Сириус. Легенда

— Хех, — хмыкнул он, не в силах поверить, что эти суровые и серьезные мужи были когда-то такими же непослушными, как он сам.

— Однажды эта троица учудила одну из самых известных своих выходок, — продолжил Луксор. — Помню тот день, как сейчас. Слово за слово, спор за спор — и вот Масон уже пытается доказать, что может свернуть горы. В буквальном смысле. И, конечно, никто из них не задумывался, к чему это может привести.

— А к чему это привело? — не выдержал он, уставившись на наставника во все глаза.

— К тому, что скала, на которую Масон направил свою Силу, решила не терпеть такого обращения, — невесело усмехнулся наставник. — Она содрогнулась — и целая ее часть обрушилась вниз. Грохот стоял такой силы, что казалось, будто рушится само небо. Сверху, со свистом падали камни размером с дом — а я, как сумасшедший, мчался под этим смертельным дождем, пытаясь спасти этих троих, которые сами не понимали, что натворили. В тот раз я бежал быстрее, чем когда-либо в жизни, и все же мы едва успели унести ноги. Когда все стихло, мы стояли, покрытые пылью с ног до головы — живые, но совершенно ошеломленные. К счастью, никто не пострадал, но вот жители тогда перепугались не на шутку.

— Еще бы! — отозвался он, ощущая, как трепещет сердце от услышанного.

— Многие тогда сказали, что Энергия — слишком опасная сила, способная уничтожить целый остров. И они были недалеки от истины… Но когда страх улегся, мы смогли взглянуть на все спокойно. И перед нами открылось потрясающее зрелище. Как оказалось, Масон расколол скалу на две части так чисто, будто она была маслом под ножом. Одна часть почти полностью обрушилась, превратившись в гигантскую осыпь у подножия, а другая осталась стоять, обнажив гладкий, почти зеркальный срез. Чтобы ты понял, представь яблоко, которое разрезали пополам острым лезвием. Только лезвием была Сила, а яблоком — гора. Это было настолько величественно, что многие из тех, кто прибежал с жалобами, замолчали от восхищения. А потом кто-то мудрый предложил не наказывать нас, а направить Энергию в мирное русло. Так и родилась идея академии. Чтобы следующим поколениям было где учиться — подальше от города.

Луксор сделал паузу и взглянул на мальчика. Увидев, что его глаза горят от волнения и восторга, продолжил:

— Так, из ошибки, хаоса и упорного труда родилась великая история Предела. Шаг за шагом, день за днем из молчаливой грубой скалы возникло то, что ты видишь сейчас. Когда работа была завершена, никто из нас не мог поверить своим глазам. Мы стояли и смотрели, как завороженные. И тогда один из жителей не сдержал восхищения и воскликнул: «И это еще не предел!» — а так как мы долго не могли определиться с названием, в шутку стали называть это место «Не предел». Со временем частица отпала, и, пусть смысл немного изменился, все равно, глядя на это творение, всегда вспоминаешь: объединившись, человек способен на великие свершения, а его творения, наряду с природными чудесами, могут стать частью вечного пейзажа.

Наставник замолчал, в воздухе остался лишь звук ветра, шевелившего траву, и далекий шум водопада.

Поглощенный рассказом, он перевел взгляд на каменный монумент — и тот предстал перед ним уже совсем иным: не просто скалой, а живым символом силы, воли и созидания всего Острова.

Подножием Предела служила массивная лестница, высеченная из обрушившейся части скалы. Три широких марша с разных сторон вели к просторной площадке, в конце которой были вырезаны три величественных портала4, открывающих путь в самое сердце скалы. Выше начинался фасад — целая каменная симфония, искусно сплетенная из многочисленных галерей, балконов, арок и колонн, плавно переходящих в этажи с вырезанными прямо в скале окнами, в которых прямо сейчас, словно отражение звезд на земле, начинали зажигаться теплые огни.

