Хаос ада. Вне нити

Рейнар сидел за столом, подперев голову руками. Услышав скрип двери, он медленно поднял свое осунувшееся, бледное лицо.

— Наконец-то ты пришла, Крис.

Я заставила себя улыбнуться, преодолевая сухость во рту и сильное сердцебиение, колотившееся в самой груди.

— Мне доложили, что меня разыскивает самый занятой и грозный человек во всем Чикаго.

— Садись, — его голос прозвучал непривычно глухо, сухо, лишенный прежней теплоты.

Я проигнорировала предложенное кресло, обошла широкий стол и ласково обняла его со спины за плечи, утыкаясь носом в его жесткие темные волосы с проступившей сединой.

— Сначала ты меня поздравишь, папа. Я сделала это. — Рейнар замер под моими руками, его дыхание на секунду прервалось. — Я сдала экзамен, — я нежно поцеловала его в колючую щеку. — Один из лучших результатов на курсе.

На его лице появилась улыбка, но она была такой же безжизненной, вымученной, как и у матери. Невеселой.

— Я горжусь тобой, Крис. Я всегда знал, что ты справишься.

— Нет, не знал, — я попыталась вернуть беседе игривый тон, хотя пальцы рук уже мелко дрожали от нарастающей паники. — Вчера ты ворчал, что я скоро начну цитировать латынь во сне.

— Это не означало, что я сомневался в твоем уме, — отец взял мою ладонь и коротко, судорожно сжал мои пальцы своей горячей рукой. — Ты у меня умница. Самая лучшая.

Я вернулась на другую сторону стола и медленно опустилась в глубокое кожаное кресло, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от этого зловещего предчувствия. Теперь, при свете настольной лампы, я могла хорошо рассмотреть его. Отец выглядел не просто уставшим — он казался сломленным, постаревшим на десяток лет за одну эту неделю. Под его глазами залегли глубокие темные тени, на лбу прорезалась скорбная складка, а возле правой руки стоял стакан с янтарным виски, к которому он так и не притронулся.

— Что происходит, папа? Расскажи мне.

— Ничего не произошло, Крис. Все в порядке.

— Мама сказала мне то же самое, тем же самым замогильным голосом, — я подалась вперед, упираясь локтями в дубовую столешницу и заглядывая в его уклоняющиеся глаза. — Ты пугаешь меня. Скажи мне правду. Ради всего святого.

За окном пронзительно завыл ветер, швырнув в стекло горсть сухого, колючего снега. Отец медленно поднялся со своего места, сцепил пальцы за спиной и подошел к окну, уставившись в непроглядную тьму заснеженного сада.

— Мне необходимо поговорить с тобой… о твоем будущем, Кристин.

— Моем будущем? Если речь идет об университете или стажировке, то я…

— Речь идет не об учебе, — жестко оборвал он меня, не оборачиваясь. Воздух в кабинете показался мне ледяным. Рейнар глубоко, со свистом вздохнул через нос. — Ты выходишь замуж, Кристин. Брак состоится через неделю.

По моему телу словно прокатилась лавина жидкого азота, сковав легкие и парализуя ноги. Я резко вскочила с кресла, опрокинув его назад, и закричала, не узнавая собственный голос:

— Что?! Ты… ты шутишь?! Этого не может быть! Ты обещал мне! Обещал, что я смогу закончить учебу!

— Выслушай меня, Крис… — отец повернулся ко мне, и на его лице отразилась такая беззащитная, рабская мука, что крик застрял в моем горле. Рейнар никогда не выглядел беспомощным. Он был для меня скалой, защитой от всех штормов, а сейчас передо мной стоял раздавленный, уничтоженный мужчина.

— Ты обещал мне еще два года свободы! — я чувствовала, как горячие слезы обиды катятся по моим щекам, а пальцы судорожно сжимают подол платья. — Я пришла сказать тебе, что сдала сложнейший экзамен, а ты хладнокровно сообщаешь, что я должна бросить все и лечь под незнакомца?!

— Я не говорил, что тебе придется бросить университет, — тихо произнес он, опуская глаза.

— Какая разница?! Ты нарушил свою клятву! Почему?!

— Потому что у нас нет выбора, Кристин, — Рейнар медленно вернулся к столу, упираясь ладонями в документы. — Положение нашей семьи… оно изменилось. Мы банкроты. Мы на грани полного разорения и позора.

