Сириус. Легенда

— Это — меньшее, что я могу для него сделать, — произнес он с горечью. — Ведь вина за его судьбу частично лежит и на мне. Сейчас я жалею, что тогда не проявил... жестокость. Возможно, тогда жизнь мальчика сложилась бы иначе.

— Не смейте винить себя, — отозвался Луксор, поднимаясь и подходя ближе. — Никто не способен предугадать исход каждого шага. Даже вы, Учитель.

Старейшина обернулся, и на лице его появилась улыбка — усталая и немного ироничная.

— Прости, мой друг, старость щедра на тяжелые мысли. Скажи, задумывалось ли хоть раз светило, склоняясь к горизонту, что могло обделить светом кого-то из своих детей? А вот я… я думаю об этом слишком часто. О том, что, возможно, упустил нечто важное…

— Солнце светит одинаково для всех, — твердо произнес Луксор, глядя на город. — Оно не способно заглянуть в каждую тень, но все же его свет делает жизнь возможной. Так и вы: не в силах спасти каждого, но без вашего света не зажглось бы ни одно из этих окон. — Он уперся обеими ладонями в массивные мраморные перила, окинул взглядом Остров и уверенно добавил: — Только взгляните. Все это — плоды ваших деяний. И я искренне считаю: для человечества они значат не меньше, чем светило для земли.

— Как у природы есть свои изъяны, так и у людей — ошибки, — мягко ответил старец, не отрывая взгляда от своего творения, которое любил всем сердцем. Но уже мгновение спустя его золотые глаза стали твердыми, как застывший янтарь. — Однако, в отличие от природы, мы способны пытаться исправлять эти ошибки. Несчастье этого ребенка — не просто его личная беда. Это рана на теле всего нашего общества. И если мы хотим, чтобы весь организм оставался живым и здоровым, мы обязаны исцелить его. Поэтому будем бороться за его счастье до конца.

Старейшина повернулся к Луксору и задумчиво вгляделся в его лицо.

— У меня есть замысел, который, возможно, устроит мальчика, — добавил он после паузы. — Но на его воплощение мне потребуется время. А пока подумай, что могло бы поддержать его уже сейчас?

Луксор нахмурился. Глаза блуждали, выискивая подсказку в собственных мыслях, и вдруг взгляд замер, словно обретя опору. Почтительно поклонившись, он развернулся и направился прочь.

Старейшина провожал его взглядом, и в глазах его светилась тихая гордость.

***

— Лаура.

Голос едва пробился сквозь грохот инструментов, разносившихся тяжелым эхом по просторному двухэтажному помещению. От потолка до пола витала пыль, кружась в солнечных лучах, а между строительными лесами и недоделанными колоннами сновали рабочие. Посреди этого контролируемого хаоса, склонившись над деревянной рамой, сидела высокая стройная женщина с платком на голове. В руках ее лежала стамеска, которой она выводила замысловатый узор, а большая часть лица была скрыта за маской из ткани.

Она не отозвалась на зов. Только медленно подняла голову, и серо-голубая стужа ее глаз — холодная, как пасмурное утро — встретилась с гранатовым взглядом Луксора, пылающим, словно закат. Когда он обратился с просьбой о личной беседе, уголки ее губ под маской дрогнули в вежливом, но неохотном жесте.

Минуту спустя они уже стояли во дворе под густой кроной дерева, чья листва дарила спасительную прохладу от палящего дневного солнца. Гул инструментов глухо доносился из-за стены, но здесь все же было достаточно тихо для спокойного разговора. Луксор всматривался в лицо Лауры, пытаясь отыскать там хотя бы искорку тепла, но натыкался лишь на ледяную, отполированную годами стену отчуждения.

Приспустив маску с лица, Лаура обнажила алые губы, которыми обвинительным тоном произнесла:

— Ну что? Довольны?

Луксор хотел ответить, но она не дала ему и шанса. Голос ее стал тверже, а каждый слог был отточен и ядовит:

— Год назад один из ваших братьев уже наведывался к нам. Тогда он принес странную весть: будто Совет не нашел для моего сына места среди нормальных ветвей и, вместо того чтобы вразумить, позволил ему выбирать. И, разумеется, он выбрал путь саморазрушения. — Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли радости. — Что на этот раз? Может, теперь, когда мой сын в больнице, я наконец услышу хоть что-то разумное? Но вряд ли… Что-то подсказывает, что ты пришел вовсе не за этим.

