Хаос ада. Вне нити

Долгожданный звонок, возвестивший окончание лекции, прозвучал для меня как спасение из пыточной камеры. Аудитория мгновенно взорвалась шумом: захлопали тяжелые крышки парт, заскрипели стулья, по залу поплыл гул голосов. Я торопливо сгребла свои тетради в сумку, стремясь уйти как можно скорее.

— Ну уж нет, подруга, ты никуда от нас не сбежишь, — Элис мертвой хваткой вцепилась в мой локоть, преграждая путь.

— Мне нужно идти, девочки. Правда.

— У тебя на лице написана такая трагедия, Крис, что там можно прочесть целый готический роман, — Амира подошла к нам, небрежно застегивая воротник своего шерстяного пальто. В ее глазах сквозило то самое цепкое, въедливое внимание, от которого мне всегда становилось не по себе. — Причем финал у этого романа явно кровавый.

— Дайте ей хотя бы выйти на воздух, — вмешалась Лизи, поправляя свои безупречные светлые локоны. — Или вы хотите устроить допрос прямо под носом у Харрингтона? Он с радостью поучаствует.

Я вымученно улыбнулась. Из нашей четверки Лизи всегда казалась образцом благовоспитанности — идеальная осанка, тихий голос, безупречные манеры. Моя бабка Амелия наверняка прослезилась бы от умиления при виде этой мисс Элизабет. Но только мы знали, что стоило дверям закрыться, как Лизи первой предлагала залезть ночью на крышу университета с бутылкой отцовского портвейна и могла выдать такое крепкое словцо, от которого даже Амира уважительно присвистывала. Элис была прямой противоположностью — рыжая, зеленоглазая бунтарка с ямочками на щеках, которая умудрялась находить повод для смеха даже на похоронах. А Амира… Амира была скрытной, умной и пугающе проницательной. Именно она всегда замечала то, что я так отчаянно пыталась закопать поглубже.

— Пойдемте в буфет, — Амира накинула свою теплую руку мне на плечи, увлекая к выходу. — И ты выложишь нам все как на духу, Кристин.

— Я не хочу…

— Если ты нам не расскажешь сама, — радостно защебетала Элис, шагая рядом, — я начну строить свои безумные теории. Например, что ты тайно обручилась с цыганским бароном.

— Я уже близка к этому, — горько усмехнулась я, когда мы вышли в оживленный, гулкий коридор. Холодный воздух с лестницы обдал наши лица. Я продержалась ровно до первого пролета: — Я выхожу замуж, девочки. Через два дня.

Лизи остановилась так резко, что идущий следом студент едва не снес ее с ног, проворчав что-то невнятное. Элис ошарашенно захлопала ресницами, а Амира медленно, с тяжелым вздохом убрала руку с моего плеча, и в ее глазах промелькнула странная, нервная тень.

— Что ты сейчас сказала, Крис? — тихо спросила она.

— Через два дня состоится моя свадьба, — повторила я, чувствуя, как горло снова сжимает ледяной спазм.

— Мы услышали слова, — Амира нахмурилась, ее пальцы судорожно сжали ремень сумки. — Но я пытаюсь осознать, почему эта дичь вдруг имеет отношение к тебе.

— Пойдемте вниз, — Лизи ухватила меня за вторую руку, увлекая в полуподвальное помещение студенческого буфета, где пахло дешевым чаем, влажным камнем и жареными каштанами. Мы заняли самый дальний, погруженный в тень столик у запотевшего окна. Лизи не позволила мне даже стянуть шерстяные перчатки. — Кто он, Кристин? Отвечай немедленно.

Я посмотрела на их бледные, полные тревоги лица и выдохнула это имя, как грязное проклятие.

— Тристан Уитмор.

В буфете на секунду воцарилась гробовая, леденящая тишина.

— О боги… — выдохнула Элис, прикрывая рот ладонью.

— Тот самый Уитмор? — Лизи нахмурилась, в ее глазах отразился неподдельный испуг. — Владелец лесопилок и железных дорог?

— Нет, Элис, другой. Лысый, нищий и парализованный старик, — я ядовито усмехнулась, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Да, тот самый.

— Но он же… он же неприлично, просто дьявольски красив, Крис! — Элис уставилась на меня так, словно я объявила о помолвке с принцем уэльским. — Половина женщин Чикаго продали бы душу дьяволу за один его взгляд!