На самом верху Предела, почти в четырехстах метрах над землей, на ровной площадке располагался полукруглый Зал Совета. Неподалеку, по обе стороны, к небу тянулись две стройные квадратные башни с колоколами разных размеров, чей звон был голосом острова: средний отбивал каждый час, малый звал жителей Предела на обед или на тренировку, а самый большой звучал так, что его тяжелое, глубокое эхо разносилось почти по всему острову, возвещая о сборе Совета. Однако самым страшным для жителей было слышать его непрекращающиеся удары — знак беды и смертельной опасности.

— Но знаешь, — задумчиво произнес Луксор, не отрывая взгляда от Предела, — истинным чудом стало даже не то, что сотворил Масон и весь последующий труд жителей. Настоящим чудом явился разум, благодаря которому появилось нечто совершенно уникальное.

Он сразу понял, о чем говорит наставник. Его взгляд как раз подобрался к тому месту, где над Залом Совета к скале был прикреплен огромный каменный диск, пересеченный двумя длинными и двумя короткими линиями, образующими крестообразный знак, который напоминал сияние звезды, застывшее в камне.

— Нашим ученым, изобретателям и ремесленникам удалось создать удивительный материал, — продолжил Луксор. — Что-то вроде зеркала, способного захватывать и удерживать определенный спектр излучения. Скажи, знакомо ли тебе название Сириус?

— Конечно! — оживленно отозвался он. — Сириус — это самая яркая звезда на нашем небе. Именно волны ее света мы наблюдаем с наступлением темноты!

Сказав это, он вскинул голову к небосводу, уже укутанному густой синевой — и в этот момент, словно по волшебству, Сириус подмигнул ему в ответ.

— Видел? Ты видел?! — воскликнул он, охваченный восторгом. — Она что, сделала это специально?!

Луксор не сумел сдержать короткого смеха, но в следующий момент оба притихли. Сияние звезды становилось все ярче, интенсивнее, пока каменный диск на вершине Предела не вспыхнул ослепительным светом, озарив на краткий миг весь Остров ярче, чем солнце в самый ясный день.

— Благодаря этому свету нам удалось развеять мрак ночей и сделать свет нашим постоянным спутником, — тихо, с благоговением закончил Луксор, и словно в подтверждение его слов, от зеркального диска к небу устремились густые нити света — аметистовые, с серебристым отблеском, которые растеклись по темному куполу, образуя плавные, переливающиеся волны, словно отражая дыхание океана под ними. Через мгновение ослепительное сияние диска медленно угасло, и лишь крестообразные линии в его центре продолжали мерцать приглушенным, спокойным светом, словно за ними билось огненное сердце самой скалы.

— Это… это самое прекрасное, что я видел, — прошептал он, невольно приподнимаясь на локтях, будто молодой цветок, тянущийся к свету. И хотя он уже не раз становился свидетелем этого чуда, сегодня, с этой высоты, в компании Луксора и после услышанной истории, оно казалось еще более волшебным.

— Сириус… — вдохнул он, обращаясь к звезде, как к старому другу. — Спасибо, что светишь нам во тьме… и позволяешь мне дольше не возвращаться домой.

Наставник слегка скосил взгляд в его сторону. Он знал: если мальчик вспомнил о доме, значит вскоре в нем проснется грусть. Поэтому, не дав тишине загустеть, он перевел тему, сказав, как бы невзначай:

— Сейчас ты благодаришь звезду, но были времена, когда люди ее ругали.

Уловка подействовала: он повернулся к Защитнику и распахнул глаза в искреннем изумлении:

— Ругали? Звезду? За что?

— Прежде чем расскажу, запомни: это всего лишь миф. Слышал я его давно, так что могу ошибиться в мелочах… Но, может, так будет даже интересней.

Луксор сделал паузу, собираясь с мыслями, а затем, с уважением к каждому слову, будто передавая тайну, начал рассказ:

— Давным-давно, когда время еще не знало счета, жили на небе две звезды — два брата, Сириус и Сайрус. Вместе они задумали сотворить мир, чтобы увидеть, что из этого выйдет. Трудились вместе, сообща, не разделяя работу на важную и второстепенную. Сириус создал свет — день, тепло и дыхание жизни, а Сайрус соткал тьму — ночь, покой и мечты. А в самом конце, из их лучей, родились люди.