Она не сводила прищуренных глаз с Луксора, в которых пряталось презрение, обернутое в шелк. В простом холщовом платье, с утонченными чертами лица, Лаура казалась обманчиво прекрасной — как дикая кошка, готовая в любой момент выпустить когти из мягких подушечек лап. Интуитивно насторожившись, Луксор на миг усомнился в правильности своего решения, но отступать было поздно. Медленно и осторожно, словно показывая, что он не враг, он произнес:

— Лаура, я понимаю твою боль. Ни одно решение Совета не дается легко. И поверь, решение, касающееся твоего сына, было одним из самых трудных для нас. Мы лишь хотели уберечь его от лишних страданий, дать ему время самому осознать, что путь, который он выбрал, слишком тяжел.

— Уберечь? — фыркнула она. — Вы дали ему яд, подсластив его надеждой! И смотреть, как эта надежда разбивается, оставляя в глазах ребенка еще большее разочарование, вы оставляете родителям. Тем, кто каждую минуту содрогается от мысли, что их дитя обречено стать избранным. Избранным смертью!

Луксор закрыл глаза и медленно выдохнул:

— Не за тем я пришел, чтобы обсуждать решения Совета…

— Конечно, — отрезала она. — Ты пришел сообщить что-то. Так говори.

Она скрестила руки на груди и отвернулась. Даже в этом движении — плавном, почти грациозном — читалась непреклонность.

— Лаура, прошу, выслушай, — произнес Луксор, вкладывая в слова всю теплоту, на которую был способен, чтобы пробиться сквозь ее ледяную броню. — Я пришел не по решению Совета, а по личной инициативе. Через неделю начнется второе Испытание, и мы оба знаем: несмотря ни на что, он не откажется от участия. И если с его физическим здоровьем ему помогут в Доме исцеления, то поддержать его морально не сможет никто. Никто, кроме тебя.

В глазах Лауры мелькнула усталая тоска. Но уже мгновение спустя она покачала головой, словно отталкивая слова прочь.

— Лаура! — настойчивее произнес Луксор. — Ты можешь ненавидеть Энергию, можешь презирать всех нас, но он — твой сын! Неужели в час Испытания ты оставишь его одного?

Он замер с мольбой в глазах, и тишина упала между ними тяжелым камнем, прерываемая лишь шелестом листвы и глухими ударами молотков за стеной. Наконец Лаура едва слышно прошептала:

— Я… не могу.

Она прикрыла рот ладонью. В этом жесте заключались все ее бессилие, вся вина, весь страх. Луксор, ощущая, как внутри закипает беспомощная злость, оперся руками на край кирпичной ограды и стиснул их так сильно, что камень под пальцами с хрустом треснул.

— Мне нечего сказать ему… — будто не замечая его глухой ярости, продолжила Лаура. — Мне, его матери, не хватит духу солгать ему в лицо, зная, какое разочарование его ждет…

— Слова поддержки — это не ложь! — горячо возразил член Совета, и вдруг услышал почти доверительно:

— Ему будет лучше, если ты сам поговоришь с ним.

Луксор замер. Она же опустила глаза, и ее голос, став тише, дрогнул от непролитой боли:

— Ты всегда был его кумиром. Иногда, после очередной неудачи, когда мне кажется, что он готов отречься от всего, он смотрит на тебя — и снова продолжает пытаться… Я проклинаю эту его мечту… а вместе с ней… и тебя. Но если кто и способен вселить в него силы, то только ты.

По ее щекам медленно скользнули слезы, и впервые Луксор увидел перед собой не холодную, непреклонную женщину, а измученную мать.

— Ты заблуждаешься, — сказал он, стараясь ухватиться за этот хрупкий миг истины. — Твой сын будет счастлив, если...

— С ним ведь все будет хорошо? — неожиданно перебила она, резко вытирая слезы ребром ладони. Ее глаза мгновенно остыли, вновь став ледяными и безразличными, словно весь их разговор был репетицией в театре.

Почти потрясенный этой метаморфозой, Луксор медленно разжал кулаки. В этот момент он понял: он проиграл. После короткой паузы, глядя прямо ей в глаза, он произнес честно, без прикрас:

— Я не могу знать будущего.

