Хаос ада. Вне нити

После ужина, буркнув дежурное «спокойной ночи», я поспешно поднялась в свою комнату и заперла дверь на задвижку. Но сон так и не пришел ко мне. Я часами ворочалась под тяжелым одеялом, вглядываясь в темный потолок. Старинные часы на каминной полке мерно, с раздражающим стуком отсчитывали минуты моей угасающей свободы. Ветви замерзшего ясеня скреблись в стекло окна, как когти чудовищ. Я закрывала глаза и видела Тристана, открывала — и натыкалась на призрачные тени от мебели. В памяти всплывал красный фонарь борделя, его холодные пальцы на моем запястье в зимнем саду и та черная вода, рев которой до сих пор отдавался гулом в моих ушах.

— Да чтоб тебя черти забрали, Уитмор, — в сердцах прошептала я, отбрасывая простыни и поднимаясь с постели. Спать было бесполезно.

Накинув поверх тонкой ночной сорочки теплый шерстяной халат, я зажгла свечу и бесшумно выскользнула в темный коридор. Пол под моими босыми ступнями был ледяным, заставляя пальцы ног неметь. Весь дом спал мертвым сном. Дрожащее пламя свечи выхватывало из темноты очертания портретов предков, превращая их лица в жуткие, вытянутые маски. Спальня родителей находилась в самом конце галереи. Зная, что отца сегодня нет дома, я остановилась перед дверью матери. Несколько секунд я сомневалась, борясь с гордостью, но затем тихонько нажала на латунную ручку. Дверь послушно, без скрипа приоткрылась. В комнате царил густой полумрак, лишь бледный свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в портьерах.

— Мам?.. — едва слышно прошептала я.

Рун не ответила, но тихонько вздохнула во сне. Я поставила свечу на туалетный столик, подошла к ее кровати и вдруг почувствовала себя маленькой восьмилетней девчонкой, прибежавшей в родительскую спальню после страшного ночного кошмара в поисках единственного безопасного места во вселенной. Я осторожно приподняла край тяжелого одеяла и скользнула внутрь. Мама завозилась, сонно моргая.

— Крис?.. Что случилось, милая? Тебе плохо?

— Ничего не случилось, мам. Все хорошо.

Она сонно приподнялась на локте, убирая растрепавшиеся волосы со лба.

— Но тебе уже двадцать один год, девочка моя. А ты всё равно приходишь года нет твоего отца дома.

— И что из того? Я все еще твоя дочь.

— Конечно, глупенькая, — Рун слабо, нежно улыбнулась, легла обратно и крепко прижала меня к своему теплому телу, укрывая одеялом по самые плечи.

Я уткнулась лицом в ее шею, вдыхая родной запах лаванды и домашнего мыла, и почувствовала, как слезы облегчения все-таки катятся по моим щекам. Как же мне не хватало этой детской безопасности! Когда-то в детстве любая моя беда — разбитая коленка, гроза или издевки Оливии — решалась именно так: достаточно было забраться под мамино одеяло, и мир вокруг снова становился правильным и понятным. Но теперь этот фокус больше не работал. Слишком много взрослых проблем навалилось на мои плечи.

Несколько минут мы лежали в тишине. Мама медленно, убаюкивающе гладила меня по волосам, согревая своими теплыми ладонями.

— Мам…

— М-м?

— Я не хочу выходить за него, — я закрыла глаза, сдерживая всхлип. — Я его ненавижу.

Рука матери на мгновение замерла в моих волосах, ее дыхание стало прерывистым, тяжелым. А затем она снова продолжила гладить меня, тихо вздохнув в темноту.

— Я знаю, Крис. Знаю, родная моя.

Никаких банальных нотаций о долге перед семьей. Никаких оправданий для отца. Только эти два коротких слова, от которых у меня едва не разорвалось сердце.

— Я терпеть его не могу, мам. От его прикосновений мне становится холодно.

— Я знаю, милая.

— Тогда почему… почему мы должны идти на эту плаху ради карточных долгов бабки? Это несправедливо!

Рун глубоко, судорожно вздохнула, прижимая меня к себе еще сильнее.

— Потому что иногда взрослые совершают чудовищные, непоправимые ошибки, Крис… А расплачиваться за них приходится тем, кто этих ошибок не совершал. Это самый жестокий закон нашего мира. Но я поговорю с твоим отцом еще раз, когда он вернется завтра вечером. Я умолю его расторгнуть эту сделку. Возможно, мы найдем другой способ рассчитаться с кредиторами.