— Красиво! — мечтательно вставил он, глядя в небо, словно пытаясь разглядеть там тех самых братьев. — Мне нравится.

— Подожди, это только начало, — заметил Луксор. — Завершив свое творение, звезды устали и погасли, желая отдохнуть. Когда они пробудились, решили взглянуть, как живут их дети — люди. И вот тут-то их ждало разочарование: человечество прославляло лишь Сириуса, как даровавшего день и свет, в то время как брата его, Сайруса, презирали, обвиняя в том, что он олицетворяет тьму и страх.

— Это несправедливо! — возмущенно нахмурился он. — Ведь без ночи не может быть и дня!

— Вот именно, — кивнул наставник. — Но люди часто боятся того, чего не понимают. И Сайруса это, конечно, тоже очень расстроило. Он спрятался за брата и погас, и тогда Сириус, разгневанный на людей, решил наказать их за такую несправедливость…

— Что же он сделал?! — нетерпеливо вырвалось у него. Луксор слегка понизил голос, и в нем зазвучала торжественная, наставническая нота:

— Сириус воззвал к Солнцу — своему созданию — и попросил его погасить свой огонь. Солнце подчинилось… и мир погрузился во мрак. Как ты понимаешь, без света и тепла человечество было обречено.

— Не может быть… — прошептал он, не ожидая такого поворота. — Неужели Сириус мог так поступить?!

Луксор не выдержал и громко рассмеялся.

— Я же предупреждал: это всего лишь выдумка! Никаких обиженных и мстительных звезд не существует. Сириус по-прежнему светит, как и прежде, и явно не собирается уничтожать мир. Но сама история не лишена смысла, верно?

— Ну да… — протянул он, смущенно почесав затылок. — Эпичненько. Даже слишком.

Он снова лег на траву, закинул ногу на ногу и устремил взгляд в небо, погружаясь в мысли о том, что услышал за этот вечер. Некоторое время они молчали, наслаждаясь видом. Небо раскинулось над ними, словно безбрежный океан тишины и света. Каждая звезда мерцала то холодным серебром, то теплым янтарем, а Млечный Путь тянулся от края до края, как волшебная дорога сквозь вечность, по которой плыли аметистово-серебряные волны сияния.

И вдруг он едва слышно проговорил, словно размышляя вслух:

— Выходит… Энергия действительно пригодна лишь для строительства…

— Что? — не понял Луксор.

— Да так, — отозвался он, и в голосе его послышалась грусть. — Просто думаю… таких, как ты, очень мало. Ты рассказал мне удивительную историю создания Предела, и я понимаю: мне никогда не стать частью чего-то подобного...

— У каждого своя история. Я надеюсь, твоя будет гораздо лучше моей, — тихо ответил Луксор, и почти сразу, к своему удивлению, услышал с искренним чувством:

— Ты самый лучший, брат! Самый сильный, самый добрый, самый мудрый… Ты — великий!

Луксор повернул голову и посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В уголках его губ мелькнула едва заметная, но теплая улыбка, и он спокойно сказал:

— Мне кажется, ты видишь во мне ту вершину, к которой стремишься сам. Но я не считаю себя ни сильным, ни великим. Напротив, каждый раз, наблюдая работу мастера, я понимаю, что никогда не создам ничего столь прекрасного. Или отрезая каждое утро ломоть свежеиспеченного хлеба, я думаю о пекаре, чей труд куда достойнее моих похвал. А что уж говорить о пахаре, вырастившем зерно для этого хлеба? Или о художниках, ученых, писателях… Они создают жизнь вокруг нас. А я? Что умею я? Разве что быстро бегать…

Он резко повернул голову к наставнику — в поисках подвоха или намека на шутку. Но в рубиновых глазах Луксора горел лишь добрый, чистый свет. Тогда, немного подумав, он произнес почти шепотом, с благоговением:

— Ты можешь спасать их жизни.