Алые губы Лауры, только что дрожавшие от подавляемого плача, изогнулись в недовольную гримасу:

— Если с ним что-то случится, виноваты будете только вы.

Луксор сразу понял: это не упрек, а спасение — щит, за который она спряталась от правды, которую не в силах была принять. Чувствуя, как разговор превращается в пытку для них обоих, он тихо произнес:

— Я сделаю все, что смогу.

***

— М-м-м…

Он с трудом открыл глаза, пытаясь сфокусировать размытую картинку. Комната вокруг тонула в ослепительной белизне: белые покрывала, белоснежные занавески, белая одежда женщины, дремлющей у стены. Все казалось нереальным, словно он очнулся внутри снежного облака, парящего в вышине.

Он бессознательно пошевелился — кровать тихо скрипнула, и женщина, до этого казавшаяся частью интерьера, вдруг вскочила и выбежала за дверь, оставив его одного в этой стерильной тишине. Повернув голову к большому окну, он замер. Там, за стеклом, простиралось голубое небо, сливающееся на горизонте с бескрайней синью океана. Легкий ветер колыхал занавески, наполняя комнату соленым воздухом и свежестью.

«Прекрасный день… И отвратительное состояние».

Мысль пришла с трудом, сквозь пульсирующую боль во лбу. Тело было настолько ослаблено, что даже сжать пальцы в кулак казалось непосильной задачей.

— Проклятье… — прошипел он сквозь зубы.

— Я рада, что ты наконец проснулся.

Ласковый, обволакивающий голос мягко вытолкнул его из бездны отчаяния, в которую он уже готов был себя ввергнуть. Он повернул голову и встретился с глазами — прекрасными, насыщенно-карими глазами женщины, чей взгляд, полный тепла, заставил его затаить дыхание.

Она подошла ближе, опустилась на стул рядом с кроватью, и легкий аромат полевых трав окутал его, словно утренний туман.

— Как себя чувствуешь? — спросила она с заботой, и он, растерявшись, едва смог ответить:

— Не знаю…

— Как это «не знаю»? Ты что, себя не ощущаешь? Эй! — Она щелкнула пальцами перед его глазами и улыбнулась еще шире, становясь еще милее. — Ты здесь? Или где-то еще?

Он молчал, не в силах отвести взгляда от ее глаз, в которых хотелось утонуть.

— Видимо, не здесь, — мягко усмехнулась она.

— Я… — попытался сказать он, но все слова словно позабылись.

— Смотри сюда, — сказала она и начала водить указательным пальцем из стороны в сторону. Потом осторожно коснулась его лба, оттянула нижнее веко, сжала запястье и замерла.

«Какая же она красивая…»

Он вдруг вздрогнул, когда губ незнакомки коснулась едва заметная улыбка, словно он сказал это вслух.

— Меня зовут Эмилия, — представилась она. — Я заведую детским отделением.

— Так я в Доме исцеления?! — ошеломленно воскликнул он, резко обретя дар речи.

— Конечно. А где же еще? — с легкой иронией ответила она. — Не в Зале же трапезы!

— Проклятье… — выдохнул он мрачно, на что Эмилия удивленно вскинула брови.

— Ого. А не рано ли для таких слов?

Он не ответил, хмуро уставившись в простыню. Эмилия мягко уточнила:

— Ты ведь здесь впервые, верно?

— Да. Только снаружи видел. Красивое место.

Она улыбнулась, и в ее голосе появилась почти торжественная нотка:

— Дом исцеления красив не только снаружи, но и внутри. Здесь люди находят покой, за ними ухаживают, и они набираются сил. Здесь можно забыть обо всех тревогах…

Он начал догадываться, к чему ведет эта речь. Но ее голос лился, словно теплый мед, заставляя ослабить стальную хватку, которой он привык сжимать себя изнутри. Гнетущие мысли таяли, уносились прочь, как облака за окном. Он почти растворился в этом сладком, безопасном покое, когда до него донеслось:

— Ты побудешь здесь недельку…

— Что?!

Он распахнул глаза, словно его окатили ледяной водой, и покой тут же обернулся паникой.

— Это невозможно! — воскликнул он, став бороться с простыней, запутавшей ноги.

— Успокойся. Ус-по-кой-ся, — мягко попросила Эмилия, кладя руку ему на плечо, но он уже не слушал. Все-таки поднявшись, он сделал пару шатких шагов — и тут же схватился за голову, будто по вискам ударили кувалдой. Лишь подоконник, за который он ухватился вслепую, помог ему устоять на ногах.