На долю секунды в моей груди вспыхнула яркая, спасительная надежда — та самая глупая детская вера в то, что мама сейчас придет и все исправит. Но я тут же хладнокровно погасила ее.

— Нет, мам. Не надо. Не проси его.

— Но ты же сама только что сказала…

— Я знаю, что сказала, — я прижалась щекой к ее плечу, слушая ровное биение ее сердца. — Я безумно хочу попросить тебя об этом. Хочу, чтобы ты утром закрылась с папой в кабинете и заставила его отменить эту свадьбу. Но я ведь не слепая, мама. Я вижу горы векселей на его столе. Если наше положение действительно такое катастрофическое… что будет с вами? С этим домом? С нашими слугами, с тобой? Вас же выбросят на мороз.

— Это не должно быть твоей заботой, Кристин! Ты не обязана спасать нас ценой собственной жизни и свободы!

— Я не умираю, мам. Это просто брак.

— Иногда, девочка моя, есть вещи, которые не убивают твое тело, но все равно безжалостно отнимают у тебя душу, оставляя лишь пустую оболочку, — тихо произнесла Рун, и ее голос дрогнул от сдерживаемых слез. В полумраке спальни ее лицо казалось непривычно суровым, трагичным. — Ты тоже проклинала Тристана вчера.

— Проклинала. И буду проклинать до конца своих дней, — я прикусила губу. — Почему ты вчера промолчала, когда бабушка лила яд?

— Я не молчала, Крис. Мы с твоим отцом крупно поссорились вчера в кабинете из-за этого контракта.

Я удивленно приподнялась на локте, заглядывая в ее лицо. За всю свою жизнь я почти никогда не видела родителей спорящими — отец всегда боготворил свою жену.

— Вы? Поссорились? Из-за меня?

— Не из-за тебя, родная. Из-за безвыходности этой проклятой ситуации, в которую нас загнала Амелия, — Рун грустно улыбнулась. — Но твой отец… он загнан в угол.

Я снова легла на подушку, слушая завывание ветра за окном. Тишина вернулась в спальню. Немного помолчав, я спросила о том, что мучило меня с самого детства.

— Мам… почему Амелия вообще начала играть четыре года назад? И… почему она так сильно ненавидит меня? — Тело матери под одеялом мгновенно, судорожно напряглось. Я отчетливо почувствовала, как сбилось ее дыхание, став частым и поверхностным. Я снова приподнялась на локте, всматриваясь в ее бледное лицо. — Мам?

— Не знаю, Кристин… Скука, наверное, — слишком быстро, излишне торопливо ответила она, пряча глаза. — Пожилым людям часто нечем занять себя на склоне лет.

— Амелия никогда не скучает, мам. Если ей нечего делать, она с величайшим удовольствием мучает меня своими придирками.

— Кристин, не говори так о старших…

— Но это ведь чистая правда! Почему с Оливией она всегда ласкова, прощает ей любые капризы и бывший развод? А меня она словно презирает самим фактом моего существования. Каждое мое достижение, каждая оценка в университете вызывает у нее лишь раздражение. Иногда… — я запнулась, чувствуя, как липкий холод страха вновь сжимает горло. — Иногда мне кажется, будто я ей вообще не родная внучка.

Рун буквально окаменела под одеялом, застыв как ледяная скульптура. В полумраке я увидела, как ее серые глаза панически расширились. Она резко села на кровати, и тяжелая коса выскользнула из-под ее плеча, упав на грудь. Дрожащими руками она поспешно убрала прядь волос за ухо, ее голос прозвучал излишне строго, неестественно громко.

— Что за чудовищные, нелепые глупости ты говоришь, Кристин?! Как у тебя вообще повернулся язык произнести такое?!

Я растерянно моргнула, напуганная ее резкой реакцией.

— Мам… почему ты так сердишься? Я просто спросила…

— Я вовсе не сержусь! Тебе показалось! — Рун шумно выдохнула, ее плечи мелко подрагивали. Она схватила меня за плечи своей горячей, влажной рукой и силой заставила лечь обратно под одеяло. — Уже глубокая ночь, Кристин. Тебе нужно спать перед занятиями. У твоей бабушки просто чрезвычайно тяжелый, деспотичный характер. Она всегда была несправедливой в своих симпатиях и требовала слишком многого от младших. Это неприятно, но люди не обязаны одинаково любить всех членов семьи. Не ищи великую тайну там, где ее никогда не существовало. Спи.