Я глухо застонала, утыкаясь лицом в ладони, пахнущие ягодным мылом.

— Если эта половина так жаждет его, пусть забирают. Я уступлю его без боя.

— Дайте ей договорить! — оборвала ее Амира, и ее темные глаза внимательно следили за каждым моим микродвижением.

И я рассказала им все. Почти все. О позорных долгах Амелии и ее воровстве я промолчала — семейная грязь должна была остаться за закрытыми дверями нашего особняка. Я лишь сухо объяснила, что у отца возникли катастрофические долги, Тристан предложил полностью закрыть векселя Беллроузов в обмен на мою подпись в брачном контракте. Рассказала о вчерашнем кошмарном ужине, о своих условиях раздельных спален и о том, что венчание состоится через сорок восемь часов. Когда я закончила, лица подруг окончательно лишились прежнего веселья.

— Два дня… — тихо протянула Лизи, качая головой. — Это же форменное безумие, Крис. Это рабство.

— Спасибо, Лизи. Хоть у одного человека здесь остался мозг.

— Почему такая спешка? — Амира прищурилась, ее пальцы нервно выстукивали дробь по деревянному столу. — Зачем ему жениться на тебе прямо сейчас, среди зимы?

— Я не знаю, Амира. Вчера я была слишком занята попытками не разрыдаться прямо в тарелку, чтобы вникать в его мотивы.

— Но неужели ты испытываешь к нему настолько сильное отвращение? — осторожно спросила Лизи, заглядывая мне в глаза. — Я видела его на приемах пару раз. Он казался изысканным, обходительным господином…

— Он умеет казаться, Лизи. В этом его главная опасность.

— Он сделал тебе что-то плохое? — Амира подалась вперед, и в ее шепоте прорезалась странная, пугающая дрожь.

Я замолчала, чувствуя, как пальцы на моих ногах занемели от внезапного воспоминания. Перед глазами с пугающей четкостью вспыхнул один весенний вечер в зимнем саду Смитов. Было душно, пахло мокрыми листьями роз, и я вышла на террасу, чтобы сбежать от Тристана. Но через минуту услышала его бесшумные шаги за спиной. Мы обменялись дежурными колкостями, и когда я попыталась пройти мимо него, Уитмор плавно перехватил меня за запястье. Всего лишь за запястье. Без грубости или насилия. Но в ту же секунду меня словно с разбегу швырнули в ледяную полынью. Это не был обычный холод мужской ладони. Это был потусторонний, абсолютный, мертвый Холод, который мгновенно ворвался мне под кожу, пронесся по вене вверх к плечу и сжал мое сердце такой железной хваткой, что у меня потемнело в глазах, а легкие отказались сделать вдох. В ушах раздался оглушительный, тяжелый рев воды, разбивающейся о скалы. А затем все прекратилось. Тристан отпустил меня, его серо-зеленые глаза смотрели на меня со странным, диким прищуром, а сам он хрипло спросил: «Ты слышала это, Кристин?». Я тогда соврала, что мне просто стало дурно от духоты.

— Однажды он прикоснулся к моей руке, — медленно, преодолевая сухость в горле, произнесла я. — И мне стало так невыносимо холодно, словно я схватилась голой ладонью за кусок могильного льда. Холод прошел до самого сердца. Я… я не могла дышать несколько секунд.

Подруги испуганно замолчали.

— И что он сделал? — прошептала Лизи.

— Отпустил. И спросил, слышала ли я воду.

— Воду? — Элис нахмурилась. — Какую воду? В зимнем саду?

— Не знаю, — я отвела глаза, не желая признаваться им, что действительно слышала рев волн.

Пауза затянулась, пока Элис наконец не попыталась разрядить эту зловещую атмосферу своей привычной, глупой улыбкой.

— Ну… может быть, он просто настолько дьявольски хорош собой, Крис, что у тебя от одного его прикосновения кровь просто перестала доходить до конечностей?

Лизи возмущенно шикнула на нее.

— Элис! Заткнись! Это совершенно неуместно!

— Что? Я лишь пытаюсь найти этому научное, физиологическое объяснение! — защищалась та.

Я не выдержала и слабо, сквозь слезы рассмеялась.

— Дура ты, Элис.