— Знаешь, — добавил он после долгой паузы, когда тишина успела стать почти осязаемой, — я недавно думал… а нужен ли мне вообще весь этот путь? Все это стремление, эта… мечта…

— Серьезно? — с сомнением отозвался Луксор и, зацепившись за возможность, мягко, но уверенно продолжил: — В это трудно поверить, но... возможно, этот вопрос возник не случайно. Я знаю, у тебя есть причины стремиться к этой цели, но ты должен понять главное: необязательно обладать Силами, чтобы приносить людям пользу. Все, что нужно, у тебя уже есть: доброе сердце и желание помогать. А еще — твое потрясающее упорство. Представляешь, что было бы, если бы ты направил его на то, что у тебя получается лучше всего? Ты был бы лучшим уже через пару лет — я уверен.

Он молчал. Взгляд его был прикован к огням города и отражениям света сияний, которые, словно ночное ожерелье из рассыпанных звезд, переливались по полям и глади воды. Луксор видел: он обдумывает его слова глубже, чем когда-либо, и от этого в груди наставника зародилась слабая надежда: может быть, именно здесь, под этим небом, в этой чарующей тишине, он наконец пересмотрит свои мечты и выберет новый путь — более легкий, доступный и безопасный?

Несколько раз мальчик собирался заговорить, но слова упрямо застревали на языке. И только спустя долгие секунды ему удалось произнести — тихо и устало:

— Я слышал все это весь прошлый год… Так что оставь свои попытки. Я действительно хочу приносить пользу, но… это трудно объяснить… Просто я… я не такой, как все. Когда у кого-то что-то не получается, они воспринимают это спокойно, могут принять неудачу. А я… не могу. И еще… у всех есть что-то, что приносит радость. А я вечно грустный, думаю о плохом… хотя и не хочу этого. Улыбаться, смеяться, быть веселым — это почему-то так трудно для меня…

Он замолчал, опустив глаза. А когда поднял их снова, в них уже горел тот самый свет, который Луксор так хорошо знал — и который так боялся.

— Только глядя на вас, я понимаю… я чувствую: больше всего на свете я хочу быть таким, как вы. И если вчера ночью я еще сомневался, то сегодня я уверен, как никогда. Потому что… — он замолчал, но лишь затем, чтобы сказать с новой силой: — Потому что ты восхищаешь меня так, что я готов трудиться хоть сто лет, лишь бы стать похожим на тебя! Я буду там, в Пределе! И когда-нибудь ты будешь гордиться мной. Вот увидишь!

Луксор слушал его и ясно понимал: все эти слова — не хвастовство и не мальчишеская бравада. Мальчик говорит так, потому что верит, вопреки всему. И в этот момент он ясно осознал: их план был обречен с самого начала.

— Выходит, я дурно на тебя влияю, — усмехнулся член Совета, пытаясь скрыть разочарование за иронией.

— Ничуть! — просто отозвался он. — Не знаю, какой результат ждет меня завтра, но я выложусь до последней капли!

Луксор вздохнул — так, словно знал больше, чем мог сказать, а затем, прищурившись, с легким удивлением заметил:

— Честно говоря, я думал, что мне придется тебя подбадривать перед завтрашним днем. Но вижу, ты и без меня полон энтузиазма.

— Э-э, да… — запнулся он, и на его лице мелькнула тень смущения. — Все благодаря… Эмилии.

— Эмилии? — переспросил Луксор с еще большим удивлением, но потом, улыбнувшись, понял: помощь пришла оттуда, откуда он не ожидал. — Ах, Эмилия! Тогда все ясно! Она… хорошо понимает людей.

— Это точно! — подтвердил он с застенчивой улыбкой. — Она будто заглядывает прямо в голову и говорит: «Ты должен верить!». И знаешь… с ней совсем не хочется спорить.

— Что ж… — мягко вздохнул наставник. — Несомненно, вера в себя — это правильное начало.

— И я верю! Верю! — еще более пылко произнес он. — Я чувствую себя полным сил! Поэтому завтра… — он поднялся на ноги, сжал кулак и поднял его к самому небу. — Завтра у меня обязательно все получится!