Я внимательно, сквозь пелену слез смотрела на ее профиль в темноте. Она уклонялась от ответа. Впервые в жизни моя добрая, честная мать так откровенно лгала мне, и эта ложь была осязаемой, тяжелой.

— Я и не искала тайну, мам, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия. — Я просто хотела понять, почему она меня не любит.

— И я тебе ответила, Кристин. Спи, — Рун потянулась к туалетному столику и задула пламя свечи, погружая спальню в абсолютную тьму.

Через несколько секунд ее горячая ладонь снова легла на мои волосы, медленно, успокаивающе перебирая черные пряди, как в далеком детстве. Мои мысли постепенно начали путаться от дикого истощения: Тристан, пекарня, мокрый снег, испуганное лицо матери, долги… Все это смешивалось в один сплошной, лихорадочный кошмар. В глубине особняка напольные часы глухо пробили полночь. Завтра… завтра будет мой последний день прежней жизни. Последний день в университете под фамилией Беллроуз. Последняя смена у печей миссис Хейз перед тем, как моя жизнь превратится в сделку. Я придвинулась ближе к матери, и она даже во сне крепче прижала меня к себе, согревая своим теплом. Через несколько минут мое дыхание выровнялось, и я заснула.

Рун спать не могла.

Еще очень долго после того, как я затихла, она лежала с открытыми глазами, всматриваясь в непроглядную тьму над моей головой. Ее пальцы продолжали медленно, механически перебирать мои смоляно-черные локоны, но ее мысли были бесконечно далеко от этой спальни и зимнего Чикаго. Она закрыла глаза, и перед ее мысленным взором с пугающей четкостью вспыхнуло то страшное воспоминание, которое она упрямо хоронила в своей душе много лет. Холод. Тот в лютой зимней ночи, когда на пороге их дома был найден завернутый в мокрые тряпки…

Рун испуганно открыла глаза, прогоняя этот призрак. Нет, только не сейчас. Только не накануне венчания. Она повернула голову к спящей дочери и нежно поцеловала меня в макушку, вдыхая мой запах.

— Спи, моя девочка… Просто спи. И пусть боги пощадят твою душу.

За окном выл яростный зимний ветер. Тяжелый снег с глухими ударами бился в стекла окон, заметая последние следы на дорожках замерзшего сада Беллроузов.

Глава 4.

Я лежала в собственной постели, не шевелясь и уставившись в потолок, едва различимый в густом, похожем на разбавленную тушь предрассветном сумраке. В спальне всё казалось привычным, застывшим в своей вековой неподвижности: тяжелые бархатные шторы, собранные глубокими складками по краям высокого окна, изящный туалетный столик с мутным овалом зеркала, кресло с небрежно брошенным на спинку шерстяным халатом и темный, угрожающий прямоугольник приоткрытой двери напротив кровати. Часы на каминной полке, вырезанные из черного мрамора, мерно и глухо отсчитывали секунды, их маятник раскачивался с тяжелым, металлическим вздохом, и какое-то время я просто прислушивалась к этому ритму, совершенно не понимая, какая сила вырвала меня из объятий сна. В доме царила глубокая ночная тишина — та особенная, многослойная тишина старинного спящего особняка, в которой чуткое ухо всегда способно различить едва уловимые, почти призрачные звуки: легкое поскрипывание рассыхающегося дуба в половицах, далекий, жалобный вздох ветра в печных трубах, сухое потрескивание остывающего в камине угля. Но постепенно меня охватило странное, липкое беспокойство, заставившее волоски на затылке подняться: в этой тишине исчезли все посторонние шорохи, словно мир за пределами комнаты внезапно перестал существовать, растворившись в небытии, и остался лишь этот монотонный, давящий стук механизма. Тик. Тик. Тик. Попытавшись заглушить нарастающую тревогу, я медленно перевернулась на бок, натягивая плотное стеганое одеяло до самого подбородка и крепко зажмуривая глаза в тщетной надежде вернуть ускользающее сонное забытье, как вдруг меня пронзило леденящее осознание: я совершенно не слышу собственного дыхания, словно грудная клетка окаменела, а воздух в легких превратился в неподвижный монолит.