— Зато тебе уже лучше, — подмигнула она мне. — Послушай, — Элис придвинулась вплотную, понизив голос до заговорщического шепота. — Я понимаю твою злость. Но согласись: могло быть в сто раз хуже. Тебя выдают за молодого, баснословно богатого мужчину, который выглядит как сошедший с небес падший ангел. В его постели, уверяю тебя, тебе точно не будет так холодно.

Я едва не подавилась своим остывшим чаем, закашлявшись.

— Элис! Господи! О чем ты говоришь в общественном месте?!

Ее рыжие кудряшки затряслись от хохота, а Лизи мгновенно стала пунцовой от смущения, прикрывая лицо ладонями.

— Как тебе не стыдно, Элис! Здесь же люди вокруг!

— Я говорю очень тихо, Лизи! — фыркнула та.

Амира невозмутимо сделала глоток из своей кружки, на ее красивом лице не дрогнул ни один мускул.

— Лично мне кажется, что в словах Элис есть здравое зерно, Кристин.

Я ошалело уставилась на нее.

— И ты туда же, Амира?!

— Я не говорю, что этот брак предел мечтаний, — ровно ответила она, и в ее глазах мелькнула странная, затаенная тоска. — Но если бы мне пришлось оказаться в постели с мужчиной против своей воли, я бы предпочла, чтобы он обладал телом Тристана Уитмора, а не дряблой плотью профессора Харрингтона.

Элис согнулась пополам от гомерического хохота, колотя кулаком по столу, Лизи тихо стонала от стыда, а я лишь покачала головой, чувствуя, как удушливый страх перед Тристаном на мгновение отступает под натиском их искренней, сумасшедшей поддержки.

— Вы просто отвратительны, девочки. Все три.

— Зато мы честны с тобой, Крис, — улыбнулась Амира.

— В любом случае, — я гордо выпрямила спину, утирая остатки слез, — я поставила ему жесткое условие: никакой супружеской постели в его доме не будет. Мы спим в разных крыльях особняка. И он согласился. Так что его красота ему не поможет.

Элис медленно, нехотя перестала смеяться, и ее карие глаза, еще мгновение назад искрившиеся безудержным весельем, округлились от искреннего, глубокого недоумения.

— Совсем? — переспросила она, подавшись вперед над щербатым деревянным столом студенческого буфета.

— Совсем, — отрезала я, упрямо сжимая пальцами глиняную кружку с остывшим чаем.

— Никогда в жизни? — Элис понизила голос до благоговейного шепота.

— Никогда.

— Боги, Кристин… Какая вопиющая, просто преступная расточительность с твоей стороны, — вздохнула рыжеволосая подруга, сокрушенно качая головой. — Упустить такого мужчину.

— Если он тебе так безумно нравится, могу подарить его тебе целиком, вместе с его железными дорогами и лесопилками, — я зло прикусила губу, чувствуя, как внутри снова начинает закипать вспыльчивый, нервный гнев на собственную судьбу. — Хочешь?

Элис нарочито серьезно задумалась, подперев пальцем подбородок.

— Хм… А его неприличное состояние прилагается к этому щедрому подарку?

— Элис! — в очередной раз возмутилась Лизи, и на ее бледных, безупречно гладких щеках выступил пунцовый румянец смущения. — Как тебе не стыдно говорить о подобных вещах в приличном месте!

— А что здесь такого, Лизи? — хохотнула та. — Векселя Беллроузов — штука серьезная, нужно ведь знать, за что наша Крис идет на плаху.

На этот раз я не сдержалась и тихо, искренне рассмеялась. И впервые со вчерашнего вечера, когда отец огласил мне свой приговор в кабинете, этот смех не был истеричным или надрывным. Он принес мимолетное, спасительное тепло в мою грудную клетку, унимая мелкую дрожь в пальцах. Звонок, возвестивший о начале следующей лекции по латыни, застал нас посреди жаркого спора о том, имеет ли благовоспитанная девица моральное право оценивать будущего супруга исключительно по ширине его плеч и хищному развороту скул. Лизи с прискорбием утверждала, что мы окончательно лишились последних крох девичьего стыда, Элис яростно доказывала, что плечи имеют колоссальное значение в браке, Амира требовала предоставить ей научное обоснование этой теории, а я вдруг поймала себя на удивительной, облегчающей мысли: последние десять минут я вообще не думала о Тристане Уитморе.