Я нервно, истерично рассмеялась, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

— Банкроты? Ты шутишь! У нас сотни акров земли, твои лесопилки, железная дорога, этот особняк, акции! Какое, к черту, разорение?!

— Все это заложено и перезаложено трижды, Кристин. Долги превышают стоимость нашего имущества в несколько раз. Через месяц кредиторы придут описывать этот дом.

И в эту секунду в моей голове со свистом выстроилась логическая цепочка. Я посмотрела на гору долговых векселей на столе, на пустые рамки на стенах, откуда исчезли дорогие картины, на дрожащие руки отца… И перед моим мысленным взором возникло спесивое, холодное лицо старухи, сидевшей в гостиной с чашкой чая.

— Это она, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает бешеная, яростная злость. — Это из-за нее, да? Из-за Амелии?

Отец промолчал, и это трусливое молчание было самым красноречивым подтверждением моей правоты.

Карточная зависимость Амелии Беллроуз началась около четырех лет назад. Поначалу ее богатые подруги собирались на невинные вечера с вистом, проигрывая сущие гроши. Отец лишь добродушно посмеивался, когда мать приносила счета из салонов. Но затем суммы начали расти в геометрической прогрессии. Бабка проигрывала все чаще, влезала в долги к сомнительным личностям под безумные проценты и со слезами на глазах приносила счета сыну, клянясь, что это последний раз. Рейнар сердился, запрещал ей играть, угрожал лишить содержания, но раз за разом безропотно оплачивал ее долги, боясь позора фамилии. А затем из дома начали бесследно исчезать фамильные ценности. Сначала пропало столовое серебро, затем дорогие часы Оливии, а однажды я застала бабку у шкатулки моей матери. Старуха увлеченно прятала в карман тяжелое жемчужное ожерелье, подаренное маме отцом на годовщину. Я тогда впервые в жизни сорвалась на крик, высказав этой воровке все, что о ней думаю. На шум сбежалась вся семья, слуги… Но Амелия с поразительным цинизмом умудрилась выкрутить ситуацию так, что виноватой оказалась я — якобы я шпионю за ней, оскорбляю ее почтенный возраст и устраиваю истерики на пустом месте.

После того скандала я в слезах выбежала из дома, долго бродила по морозным улицам Чикаго, задыхаясь от несправедливости, пока не наткнулась на уютную, пахнущую теплым тестом пекарню миссис Хейз со скромным объявлением на двери. Мне тогда не нужны были деньги. Я просто отчаянно нуждалась в месте, где никто не знал фамилию Беллроуз, где я не была младшей нелюбимой сестрой Оливии и убогой внучкой Амелии. Просто Кристин. И эта маленькая ложь об учебе у подруг стала моим единственным спасением от домашнего ада.

— Почему ты это терпишь, папа? — тихо, сдерживая рыдания, спросила я. — Почему ты продолжаешь покрывать ее грехи ценой нашего будущего?

— Она моя мать, Кристин, — глухо ответил он.

— И поэтому ей позволено пустить нас всех по миру?!

— Кристин, прекрати…

— Нет! Если все настолько плохо, почему расплачиваться своей свободой должна я?! Почему я должна идти на плаху ради ее карточных долгов?! — я резко отвернулась, кусая губы до крови, чтобы не разрыдаться окончательно. И вдруг в моей голове вспыхнула яростная, эгоистичная мысль. — Выдай замуж Оливию!

Рейнар посмотрел на меня с таким диким изумлением, словно я заговорила на латыни.

— Что ты такое несешь, Крис?

— А что здесь такого?! Она старше меня! Она уже была замужем! Если нашему роду так жизненно необходим богатый покровитель, почему все должно решаться за мой счет?! Почему Оливия сидит в гостиной королевой, а меня продают как племенную кобылу?!

Пять лет назад Оливия вышла замуж за богатейшего наследника Чикаго, которого Амелия называла идеальной партией. Брак продержался четыре года. Год назад у нашего крыльца остановился экипаж, из которого вышла Оливия со своими чемоданами, а следом ее разъяренный муж. Его разговор с отцом проходил за закрытыми дверями, но его финальную фразу услышал весь дом: «Я прожил с этой эгоистичной тварью четыре года. Не спрашивайте меня, как я выжил. Я возвращаю эту дрянь вам назад, Рейнар». Я до сих пор удивлялась не тому, почему их брак распался, а тому, как этот несчастный мужчина вообще протянул с Оливией целых четыре года.