Я открыла глаза. Часы остановились. Их тонкая, похожая на лапку насекомого секундная стрелка застыла ровно между двумя делениями, замерев в неестественном, мертвом напряжении. И тогда в комнату хлынул холод. Это не было постепенное остывание воздуха, какое случается суровой зимней ночью, когда угли в камине окончательно гаснут и мороз медленно прокрадывается сквозь щели оконных рам. Ледяной фронт обрушился мгновенно, словно надо мной разверзся ледник, и первый же судорожный вдох обжег гортань и легкие невыносимой, колющей болью. Я резко села на постели, судорожно прижимая тяжелое одеяло к груди, и из моих приоткрытых губ вырвалось густое, белое облако пара, тут же растаявшее в полумраке. На моих глазах оконное стекло начало стремительно покрываться плотным слоем инея: молочно-белые, колючие узоры с тихим, сухим треском поползли от деревянных краев рамы к середине, переплетаясь и разрастаясь с пугающей скоростью. В этих морозных рисунках не было привычной природной красоты — они походили на длинные, костлявые, голодные пальцы, тянущиеся из темноты улицы внутрь моего убежища. Страх, скользкий и парализующий, сдавил горло железными тисками, лишая возможности мыслить здраво, и я, едва преодолевая сопротивление онемевших связок, позвала:

— Мам? — Голос прозвучал пугающе глухо, словно его тут же поглотила ватная, безвоздушная пустота, не позволив звуку распространиться дальше подушек.

Дом не ответил.

Пытаясь спастись от нарастающего оцепенения, я рывком отбросила одеяло и опустила босые ноги на пол, надеясь нащупать мягкий ворс ковра. И сразу же с тихим вскриком отдернула их назад, поджав колени к груди.

Под моими ступнями была вода. Черная, густая, маслянистая. Она ровным, зеркальным слоем покрывала весь паркет, поднимаясь над плинтусами, и едва заметно, лениво колыхалась, хотя в запертой комнате не было ни малейшего сквозняка. Я завороженно смотрела на это темное зеркало, в котором не отражалось ничего, кроме блеклого предрассветного неба, как вдруг у самого края кровати по воде прошла медленная, отчетливая рябь, словно под ее непроницаемой толщей беззвучно шевельнулось нечто живое и голодное. Сердце с силой ударило в ребра, отозвавшись болезненным стуком в висках, а во рту стало невыносимо сухо, будто я наглоталась пыли. Я зажмурилась, шепча пересохшими губами.

— Нет, этого не может быть, это просто морок... — Но когда я снова открыла глаза, рябь исчезла, уступив место мертвой зыби, а через секунду из глубокой темноты за полуоткрытой дверью донесся звук.

Один тяжелый, влажный шаг.

Пауза, длившаяся вечность. Затем еще один. Это были шаги существа, которое никуда не торопилось, уверенное в своей абсолютной, неоспоримой власти над пространством и временем. Кто-то медленно шел по коридору, и с каждым его приближением температура в спальне стремительно падала, заставляя мои зубы выбивать мелкую, позорную дробь, а кожу покрываться болезненными пупырышками. Я смотрела на дверной проем, не в силах шевельнуть ни единым мускулом; липкий, парализующий ужас сковал позвоночник, превратив тело в холодный гипс. Попытка закричать снова не увенчалась успехом — горло выдавило лишь сиплый, свистящий выдох. Шаги смолкли прямо у порога, и тяжелая латунная ручка двери начала медленно, с едва слышным масляным скрежетом поворачиваться вниз. Дверь отворилась.

Но за ней не оказалось привычного коридора с портретами предков и пыльными ковровыми дорожками.

Там простирался древний, первобытный лес. Исполинские, черные стволы деревьев уходили в такую невообразимую высь, что их кроны полностью терялись в беспросветной черной бездне вместо неба. Между этими колоссами клубился густой, пепельно-серый туман, пахнущий тяжелой речной тиной, мокрой гниющей землей и резким, бьющим в нос озоном, какой бывает после разрушительной грозы. Земля между деревьями была сплошь покрыта влажными, скользкими корнями, которые извивались под туманом, напоминая шевелящиеся тела змей. Из этой непроглядной чащи доносился ровный, утробный шум бурлящей воды, и этот звук отозвался в моей памяти резкой, болезненной вспышкой: зимний сад нашего поместья, ледяные пальцы Тристана, сжимающие мое запястье, и тот же самый призрачный гул, проникающий под кожу вместе с парализующим холодом.