Луксор едва заметно покачал головой. Он снова слышал это — обещание, граничащее с невозможным. И все же, до сих пор, каким-то удивительным, необъяснимым образом этому мальчику удавалось выполнить их все.

— Ведь завтра я не буду один, — добавил он, сияя той особенной улыбкой, которая бывает только у детей, искренне верящих в чудо. — Со мной будет моя вера!

— Ты никогда не будешь один, — спокойно, но веско поправил его Луксор. — Я и все жители Острова всегда будем с тобой.

— Самое главное, чтобы был ты… — робко, почти шепотом сказал он, и в этом шепоте было столько надежды, что у Луксора сжалось сердце.

— Я буду… — не мог не ответить наставник.

— Спасибо… за все…

Луксор внезапно вытянул руку в сторону. Он на миг замер, а затем, обрадовавшись, лег на нее головой. И тогда Луксор бережно, по-отечески обнял его — словно хотел защитить ученика не только от внешнего мира, но и от того упрямого сердца, что билось у него в груди.

— Какой прекрасный день… — прошептал он голосом, полным благодарности и легкой, светлой грусти. — В такие моменты жизнь действительно прекрасна…

И они снова замолчали, поглощенные тишиной и красотой ночи. Легкий ветерок касался их лиц, и в воздухе, казалось, витала та особая магия, что возникает лишь между наставником и учеником — магия единства, не требующая слов. Они лежали, наслаждаясь видом небес, по которым мягко разливался свет далекой звезды.

Звезды по имени Сириус.

Глава 10. Второе Испытание

Он задыхался. Казалось, грудь стянули железными обручами, мешающими вдохнуть, а каждый удар сердца отдавался гулом в висках — словно сама кровь пыталась вырваться из тела.

Он заставлял себя не бояться, но волнение оказалось сильнее воли — холод пробирал до костей, несмотря на жаркий день. Он пытался выровнять дыхание, собраться, но стоило взглянуть на сосредоточенные лица членов Совета, на возбужденных зрителей, на других участников — таких же напряженных, как он сам, — и сердце вновь срывалось в бешеный, неровный ритм.

А ведь день так хорошо начинался…

С первыми лучами солнца ему казалось, будто сам мир подталкивает его вперед: воздух был свеж, небо — безупречно чисто, а в груди жила удивительная легкость. Даже весы, показав на несколько делений больше, будто подмигнули ему, подтверждая, что тело стало крепче, а дух — увереннее.

«Эмилия оказалась права», — подумал он тогда.

Она ждала его на крыльце, встречая взглядом, в котором сияло то особое, теплое спокойствие, что всегда умело разгонять его тревоги. И в этот момент он осмелился произнести то, что долго носил в сердце.

— Только тебе удалось… починить меня, — сказал он смущенно. — Только ты наполнила меня верой в себя. И я никогда этого не забуду.

Эмилия мягко улыбнулась, но он уже не мог остановиться:

— И еще… Я думаю, ты самая прекрасная женщина на всем Острове.

Он не смел поднять глаз, боясь увидеть на ее лице равнодушие и холод. Но Эмилия вдруг шагнула ближе и, не говоря ни слова, коснулась губами его лба.

Мир в тот миг будто стал другим. Все вокруг засияло ярче и даже воздух, казалось, наполнился светом.

Легкая тень радости коснулась его губ: даже издали Эмилия сумела унять его тревогу. Но как бы ни хотелось удержать это чувство — ничто не могло заставить его забыть: этот день решит его судьбу.

Мысли прервал протяжный и тяжелый гул гонга. Очередной участник, не сумев удержать Энергию, опустил голову и медленно вышел из круга под сдержанные, ободрительные аплодисменты толпы.

Он обвел взглядом каменное полукольцо аркад Амфитеатра, где на каменных рядах сидели тысячи зрителей, устремивших глаза вниз, туда, где на площадке стояли они — участники Испытания. Год назад он сам сидел на верхнем ряду, с упоением наблюдая за тем же зрелищем, и помнил, как сердце замирало от светлой зависти, когда кому-то удавалось проявить даже слабое мерцание Энергии. Тогда казалось, стоит лишь выйти в центр — и сила сама польется в руки, как вода из источника. Но теперь, стоя здесь, внизу, он не ощущал ничего, кроме чудовищного давления, словно сам небосвод навалился на плечи.