Последующие часы лекций прошли на удивление легко. Я заставила свой измученный разум сосредоточиться на учебе, цепляясь за латинские термины и прецеденты римского права как за спасительную соломинку. Я записывала каждое слово профессора Харрингтона, усердно скрипя пером по бумаге, и даже удостоилась от этого сурового коршуна короткого, удовлетворенного кивка и сухого: «Вот теперь я снова узнаю прилежную мисс Беллроуз, господа». В обычный день эта похвала заставила бы меня сиять от гордости, но сейчас она лишь вернула мне призрачное ощущение контроля над собственной жизнью. Пока перед моими глазами лежали тяжелые фолианты, пока существовали законы логики, даты и параграфы, мир казался мне чем-то упорядоченным, правильным. Чем-то, в чем еще можно было выжить.

Когда последнее занятие закончилось и студенты начали шумно покидать аудиторию, мы вчетвером задержались у высоких дверей выхода. Холодный сквозняк с лестницы обдал наши лица запахом сырого угля и мокрого сукна.

— Мы увидимся завтра перед занятиями? — спросила Лизи, аккуратно застегивая пуговицы своего безупречного шерстяного пальто.

— Конечно, — я натянула плотные перчатки, чувствуя, как пальцы ног немеют от пробивающегося из окон студеного воздуха.

— Завтра… твой последний день свободы перед венчанием, — тихо, с грустной серьезностью напомнила Элис, и эти слова мгновенно, болезненным ударом под дых вернули меня на землю. К горлу подступила привычная, горькая тошнота.

— Тем более, — я упрямо вскинула подбородок, борясь с подступающими слезами. — Я не собираюсь сидеть дома взаперти под присмотром Амелии и медитировать на свое белое кружевное платье. Я приду в университет.

Амира, пряча половину лица в пушистый меховой воротник, долго и пристально всматривалась в мои глаза.

— В таком случае завтра вечером мы с девочками придем к тебе домой.

— Зачем? — я нахмурилась. — Бабушка устроит грандиозный скандал, если вы нарушите семейный покой накануне свадьбы.

Элис заговорщически просияла, обнажив ямочки на щеках.

— Провожать тебя в последний путь, Крис!

— Какое обнадеживающее напутствие, Элис.

— Я хотела сказать, в счастливую, благообразную семейную жизнь!

— От этого объяснения мне стало только хуже, — я слабо улыбнулась.

Мы обнялись на прощание, согревая друг друга в этом ледяном коридоре, и разошлись.

На улице мороз за время занятий усилился настолько, что от резкого вдоха у меня мгновенно перехватило дыхание, а колючий ветер с озера швырнул в лицо горсть мелкого, жесткого снега. Я плотнее запахнула воротник пальто, втянула голову в плечи и быстрым, скользящим шагом направилась по обледеневшей мостовой в сторону пекарни миссис Хейз. Сегодня я почти не опаздывала. Наш Чикаго перед праздниками бурлил, как закипающий котел, экипажи и конки двигались по проезжей части сплошным, громыхающим потоком, уличные торговцы торопливо укрывали брезентом замерзающие овощи, а у газетного киоска двое мужчин яростно спорили, брызжа слюной на морозе. Я уже собиралась перейти перекресток, когда из темноты за моей спиной раздался глубокий, бархатистый мужской голос, заставивший мое сердце испуганно замереть, а затем бешено заколотиться в самом горле.

— Добрый день, мисс Беллроуз.

Я зажмурилась на секунду, подавляя судорожный вздох парализующего страха. Господи, только не он. Только не сейчас, когда у меня нет сил защищаться. Я медленно обернулась. Тристан Уитмор стоял всего в двух шагах от меня. Он выглядел безупречно и пугающе в своем длинном черном двубортном пальто из дорогого сукна с высоким воротником и темных кожаных перчатках. Крупные хлопья снега медленно оседали на его плечах и темных волосах, но на его бледном лице не отражалось ни малейшего признака холода — словно этот мужчина сам был сотворен из льда.

— Вы меня преследуете, мистер Уитмор? — вместо приветствия выплюнула я, чувствуя, как пальцы рук судорожно сжимают ручки сумки.

— Забавно, Кристин, — его серо-зеленые глаза хищно сузились, и на губах появилась та самая порочная полуулыбка, которую я так ненавидела. — Я как раз собирался задать вам аналогичный вопрос.

