая нить, уходящая в бездну. На соседнем листе красовалось колоссальное дерево с уродливыми ветвями, чьи мощные корни уходили глубоко под землю, переплетаясь там с белыми человеческими костями и черепами.

Я осторожно провела кончиком пальца над одной из страниц, не решаясь коснуться потемневших чернил.

— Амира... ты абсолютно уверена, что это книга именно для гаданий, а не сборник черной магии или проклятий?

— Тот старик с мутным глазом клялся, что да, — тихо ответила она.

— А подобные старики из трущоб, как известно, являются образцами честности и никогда в жизни не обманывают доверчивых студенток, — с сарказмом заметила Элис, хотя сама не могла отвести завороженного взгляда от жутких рисунков.

Амира медленно перевернула еще несколько тяжелых, шуршащих страниц.

— Вот, смотрите. Здесь есть совсем простые ритуалы, не требующие никаких сложных ингредиентов или заклинаний.

— Простые но это, надо полагать, без принесения в жертву невинных младенцев и девственниц? — попыталась пошутить я, но шутка прозвучала плоско и натянуто, не вызвав прежнего веселья.

— Желательно бы именно так, — испуганно пробормотала Лизи, бледнея еще сильнее.

— Вот этот подходит идеально, — Амира остановила свой палец на странице с заголовком: «Вопрос четырех свечей».

Мы все невольно склонились ниже над раскрытым фолиантом, вглядываясь в ровные строчки текста. Здесь почерк был на удивление четким и понятным, словно его писал наш современник.

— Читай вслух, — потребовала Элис шепотом.

Амира сделала глубокий вдох и начала читать медленно, веско, и ее голос приобрел странную, непривычную певучесть:

— «Когда четверо близких душ желают приоткрыть завесу тайны над тем, что скрыто в грядущем... пусть сядут они кругом на землю, и пусть каждому из них будет дарован свой собственный огонь. Меж ними же надлежит положить чистое зеркало или поставить чашу, наполненную темной, стоячей водой...»

— Налить воду в чашу, это гораздо проще и быстрее, чем тащить сюда тяжелое зеркало, — негромко заметила Лизи, указывая на мой туалетный столик.

Я поднялась, подошла к изящному столику и взяла оттуда глубокую фарфоровую чашу, украшенную блеклым цветочным узором.

— Такая подойдет?

— Думаю, вполне, — кивнула Амира.

Мы налили в чашу чистую холодную воду из хрустального графина, стоявшего у кровати, и аккуратно водрузили ее в самый центр нашего круга, прямо между четырьмя свечами.

Амира вновь опустила взгляд на древние строки и продолжила чтение:

— «Каждый из присутствующих должен по очереди назвать свое полное имя и задать один-единственный вопрос, волнующий его душу. Помните: первый огонь всегда отвечает за чистую истину, второй — за сокровенное желание, третий — за тайный страх, а четвертый... четвертый огонь держит ответ за то, что никогда не должно быть названо вслух среди живых».

Элис с интересом посмотрела на четыре ярко горящие свечи вокруг нас:

— И какая же из них за что отвечает, интересно знать?

Амира перевернула страницу, всматриваясь в текст:

— Здесь об этом ничего не сказано. Инструкция умалчивает.

— Великолепно, просто потрясающая точность, — фыркнула Элис. — Впрочем, как и всегда в подобных сомнительных источниках.

— Выбирайте свою свечу интуитивно, по зову сердца, — предложила Амира, закрывая часть текста ладонью.

Мы распределили свечи совершенно произвольно, без лишних споров. Мне досталась та, что стояла ближе всего к мокрому от снега окну. Ее пламя горело удивительно ровно, высоко и ярко, не поддаваясь легким колебаниям воздуха.

— Ну и кто же из нас отважится стать первой жертвой магии? — робко спросила Лизи, переводя взгляд с одной подруги на другую.

— Кристин, разумеется! Кто же еще? — Элис победоносно указала на меня пальцем.

— И почему же опять я? — я притворно возмутилась, хотя внутри все сжималось от глухого протеста.

— Потому что ты у нас — без пяти минут замужняя дама, виновница этого торжества и наша прекрасная невеста! — заявила Элис с видом полной правоты.