— Ох… — простонал он.

— Я сказала: сядь.

Мягкость в ее голосе исчезла, уступив место силе, которая отозвалась в его сознании как непререкаемый приказ. Он послушно опустился на подоконник, по-прежнему держась за голову рукой.

— Через неделю у меня Испытание... — выдохнул он, опустив глаза. — Я должен тренироваться.

— Ты правда считаешь, что способен тренироваться в таком состоянии? — спокойно, но уже серьезнее спросила Эмилия, и ее отрезвляющие слова отозвались болезненным уколом.

— У меня нет выбора… — обреченно пробормотал он.

— Выбор есть всегда. Начнем с простого. Как ты себя чувствуешь? Только честно.

— Плохо… — с недовольством выдавил он.

Эмилия одобрительно кивнула:

— Вот так. Признать слабость — первый шаг к исцелению. Так как же ты собрался тренироваться, если едва стоишь на ногах?

— Как всегда, — ответил он с ноткой хвастовства.

— Как всегда… — повторила она, качая головой. — А что, если я скажу, что этим ты только усугубишь свое состояние?

— Потерплю. Потом передохну, — буркнул он, отчего Эмилия закатила глаза и вздохнула:

— Ох уж эти мужчины… Думают, что терпеть — это и значит быть сильным.

Он поднял на нее удивленный взгляд:

— А разве не так?

— Не так, — ответила она без колебаний. — Силы рождаются не из упрямства, а из восстановления. Я, как-никак, врач. И вижу по твоим глазам и пульсу: твое тело на грани. Если сейчас дашь себе нагрузку — через пару дней не сможешь даже встать с кровати.

Он хотел возразить, но в ее словах звучала такая уверенность, что все его аргументы умерли, не успев родиться. Только пальцы нервно сжались на коленях.

— Но я обещаю, — тихо, но весомо добавила она, — здесь ты сможешь не просто восстановиться, а прийти на Испытание сильным, как никогда.

Он коротко выдохнул, и на губах мелькнула недоверчивая усмешка. Эмилия снисходительно прищурилась:

— Ты, похоже, совсем не представляешь, на что способен настоящий отдых. Но поверь, ты хотя бы сможешь выйти в круг вместе со всеми, а не наблюдать за Испытанием с больничной койки.

Он взглянул на нее снова — все еще с недоверием, но уже без прежней мрачности. Несколько секунд он колебался, но затем, с тяжелым выдохом, неохотно произнес:

— Что я должен делать?

Эмилия улыбнулась — мягко и слегка победоносно — наклонилась ближе и шепнула, словно доверяя тайну:

— Всего лишь следовать моим рекомендациям. И главное — не упрямиться.

Глава 9. Кумир

В своем отчаянном, почти безумном стремлении пробудить Энергию он довел себя до полного изнеможения — настолько, что в первые дни ему запрещали даже вставать с постели. Тело, которое он привык считать лишь инструментом для достижения цели, теперь отзывалось болью при каждом движении, а сам он чувствовал себя полностью пустым, словно яйцо, выеденное изнутри.

Но самым тяжелым испытанием было не это, а ощущение бездействия, сводившее с ума. Все его существование всегда вращалось вокруг движения, преодоления, борьбы — и теперь тело, привыкшее к нагрузкам, словно зудело изнутри, требуя привычного ритма. Мысли снова и снова уносили его к утесу, где он изнурял себя до седьмого пота, и к Испытанию, нависшему над ним, как грозовая туча.

Эмилия, будто чувствуя, куда уходят его мысли, делала все, чтобы вырвать его из этого плена. Заботливые сестры приносили ему настольные игры, приключенческие книги, забавные головоломки — но все это быстро теряло привлекательность: кроме пожилых пациентов, игравших с черепашьей медлительностью, скоротать время было не с кем, а буквы на страницах книг упрямо складывались в слова о грядущем Испытании, даже если в тексте речь шла о походе за край света.

Лишь через несколько томительных дней безделья, когда ему наконец позволили выходить во двор, у него появилось ощущение — пусть иллюзорное — что он снова чем-то занят. Все это время он посвятил исследованию новой для себя территории, и вскоре с удивлением понял: Дом исцеления — не просто лечебное заведение, а целый мир, созданный для того, чтобы забывать о болезнях и страданиях.