— Оливия здесь ни при чем, Кристин, — устало выдохнул отец, опуская плечи. — Дело не в ней.

— Тогда в чем?! Отвечай! — Рейнар молчал, избегая моего взгляда, и я медленно опустила руки, чувствуя, как липкий, парализующий страх сжимает мое горло. — Он… он не хочет Оливию, верно? Мужчина уже выбран. И он потребовал именно меня.

— Да, — тихо признался отец. — Он сделал предложение лично тебе. Через меня.

Внутри меня все вспыхнуло яростным, неуправляемым гневом.

— Как трогательно! Какая изысканная сделка! Может, мне и на свадьбу приходить необязательно, вы просто передадите ему документы на владение моей плотью?!

— Прекрати говорить глупости, Кристин! Никто тебя не продает!

— Правда?! — я упрямо вскинула подбородок, глядя ему прямо в душу. — Тогда скажи мне, что произойдет с нашей семьей, если я сейчас скажу тебе твердое «нет»? — Рейнар промолчал, и я горько, обреченно усмехнулась. — Вот именно. Мы окажемся на улице.

— Этот человек готов полностью закрыть все наши долги, Кристин, — быстро заговорил отец, пытаясь убедить то ли меня, то ли себя самого. — Он выкупит лесопилки, сохранит этот дом, наши земли. Твоя мать ни в чем не будет нуждаться до конца своих дней. Ни ты, ни Оливия. Я смогу рассчитаться со всеми людьми, которых разорила моя мать. Он спасет нас от позора.

— В обмен на мою жизнь.

— В обмен на законный брак.

— Для меня это одно и то же, папа, — я зло смахнула слезы с щек, злясь на собственную слабость. — Кто он? Как зовут моего покупателя? Ты расписал его как святого спасителя, а теперь назови мне его имя.

Рейнар подошел к окну. За стеклом продолжал валить тяжелый, хлопьевидный снег, кружась в желтом свете уличного фонаря и бесследно исчезая в темной бездне замерзшего сада. Отец сделал глубокий, прерывистый вдох.

— Его зовут Тристан Уитмор, Кристин.

Я застыла на месте, чувствуя, как земля уходит из-под моих ног, а сердце испуганно пропускает удар. Тристан Уитмор. Мой кошмар наконец обрел свое земное имя.

Глава 2.

Имя прозвучало в застывшей, душной тишине кабинета почти буднично, сухо, но мне показалось, словно отец одним резким движением распахнул тяжелую оконную раму и швырнул мне в лицо всю ледяную, колючую метель декабрьского вечера. Несколько бесконечных, мучительных секунд я продолжала стоять напротив его массивного дубового стола, не сводя с него широко распахнутых, безумных глаз и почему-то отчаянно, до боли в висках ожидая, что сейчас его суровое лицо дрогнет, он устало рассменется, покачает головой и признается, что это была лишь крайне неудачная, глупая попытка проучить меня за опоздание. Но ничего подобного не произошло. Рейнар смотрел на меня тяжело, исподлобья, и в его серых глазах застыло такое рабское, унизительное чувство вины, от которого у меня внутри все перевернулось, а к горлу подступила горячая, удушливая тошнота. Огонь в камине за его спиной продолжал спокойно, равнодушно потрескивать, пожирая сосновые поленья и бросая багровые, похожие на капли свежей крови отсветы на полированную кожу кресел, словно ему не было никакого дела до того, что мой привычный, безопасный мир только что со свистом рухнул в бездну.

— Что?.. — этот хриплый, безжизненный шепот с трудом вырвался из моего спазмированного горла. Во рту мгновенно стало сухо и горько, как от золы.

— Ты прекрасно меня расслышала, Крис, — отец опустил голову, его пальцы судорожно сжали стопку неоплаченных векселей, лежащую на столе.

— Нет, — я нервно, почти истерично усмехнулась, пятясь назад и качая головой. — Нет, папа, должно быть, в моих ушах до сих пор звенит уличный мороз, потому что мне послышалось… мне почудилось, будто ты произнес «Тристан Уитмор».

Рейнар медленно, со стоном провел своей широкой, огрубевшей ладонью по бледному лицу, стирая капли холодного пота со лба, и его голос прозвучал как смертный приговор.