— Кто здесь? — мой шепот сорвался на испуганный хрип, но чаща отозвалась неожиданно знакомым, глубоким бархатным голосом, в котором сквозила холодная, торжествующая насмешка:

— Ты слишком долго заставляла меня ждать, Кристин.

Этот голос принадлежал человеку, за которого я должна была выйти замуж всего через двое суток, но прежде чем я успела выкрикнуть его имя, окружающая реальность окончательно разорвалась на куски.

Пространство спальни схлопнулось, растворившись в ледяной мгле.

Я обнаружила себя стоящей босиком посреди этого жуткого леса.

Холодная, вязкая грязь, смешанная с гниющей хвоей, медленно просачивалась сквозь пальцы моих ног, тонкая батистовая ночная сорочка мгновенно промокла от тумана и липла к телу, не защищая от пронизывающего ветра. Деревья вокруг казались полуживыми: их узловатые стволы причудливо изгибались, напоминая корчащиеся в агонии человеческие фигуры, застывшие в немом крике. В воздухе стоял удушливый, приторно-сладковатый запах тления, смешанный с ароматом застоявшейся болотной воды, и я в панике попятилась назад, но тут же услышала за спиной тяжелый, влажный плеск. Черная вода была теперь повсюду, она поднималась из-под земли, затапливая корни. И посреди этой водной глади стоял мужчина.

Он был неестественно, пугающе высок. Его длинные, глухие одежды угольно-черного цвета уходили прямо под темную поверхность воды, не оставляя ряби, а из густых, растрепанных волос поднимались два массивных, шероховатых рога, изгибавшихся назад и вверх, подобно короне какого-то подземного владыки. Кожа существа была бледной, отливающей мертвенным серым глянцем, а черты лица обладали безупречной, но хищной и застывшей красотой: слишком острые скулы, безжизненные тонкие губы и глубокие, темные глазницы, в глубине которых, вместо зрачков, медленно вращались тусклые, синеватые огоньки. Я никогда не видела этого лица прежде, оно было чуждым и пугающим, но голос, сорвавшийся с его неподвижных губ, заставил мое сердце замереть от ужаса:

— Кристин.

Этот шепот был голосом Тристана Уитмора, моего нареченного.

— Нет... этого не может быть... — я попыталась сделать еще один шаг назад, но ноги словно вросли в топкую грязь, а существо медленно, хищно улыбнулось, обнажая слишком ровные, белые зубы.

— Наконец-то ты пришла туда, где тебе самое место, — произнес он, и за его широкими плечами в сером тумане внезапно возникло движение.

Там, далеко на противоположном берегу, едва различимый сквозь пелену испарений, стоял второй мужчина. Его очертания двоились и расплывались, словно я смотрела на него сквозь залитое сильным дождем стекло; я могла разобрать лишь высокий рост, невероятно широкие плечи и длинные, колеблющиеся волосы, цвет которых менялся каждую секунду — то они казались чернее воронова крыла, то в них вспыхивали багровые, яростные искры, напоминающие отсветы лесного пожара. Стоило мне попытаться сфокусировать взгляд на его лице, как в глазах начинала бурлить невыносимая резь, а в ушах поднимался звон.

— Кто это? — прошептала я, чувствуя, как липкий пот страха катится между лопаток.

Рогатый мужчина мгновенно перестал улыбаться, его лицо превратилось в каменную маску, а весь лес вокруг нас словно замер, прислушиваясь к нашему дыханию.

— Не смей смотреть на него, — его голос стал сухим, резким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Он ничто. Ты принадлежишь мне.

Но любопытство, смешанное с отчаянием, оказалось сильнее страха, и я вновь устремила взгляд на дальний берег, где незнакомец медленно поднял голову, словно почувствовав мой мысленный призыв, и в этот момент пространство между нами сократилось до нуля.

Рогатый оказался рядом со мной в то же мгновение. Я даже не успела заметить его движения — он просто возник из тумана, и его длинные, ледяные пальцы с силой сомкнулись на моем запястье. Этот холод был неописуем.