Здания из розового кирпича, местами облицованные белым мрамором, гостеприимно сияли на солнце, словно дворец из старинных легенд. Широкие и высокие окна щедро впускали свет вместе с ароматами морского бриза и цветущих садов, и казалось, будто сами стены уютных залов и комнат излучают тепло и радость, делясь ими с каждым, кто переступил порог.

Весь комплекс возвышался на склоне потухшего вулкана. С высоты птичьего полета он напоминал огромный прямоугольник, в центре которого возвышалось крестообразное здание, соединенное с другими корпусами застекленными переходами. Позади, ближе к жерлу, тянулись парки и сады — настоящие лабиринты из зелени, где по тенистым тропинкам неторопливо прогуливались пациенты, наслаждаясь покоем.

Под вечер, облазив почти каждый уголок, он вышел к сцене под открытым небом. Люди вокруг смеялись, наблюдая за игрой актеров, аплодировали в такт зажигательной музыке и подпевали музыкантам с лютнями. Он смотрел на все это веселье со стороны и думал, что, окажись он здесь в любой другой момент своей жизни, наслаждался бы каждым мгновением. Однако сейчас над ним нависала неумолимая тень Испытания, и даже самая яркая радость, пробиваясь сквозь нее, казалась бледной, словно свет далеких звезд на рассвете. Лишь когда появлялась Эмилия, его мир сужался до нее одной. Принимая из ее рук настойки из трав, он проглатывал их с преувеличенной гримасой — не столько из-за вкуса, сколько для того, чтобы вызвать ее улыбку и смех, ради которых был готов выпить хоть целую бочку горького отвара.

В эти короткие визиты она всегда находила время поговорить с ним — не как врач с пациентом, а как человек с человеком, а порой — и как мать с сыном. Она расспрашивала его о детстве, которое он старался не вспоминать, о мечтах, о страхах, которые он прятал глубоко внутри, и всегда, когда он поражал ее своими ограниченными взглядами и категоричными убеждениями, старалась мягко показать другой угол зрения, словно приподнимая тяжелый занавес, за которым открывался иной, непривычный мир. И хотя по сути своей ее слова мало отличались от речей учителей, ее редкий, удивительный дар убеждения напрочь лишал его желания спорить. В такие моменты он просто слушал, поддаваясь чарам ее голоса, и ощущал себя ребенком, которому наконец позволили снова быть нужным и любимым.

На пятый день, после плотного завтрака, он привычно вышел в сад, уже заранее смирившись с тем, что день вновь растянется вязкой лентой скуки. Сыграв несколько партий в шахматы с одним из пожилых пациентов — и, разумеется, снова проиграв, — он неохотно опустился на одну из скамеек возле центрального здания. Солнце поднималось выше, заливая дорожки золотом, а он все сидел с отсутствующим выражением лица, пока взгляд его внезапно не зацепился за нечто, от чего внутри все напряглось.

На другой стороне аллеи, в окружении пышных ярких клумб, на скамье сидела девочка. Та самая. Та, чьи длинные, густые, черные волосы он не мог забыть с прошлого года. Они струились по ее плечам почти до самых ступней, поблескивая в мягком утреннем свете, пока она неспешно, с какой-то завораживающей грацией расчесывала их деревянным гребнем.

Он распахнул глаза: сердце сжалось, а потом забилось часто-часто, словно пойманное на крючок. И вот, когда их взгляды наконец встретились… он резко отвернулся, застигнутый врасплох.

«Что она здесь делает?! Неужели заболела? Или… Да какая разница ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?!»

Мысли заметались в панике. Он сидел неподвижно, покрывшись испариной волнения, не решаясь даже пошевелиться, и лишь украдкой, краем глаза, снова и снова бросал на нее пугливые взгляды. Теперь, когда она была совсем рядом, он старался не упустить ни одной детали, впитывая каждую ее черточку, как иссохшая земля — первый дождь.

Кожа незнакомки была удивительно светлой на фоне загорелых жителей вокруг, а лицо не просто красивым, а каким-то удивительно гармоничным, словно мелодия, в которой нет ни одной лишней ноты. В нем одновременно сочетались задумчивость и детская безмятежность, мягкость линий, едва заметная ямочка на подбородке и светло-розовые губы. А еще — до боли знакомое ощущение, будто он видел ее уже много раз, и не только в своих снах.