— Именно это имя я и назвал.

Я уставилась на него, чувствуя, как мелко, лихорадочно начинают дрожать мои колени, а сердце испуганно зашлось в безумном, паническом ритме где-то у самого неба. Из моего горла вырвался короткий, неестественный смешок, который тут же оборвался судорожным вздохом. Это была не шутка. Мой отец действительно продал меня. Из всех мужчин Чикаго, из всех богатых холостяков, престарелых вдовцов и влиятельных промышленников судьба — а вернее, моя бабка Амелия со своими проклятыми карточными долгами — выбрала именно его. Моего персонального дьявола.

Тристану Уитмору было тридцать два года, и во всем городе не нашлось бы женщины, способной назвать его непривлекательным. Даже я, ненавидевшая его всем сердцем, не стала бы так бессовестно лгать. Он был высок, широкоплеч, обладал хищной, безупречной грацией тренированного бойца и всегда одевался с той пугающей, изысканной точностью, которая выдавала в нем безграничную власть. Темно-каштановые, отливающие антрацитовым блеском волосы он носил чуть длиннее, чем предписывала консервативная мужская мода, тяжелые пряди иногда небрежно падали ему на лоб, контрастируя с мертвенной бледностью кожи. Черты его лица казались скульптурным шедевром: прямой нос, хищный изгиб резко очерченных скул, волевой подбородок и чувственные губы, способные кривиться в такой снисходительной, порочной полуулыбке, от которой благовоспитанные дамы в залах мгновенно теряли рассудок. Но ужаснее всего были его глаза — серо-зеленые, холодные, как застывший озерный лед, и невыносимо внимательные. Тристан никогда не смотрел мельком. Когда его зрачки впивались в человека, возникало мерзкое, парализующее ощущение, будто он хладнокровно препарирует твою душу, замечая самые грязные, потаенные страхи.

Его богатство казалось безграничным, вызывая у местных дельцов глухую, завистливую злобу. Он владел десятками доходных домов, лесопилками, контролировал акции железных дорог и, казалось, умудрялся извлекать чистую прибыль даже из самого безнадежного праха. В обществе его принимали с угодливым трепетом: мужчины искали его покровительства, матери незамужних девиц оживлялись при одном упоминании его фамилии, а сами девушки находили его обаятельным, загадочным и опасным — той манящей готической опасностью, перед которой так сладостно трепещет неискушенное сердце. Я же находила его омерзительным. Каждое его движение, каждый бархатистый выдох вызывали во мне инстинктивное, животное желание схватиться за нож.

Мы познакомились почти два года назад на скучном зимнем приеме в особняке мэра, куда Рун с трудом заставила меня поехать. Я стояла у огромного заиндевевшего окна с бокалом теплого лимонада, отчаянно мечтая сбежать обратно в свою пекарню, когда из темноты террасы бесшумно соткалась его высокая фигура в безупречном фраке.

— Вы выглядите так, мисс Беллроуз, словно прямо сейчас планируете побег через пожарный выход, — негромко произнес он, и его серо-зеленые глаза хищно блеснули в полумраке.

Я повернулась к нему, чувствуя, как вдоль позвоночника пробежала первая струйка холодного пота.

— А вы, мистер, выглядите так, словно твердо вознамерились мне в этом помешать.

Вместо того чтобы оскорбиться моей дерзостью, он медленно, порочно улыбнулся, приподняв бокал с янтарным виски.

— Тристан Уитмор. К вашим услугам.

— Кристин Беллроуз. Хотя, судя по всему, вы и так это знаете.

— Знаю, — коротко ответил он, и этот его тихий, уверенный тон мне сразу не понравился. В нем сквозило предчувствие полной победы.

— Тогда к чему этот дешевый спектакль с представлением?

— Хотел убедиться, хватит ли у вас смелости назвать свое имя вслух, — его взгляд медленно скользнул по моей шее, задерживаясь на бледной коже ключиц, и я почувствовала, как пальцы сами собой сжимают стекло бокала до белизны суставов.

Я попыталась обойти его, но Тристан неуловимым, плавным движением сместился в сторону, не преграждая дорогу буквально, но создавая своим телом непреодолимую стену жара и опасности, заставляя меня остаться на месте.

— Вы со всеми незнакомцами общаетесь в такой очаровательной, колючей манере, Кристин?