Я закричала, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Это было то самое прикосновение, которое я испытала в зимнем саду, когда Тристан впервые коснулся моей руки, но теперь ледяная игла не остановилась на предплечье — она ядовитой змеей скользнула к плечу, проникла под ребра, сжала мое испуганное сердце в кулак и заставила онеметь весь позвоночник. Воздух окончательно покинул мои легкие, а существо склонилось к моему лицу, обдавая меня запахом речного ила и затухающего костра:

— Ты моя, Кристин, и никто не изменит этого.

В этот миг туман за его спиной буквально взорвался яростным движением.

Второй мужчина стремительно шел к нам прямо по черной воде, и под его шагами водная гладь не просто колебалась — она закипала яростными белыми бурунами, испуская густые клубы горячего пара. Впервые на лице рогатого чудовища проступило нечто, похожее на парализующий, дикий страх: его пальцы сжали мое запястье с такой силой, что я услышала хруст собственных суставов.

— Назад! — закричал он, но его крик захлебнулся, когда из тумана донесся низкий, рокочущий голос незнакомца, от которого задрожали вековые деревья. Слов я не могла разобрать, но они звучали как древнее заклятие, лишающее сил.

— Она никогда не будет твоей! — яростно взревел тот, кто носил голос Тристана, и в этот момент второй мужчина поднял руку, окутанную багровым сиянием.

И весь призрачный мир с грохотом разорвался. Черная вода взметнулась исполинской, стометровой стеной, закрывая собой небо, стволы деревьев с жутким треском начали сгибаться и ломаться, словно соломинки под ударами невидимого урагана. Откуда-то из неизмеримых глубин под водой раздался чудовищный, вибрирующий рев, принадлежащий существу настолько огромному, что его существование казалось невозможным, и в следующее мгновение прямо под моими ногами, в темной бездне, открылся колоссальный, бледный глаз без зрачка, уставившийся прямо на меня с леденящим душу любопытством.

Я в ужасе дернулась, пытаясь высвободить руку из смертельной хватки рогатого, но его пальцы казались вылитыми из стали.

— Проснись же! — донесся до меня чей-то далекий, испуганный крик, пробившийся сквозь грохот урагана. Я не понимала, кому принадлежит этот голос. — Кристин, очнись!

Рогатый мужчина резко обернулся, его лицо исказилось от бессильной злобы, когда багровый силуэт второго незнакомца оказался в шаге от нас.

— Не смей касаться ее грязными руками, — отчетливо произнес этот новый, незнакомый, но странно манящий голос, и в его интонациях сквозила такая непреклонная сила, что лед в моей груди начал таять.

— Крис! —Мир вокруг меня бешено завертелся, увлекая в темную воронку. — Кристин!

Меня кто-то грубо, сильно встряхнул за плечи. Я закричала, срывая голос, и резко вскинула голову, едва не столкнувшись лбом с перепуганным лицом Элис, которая склонилась надо мной со сдвинутыми к переносице бровями.

Несколько долгих, мучительных секунд я вообще не могла сообразить, где нахожусь, испуганно озираясь по сторонам и тяжело, прерывисто дыша. Вокруг меня был яркий дневной свет, золотистыми полосами прорезавший пыльный воздух, приглушенный гул студенческих голосов за дверью и спасительное тепло, исходившее от чугунных радиаторов отопления. Вместо сырого, гнилого леса передо мной высилась привычная дубовая кафедра лекционного зала, заваленная тяжелыми фолиантами по истории права и исписанными тетрадями, а вместо кошмарных существ на меня испуганно смотрели три близких лица моих подруг.

Элис все еще крепко сжимала мои плечи своими тонкими пальцами, на ее хорошеньком личике застыло выражение крайней тревоги, Лизи сидела напротив, прижав ладони к бледным щекам и широко распахнув свои серые глаза, а Амира наблюдала за мной со своим обычным, проницательным и слегка отстраненным прищуром, словно пыталась заглянуть мне прямо под черепную коробку.

— Господи Иисусе, Крис, — шумно выдохнула Элис, наконец отпуская меня и без сил откидываясь на спинку жесткого деревянного стула, отчего ее светлые локоны затрепетали. — Ты нас просто до полусмерти напугала. Я уж думала, у тебя апоплексический удар случился.