— С какой стати? — Он ленивым жестом руки указал на величественное кирпичное здание за моей спиной. Я обернулась и почувствовала, как к щекам приливает жар стыда. Прямо над моей головой красовалась тяжелая медная вывеска: «Центральная контора компании Уитмор». Черт. Черт бы его побрал. — Это… это чистое совпадение, — сухо процедила я, пятясь к перекрестку. — И не смейте так ухмыляться. Будто я специально пришла сюда, чтобы караулить вас у порога.

— А разве вы пришли не за этим, Кристин? — его голос опустился до вкрадчивого полушепота, заставив волоски на моей шее подняться дыбом.

— Нет!

— Жаль. Очень жаль.

— Всего доброго, мистер Уитмор, — я резко развернулась, намереваясь уйти, но Тристан беззвучно, с грацией сытого леопарда пошел рядом со мной, подстраиваясь под мой быстрый шаг. Я тут же остановилась, тяжело дыша на морозе.— Что вы делаете? Прекратите идти за мной!

— Я просто иду по улице города, Кристин.

— Идите в противоположную сторону!

— Но мне необходимо именно в эту.

— Тогда идите медленнее!

— Боюсь замерзнуть без вашей компании, — в его глазах плясали холодные серебряные искры.

Я смерила его ледяным, презрительным взглядом с головы до ног.

— Сомневаюсь, что вы вообще способны чувствовать холод, мистер Уитмор.

Улыбка мгновенно, словно срезанная бритвой, исчезла с его лица. Его черты окаменели, превратившись в бледную, идеальную маску, а серо-зеленый взгляд сделался таким глубоким и мертвым, что у меня перехватило дыхание. Это произошло так стремительно, что я почти решила, будто мне показалось.

— Почему вы так решили? — тихо, без прежней иронии спросил он, и в его интонации мне послышался глухой шум прилива.

Я невольно вспомнила ту весну в зимнем саду. Его пальцы на моем запястье. Тот абсолютный, потусторонний Холод, который едва не остановил мое сердце, и призрачный реверберирующий рев черной воды в ушах.

— Просто предположение, — пробормотала я, отступая на шаг.

Тристан пристально, не мигая, всматривался в мое лицо.

— Вам стоит почаще доверять своим интуитивным предположениям, Кристин. Они у вас пугающе точны.

— А вам стоит прекратить называть меня по имени без моего личного разрешения!

— Через сорок восемь часов, мисс Беллроуз, это имя будет наименьшей из тех вольностей, что я смогу себе позволить, — его губы снова изогнулись в опасной усмешке.

Я резко развернулась к нему всем телом, чувствуя, как дрожат мои ноги от бешенства.

— Мы вчера заключили соглашение за ужином, мистер Уитмор! Вы обещали!

— И я держу свои обещания, Кристин. Раздельные спальни. Никаких прикосновений без вашей воли.

— Тогда прекратите свои грязные намеки!

Тристан неожиданно тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы, и впервые на моей памяти на его бледном лице не отразилось ни привычного цинизма, ни превосходства богатого баловня судьбы. Он выглядел… уставшим. Словно нес на плечах непосильный груз веков.

— Неужели вы действительно считаете меня чудовищем, Кристин? — негромко спросил он, глядя на падающий снег между нами. — Неужели верите, что я пошел на этот брак исключительно ради извращенного удовольствия мучить вас в своем доме?

— Я не знаю ваших мотивов, мистер Уитмор. Но удовольствие от моей беспомощности вы явно получаете в огромном объеме.

— Вы жестоко ошибаетесь, — тихо произнес он, опуская глаза. — Но у меня нет времени переубеждать вас. — Я не нашлась что ответить, чувствуя, как к горлу снова подступает удушливая тошнота от этого непонятного напряжения, и снова зашагала вперед по тротуару. — Кристин, — его негромкий, но властный голос заставил меня замереть на месте в паре шагов от него. Тристан стоял посреди метели, высоко подняв воротник пальто, и его серо-зеленый взгляд был устремлен прямо мне в душу. — Завтра не задерживайтесь на улице после наступления темноты. Умоляю вас. Возвращайтесь в особняк засветло.

Я удивленно нахмурилась, чувствуя, как нервозность ледяной иглой вонзается под ребра.