— Только с теми, кто считает нормальным собирать информацию обо мне до нашего первого знакомства, — отрезала я.

Он негромко, бархатисто рассмеялся — этот звук вибрировал в его груди, вызывая во мне глухую нервозность. В его глазах застыло то выражение, которое я научилась искренне ненавидеть в последующие месяцы: снисходительная уверенность человека, который заранее знает финал любой игры. С тех пор он преследовал меня повсюду. Тристан неизменно возникал на ужинах, благотворительных базах, приемах, зачастил к моему отцу по делам, заставляя меня сжимать зубы от злости при каждой встрече. Он вел себя безупречно, не позволяя себе ни одной вопиющей пошлости, но его присутствие душило меня. Он помнил мельчайшие детали моих разговоров со слугами, знал, какие книги я читаю, однажды прислал мне редчайший трактат по средневековому праву, который я безуспешно искала месяцами. А среди зимы в наш дом доставили огромную корзину свежей, пахнущей летом малины. Я была уверена, что никогда не упоминала при нем о своей слабости к этой ягоде. А затем, на террасе особняка Смитов, он впервые произнес ту фразу, от которой у меня до сих пор стыла кровь в жилах. «Ты все равно будешь моей, Кристин».

В тот вечер я лишь презрительно рассмеялась ему прямо в лицо, кутаясь в меховое манто.

— В другой жизни, мистер Уитмор. В другой жизни.

— Возможно, — спокойно, без тени обиды отозвался он, и его серо-зеленые глаза в свете луны показались мне абсолютно безжизненными, как у мертвеца. — Но уверяю тебя, у нас впереди гораздо больше жизней, чем ты способна себе вообразить.

Я решила, что этот богатый ублюдок просто привык получать всё по щелчку пальцев и теперь тешит свое эго моей неприступностью. Но моя неприязнь превратилась в леденящее отвращение несколько месяцев назад, когда я задержалась в пекарне миссис Хейз до глубокой темноты. Из-за разыгравшейся метели улицы быстро пустели, и я решила срезать путь через грязный квартал у борделей, где горели тусклые красные фонари. Под навесом одного из закрытых заведений я замерла, заметив знакомый черный экипаж Тристана. Он вышел из кареты, небрежно поправил перчатку и направился к дому с сомнительной репутацией. Из окна второго этажа высунулась полуобнаженная девка в вульгарном корсете, приветливо улыбаясь ему, и дверь притона распахнулась перед ним еще до того, как он успел коснуться ручки. Меня передернуло от висцеральной тошноты. Я прекрасно понимала, что мужчины его круга не живут целомудренно, но после всех его красивых слов, ухаживаний и собственнических взглядов эта картина заставила меня почувствовать себя удушающе грязной. И теперь… теперь мой собственный отец сообщал мне, что я должна буду добровольно делить постель с этим человеком.

— Папа… — я судорожно схватила ртом воздух, чувствуя, как к горлу подкатывает рвотный спазм, а ноги окончательно отказываются меня держать. — Это… это невозможно. Скажи, что это кошмар.

— Кристин, у нас нет другого выхода, — Рейнар не смотрел на меня, его бледные пальцы судорожно комкали край скатерти.

— Почему?! — я почти кричала, срываясь на хрип. — Этот лицемерный Уитмор омерзителен! Я не смогу жить с ним под одной крышей! Да я скорее соглашусь выйти замуж за дряхлого восьмидесятилетнего старика, который будет выплевывать свои зубы в стакан у моей кровати и храпеть так, что задрожат стекла, только не за Тристана Уитмора! — Несмотря на всю трагичность момента, на измученном лице отца на секунду дернулся уголок губ, но улыбка вышла мертвой, вымученной. — Не вижу ничего забавного, папа! — я обошла широкий дубовый стол, упала на колени перед его креслом и мертвой хваткой вцепилась в его горячую ладонь, пачкая пальцы в чернилах. Из моих глаз градом катились слезы обиды. — Умоляю тебя… пожалуйста. Я прошу тебя как дочь. Не заставляй меня идти на эту плаху. Мы найдем другой способ спасти Беллроузов! Я брошу университет, я буду работать круглыми сутками, мы продадим этот особняк, наши лесопилки, земли… Мне ничего этого не нужно! Мы уедем из Чикаго, начнем все сначала в глуши! Только не продавай меня ему…

Рейнар долго, с невыносимой скорбью смотрел на мои дрожащие руки, а затем накрыл мою ладонь своей тяжелой, сухой рукой.