— Похоже, это клеймо невесты теперь способно служить универсальным оправданием для любых ваших безумных капризов, — я вздохнула, придвигаясь ближе к фарфоровой чаше.

Элис нетерпеливо подтолкнула сосуд с водой еще ближе ко мне:

— Давай, Крис, не тяни время! Спрашивай!

Я опустила взгляд на темную водную гладь. В ней с поразительной, зеркальной четкостью отражались четыре дрожащих золотистых огонька наших свечей, окруженные непроглядной тьмой спальни.

— И о чем же мне спрашивать эту воду? — тихо поинтересовалась я, чувствуя себя невероятно глупо и неловко под их пристальными, выжидающими взглядами.

— Спроси о том, суждено ли тебе познать в этой жизни истинную, всепоглощающую любовь, — мечтательно предложила Элис.

— Нет, это слишком банально и глупо, — отмахнулась я.

— Тогда спроси о том, сколько у вас с Тристаном родится прекрасных детей, — хихикнула Лизи.

— Опять мимо. Мне до этого нет никакого дела.

— Ну тогда хотя бы поинтересуйся, насколько твой будущий супруг хорош в постели и умеет ли он... — начала было Элис со своей обычной эгоистичной беспардонностью.

— Элис! — хором прикрикнули мы на нее, и комната огласилась дружным, искренним смехом, который разом развеял скопившуюся тяжесть.

— Ну хорошо, хорошо, святоши! — Элис примирительно подняла руки вверх. — Тогда спроси у нее самую простую и очевидную вещь: выйдешь ли ты вообще когда-нибудь замуж за этого высокомерного Тристана Уитмора? Ведь до венчания осталось меньше двух суток, пути назад вроде бы нет, но вдруг...

Я мгновенно перестала смеяться. Улыбка сползла с моего лица, уступив место странному, давящему оцепенению. До свадьбы действительно оставалось меньше двух суток. Глупое, нелепое гадание. Глупая, пыльная книга из сомнительной лавки. И вопрос, который я собиралась задать — самый глупый изо всех возможных. Но внутри меня, где-то в самых глубоких и темных уголках души, все еще теплилась слабая, безумная надежда на чудо, способное избавить меня от этой участи.

— Я, Кристин Беллроуз, — произнесла я негромко, чувствуя себя круглой дурой, говорящей с куском фарфора. — Ответь мне, вода: суждено ли мне действительно выйти замуж за Тристана Уитмора?

Мы все четыре замерли, затаив дыхание, и уставились на свечи, ожидая хоть какого-то знака. Прошло несколько долгих, томительных секунд. Ничего не произошло. Свечи продолжали гореть все так же тихо и ровно.

Элис разочарованно выдохнула воздух, откидываясь назад:

— Ну и? И это все?

— А чего ты, собственно, ожидала? Что из чаши вылетит крылатый дракон или раздастся громовой голос небес? — я попыталась вернуть беседе ироничный тон, хотя внутри испытала странное, болезненное разочарование.

— Ну хоть бы одна свечка затрещала для приличия или пламя изменило цвет! Где же обещанный перст судьбы?

— Видимо, все потусторонние духи сейчас дико заняты более важными государственными делами и им нет дела до предсвадебных переживаний одной глупой студентки, — улыбнулась я.

Амира вновь уткнулась носом в раскрытую страницу книги, внимательно изучая мелкий рукописный текст:

— Хм, странно... Здесь черным по белому написано, что вопрошающий должен неотрывно, не мигая, смотреть на пламя своей собственной свечи в момент вопроса.

Я послушно перевела взгляд на свою свечу, стоявшую у самого окна. И в этот самый миг ее пламя отчетливо дрогнуло.

Оно неестественно вытянулось вверх, сузившись до размеров тонкой стальной иглы, а затем медленно, плавно наклонилось далеко влево, словно от сильного дуновения ветра, хотя в комнате царил абсолютный штиль. Свеча постояла в таком согнутом положении пару секунд, а затем так же плавно выпрямилась, возвращаясь к своему первоначальному состоянию.

— И что это, по-вашему, должно означать? — тихо спросила я, чувствуя, как по коже вновь побежали колючие мурашки.