— Это еще почему?

Он посмотрел куда-то мимо моего уха, в серую пелену метели над площадью, словно видел там нечто гигантское и страшное, скрытое от моих глаз. Я инстинктивно обернулась, но не заметила ничего, кроме спешащих людей, экипажей и кружащего снега.

— Просто сделайте то, о чем я вас прошу, Кристин. Один-единственный раз. Для вашей же безопасности.

Я горько, обреченно рассмеялась, пряча лицо в воротник пальто.

— Прекрасная, просто исчерпывающая причина для послушания.

— Если бы вы знали… — он осекся, его челюсть судорожно сжалась, а пальцы в перчатках вцепились в трость. — Пожалуйста. Сделайте так, как я говорю.

— В таком случае, мистер Уитмор, вам следовало подыскать себе более покорную и послушную невесту среди светских дур Чикаго, — выплюнула я, развернулась и стремительно скрылась в пелене снегопада, не позволив ему ответить. Но даже спустя десять минут быстрого бега я продолжала физически чувствовать его холодный, препарирующий взгляд между своих лопаток.

В пекарне миссис Хейз все шло своим чередом, и эта привычная рутина стала для меня настоящим спасением от безумия внешнего мира. Обжигающий жар огромных печей, сытный запах закваски, звон посуды, ворчание хозяйки на ленивых слуг, медяки в кассе — все это требовало моей ежесекундной концентрации, не оставляя в голове места для страшных мыслей о грядущей свадьбе. Я работала до изнеможения, таская тяжелые противни с готовыми пирогами, и даже умудрилась несколько раз искренне, весело рассмеяться вместе с Мэри. Я снова попыталась стащить спелую ягоду из миски с начинкой, получила тяжелой деревянной ложкой по пальцам от бдительной хозяйки и торжественно объявила на всю пекарню, что однажды подам на миссис Хейз в суд за жестокое обращение с беззащитными подчиненными.

Но слова Тристана упрямо, навязчивым эхом продолжали звучать в моей голове, отравляя редкие минуты покоя: «Завтра не задерживайтесь на улице после темноты. Возвращайтесь домой засветло». Почему именно завтра? Не сегодня, когда метель метет с прежней силой. Не вообще в целях безопасности, а конкретно завтра, накануне нашего венчания. Я пыталась убедить себя, что этот богатый лицемер просто решил поиграть в заботливого и властного покровителя, но испуганное, серое выражение его лица в момент предупреждения не выходило у меня из ухода. Как и та моя случайная фраза: «Сомневаюсь, что вы вообще способны мерзнуть». В ту секунду он выглядел так, словно я случайно озвучила его самую страшную тайну. Глупости. К концу смены я уже искренне злилась на себя за то, что продолжаю копаться в мотивах этого чудовища.

Ужин в нашем особняке оказался во сто крат хуже вчерашнего скандала. Не потому, что за столом бушевали споры — споров как раз не было. В столовой воцарилась гробовая, леденящая тишина, от которой у меня по спине пробегал мороз, а к горлу подступал липкий спазм тошноты. Обычно наши ужины напоминали поле боя: Амелия ядовито придиралась ко мне или к маме, Оливия самовлюбленно щебетала о своих поклонниках, отец хмуро спорил с матерью о расходах, а Рун пыталась примирить всех за столом. Сегодня же все молчали. Отец уехал по срочным делам в банк еще до моего прихода и должен был вернуться только завтра к вечеру. Рун сидела бледная, почти прозрачная в свете свечей, и едва притрагивалась к своей тарелке. Оливия задумчиво, с отсутствующим выражением лица ковыряла вилкой кусок запеченной рыбы. Даже бабка Амелия не сделала мне ни одного замечания по поводу моих растрепанных после пекарни волос.

Я медленно переводила взгляд с одного замкнутого лица на другое, чувствуя, как в груди нарастает физическое, осязаемое ощущение надвигающейся беды. Это было затишье перед настоящей бурей, страшным ураганом, который должен был стереть нашу семью с лица земли. Казалось, весь дом замер в томительном, парализующем ожидании катастрофы. Я посмотрела на темные окна, за которыми бушевала метель, упрямо убеждая себя, что это просто расшатавшиеся перед свадьбой нервы. Вполне естественно считать, что приближается конец света, когда тебя через два дня выдают замуж за монстра.