— Я уже дал ему свое официальное согласие, Крис. Сегодня за праздничным ужином Тристан будет здесь. Мы обсудим детали вашей помолвки.

Я резко отдернула свои пальцы, словно прикоснулась к раскаленному углю. Вся моя любовь к отцу в эту секунду превратилась в обжигающую, яростную злость.

— Что?! Ты… ты продал меня, даже не удосужившись спросить моего мнения?!

— Кристин, довольно! — впервые за весь вечер отец повысил голос, и этот резкий окрик заставил меня замолчать. Его грудь тяжело вздымалась. — Иди к себе. Переоденься к ужину. Ты устала, я тоже на пределе сил. Через пару часов мы спокойно сядем за стол и все обсудим как цивилизованные люди.

— Обсудим то, что вы уже решили за моей спиной? — я горько, обреченно усмехнулась, поднимаясь с колен и вытирая слезы с щек. — Именно.

Я развернулась и стремительно покинула кабинет, хлопнув дверью так, что задрожали хрустальные подвески люстры в холле. Коридор встретил меня полумраком и удушливым холодом. Я шла словно в бреду, не замечая дороги, пока не наткнулась на Оливию. Моя старшая сестра лениво стояла у стены у самой лестницы, подперев плечом деревянную панель и со скучающим видом разглядывая свои безупречные ногти. Было очевидно, что она намеренно поджидала меня здесь, чтобы насладиться моим поражением.

— Ну надо же, — протянула она с приторной, змеиной улыбкой, окинув меня взглядом. — Какого завидного красавчика ты себе отхватила, Кристин. Я бы на твоем месте не раздумывала ни секунды.

— Вот и забирай его себе, Оливия, — ледяным тоном бросила я, проходя мимо нее. — Вы с ним оба фальшивые, лицемерные твари. Вы идеально подходите друг другу.

Оливия возмущенно вскинула свои тонкие брови, а затем ядовито фыркнула мне в спину.

— Твоя жалкая зависть выглядит убого, сестренка! Хотя, возможно, этот брак наконец-то научит тебя хорошим манерам и заставит вести себя как подобает женщине. Если, конечно, Уитмор не вернет тебя отцу через неделю с запиской, что даже его ангельскому терпению есть предел.

Я ничего не ответила, у меня просто не осталось сил на эту пустую грызню. Поднявшись на второй этаж, я вошла в свою комнату и с силой захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной и сползая по дереву на пол. В полумраке спальни все оставалось прежним, каким я оставила его утром: раскрытые конспекты на письменном столе, забытая шерстяная шаль на кресле у окна, вазочка с засохшими цветами на туалетном столике… Все это принадлежало той прежней Кристин, которая еще несколько часов назад считала оценку за экзамен главным событием своей жизни. Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы бессилия снова катятся по щекам, и в моей памяти эхом отозвались его слова: «Ты все равно будешь моей, Кристин. В другой жизни».

— Ну что ж, — прошептала я в глухую пустоту своей комнаты, и к горлу снова подступил тошнотворный спазм парализующего страха. — Видимо, эта жизнь наступила. И мне придется встретиться со своим кошмаром лицом к лицу.

Пока я находилась в комнате, я несколько раз порывалась пойти к матери. Мои ноги, словно налитые свинцом, упрямо несли меня по ворсистому ковру коридора, я доходила до ее двери, заносила дрожащую руку над холодной бронзовой ручкой и каждый раз замирала, скованная глухим, парализующим страхом. Рун наверняка знала обо всем заранее. Конечно, знала. И если мой отец Рейнар за эту неделю постарел на добрый десяток лет, то загнанное, скорбное выражение лица матери, когда она вела меня по коридору, говорило о масштабах катастрофы красноречивее любых векселей. Я не хотела причинять ей дополнительную, удушливую боль. Не сегодня, когда на весах лежало мое собственное будущее.

Тихий, деликатный стук в дверь заставил меня судорожно вздрогнуть. В комнату бесшумно скользнула молодая горничная Мэриан, пряча глаза.

— Мисс Кристин, простите за беспокойство… Господин Рейнар просил передать, что вас ожидают к праздничному ужину.