Но сильнее всего притягивали ее большие миндалевидные глаза — темные и выразительные. В них не было ни грусти, ни тревоги, лишь тихая вера в то, что жизнь — это праздник, сотканный из света и тепла. Она выглядела немного младше его — может, на год, может, чуть больше — но рядом с ней он ощущал себя пришельцем, случайно забредшим в сказку, созданную только для нее.

Он вдруг заметил, что она тоже посматривает в его сторону, и всякий раз поспешно отводит взгляд, едва встретившись с ним глазами. Так незаметно для обоих началась их первая игра — игра взглядов, в которой они словно пытались выяснить, кто из них окажется самым робким. А потом, когда их глаза вновь столкнулись, на ее губах появилась легкая, застенчивая улыбка — самая прекрасная из всех, что он когда-либо видел.

— Алисия, идем, тебя зовет мама! — донесся женский голос из дверей центрального корпуса. Однако он обратил на него внимание лишь тогда, когда незнакомка поднялась со скамьи и, бросив на него последний взгляд, ушла.

В груди кольнуло. Он не мог поверить, что их встреча, которую он столько раз прокручивал в голове, закончилась так несправедливо быстро.

«Глупец! А ты думал, она будет сидеть здесь весь день и ждать, пока ты на что-то решишься?!» — корил он себя, упрямо оставаясь на месте в тайной надежде, что она вернется. Но когда звонкий удар колокола позвал на обед, ему все же пришлось покинуть место случайного свидания.

Всю дорогу до столовой его взгляд метался, выискивая ее среди множества лиц. Напрасно. К тому моменту, как на стол поставили миску с дымящимся супом, он почти убедил себя, что она была лишь плодом его истощенного сознания. Без аппетита проглотив пару ложек, он медленно поплелся обратно в сад.

И вдруг — снова она! В белом платьице с короткими рукавами идет прямо навстречу ему. Его сердце подпрыгнуло, а ноги, напротив, приросли к земле. Возможно, он так бы и стоял столбом, позволив ей пройти мимо, если бы вдруг не почувствовал легкий «случайный» толчок в плечо.

— Эй! — вырвалось у него не то с возмущением, не то с радостью. Девочка остановилась, обернулась, приподняла брови домиком и с невинным, слегка удивленным выражением произнесла:

— Ой, прости! — и улыбнулась — так искренне и светло, что он едва смог выдавить:

— Ты… Э-э… Алисия, да?.. Красивое имя…

Уже через несколько минут они сидели рядом на одной скамье. Вся неловкость первых мгновений словно растворилась без следа, но на смену ей пришла почти навязчивая говорливость, с помощью которой он пытался произвести впечатление.

— Я слишком усердно тренировался, поэтому оказался здесь, — тараторил он, с важным видом разглядывая свои ногти. — С первым Испытанием я справился — и, кстати, был одним из немногих, кто вообще дошел до конца. Теперь осталось завершить второе, и тогда я окажусь в Пределе, где…

Он осекся, заметив, что тактика Рикса, на которую он так рассчитывал, почему-то не работает. Алисия слушала, но с таким скучающим видом, словно его слова были мыльными пузырями, лопающимися один за другим. Пару раз она даже тихо зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Э-э… ну, а ты… что здесь делаешь? — смущенно пробормотал он, почесывая затылок.

— Пойдем в оранжерею? — неожиданно предложила она, легко поднимаясь со скамьи.

— Оранжерею? Какую еще… — растерялся он, не имея ни малейшего понятия, о чем речь, но тут же, нацепив на лицо умное выражение, добавил: — А-а-а, ту самую…

— Пойдем, — повторила она, уже шагая вперед.

И он, вскочив, поспешил за ней — странно счастливый и одновременно нелепый, словно преданный щенок, радостно бегущий за хозяйкой к чуду.

***

Когда перед его глазами выросла конструкция из стекла и железа, он замер, никак не ожидая, что в стороне от Дома исцеления, за густой чащей, окажется такое великолепие. Огромная, многоуровневая, с прозрачными стенами и куполами, оранжерея сверкала серебром и золотом в лучах солнца, будто сама была соткана из света. Сквозь ее крышу пробивались верхушки деревьев, поражая величием, сравнимым разве что с Пределом.