Даже Риксу при их встрече не удалось скрыть тревогу за привычной ухмылкой: она была натянутой, как плохо приклеенная маска.

— Привет, брат, как настрой? — спросил он тогда друга.

— Как перед самым большим провалом в моей жизни! — хмыкнул тот в ответ. — Только представь, сколько людей увидят, что я не годен для этой ветви!

— Верь в себя, — сказал он, больше для того, чтобы самому вернуть вчерашнюю решимость.

— А я и верю! Верю, что через час нам уже никогда не придется об этом волноваться! — фальшиво бодро откликнулся Рикс, сдувая последние пылинки уверенности с сердца друга. Осознав свою оплошность, он тут же попытался исправить положение, предложив нехитрый план.

Теперь, стоя напротив Рикса в нескольких десятках метров, он с горьким смирением подумал:

«Да, брат… скоро для нас все будет кончено, и мы, как ты и предложил, отправимся заедать печаль мороженым… Возьмем две огромные порции — и пусть весь этот несправедливый мир катится куда хочет».

От мысли, что падение вдвоем не будет таким горьким, по сердцу проскользнуло тихое, странное утешение. Он даже позволил себе слабую улыбку, но тишину вновь нарушил удар гонга.

Участник в центре площадки, чьи три минуты истекли, открыл глаза и со вздохом опустил взгляд. Его сердце тут же сжалось, будто кто-то прошептал: «Скоро и тебя ждет то же самое». И тогда над Амфитеатром разлился мягкий, глубокий голос Старейшины:

— Изгони печаль из своего сердца, мой мальчик. Твои способности еще послужат и тебе, и общине в другом великом деле.

Он поднял взгляд на возвышение: жар факелов в бронзовых жаровнях отражался в ярких глазах Совета. Луксор, находившийся среди них, встретившись с ним глазами, едва заметно кивнул. Натянув улыбку в ответ, он сглотнул и постарался собрать мысли в кулак. Но они, не желая зацикливаться на волнении настоящего, словно непослушные птицы разлетелись прочь — унося его назад, в воспоминания…

***

— Следуйте за мной, — сказал учитель, встретив их у входа в Амфитеатр, после чего повел их к крытым местам для участников у подножия трибун. Здесь им дали несколько минут, чтобы собраться с духом.

Он напряженно вцепился в перила балюстрады и, затаив дыхание, стал наблюдать, как жители, словно живой ручей, стремительно заполняют места для зрителей, как с противоположной стороны к возвышению один за другим поднимаются все члены Совета: Луксор, Кристиан, Левиан, Масон, Зоркий. Даже Игниус, редко покидавший стены Предела, не мог пропустить такое событие. Следом за ними на помост шагнул Старейшина, который ради этого дня сменил привычную черную мантию на ослепительно белую.

«Стоп… А это еще кто?» — нахмурился он, заметив фигуру в сером одеянии, чье лицо скрывал глубокий капюшон. Незнакомец вошел вместе со всеми, но, едва Совет занял свои места на резных тронах, тихо отступил в тень колонн. Приглядевшись, он отметил, что человек в сером был лишен той мощной, атлетической стати, что была так привычна для братьев. Игниус, страдающий от физического недуга, тоже был худощав, но здесь чувствовалось иное — изящная, почти хрупкая фигура дышала… женственностью.

«Это девушка!» — осенило его, но мысль мгновенно оборвал голос учителя:

— Пора!

Не успел он опомниться, как участники выстроились в шеренгу — прямо за ним.

— Семь налево, семь направо, последний остается посередине, — скомандовал учитель, приоткрывая калитку. — Дорожка укажет вам путь. Ступайте. И пусть разум будет ясен!

И он шагнул вперед — трепещущий, но послушный, словно заведенная кукла, направляющаяся в неизвестность.

Выступающие молча заняли позиции на мраморных плитах, выложенных широким полукругом в отдалении друг от друга. От каждой плиты к центру тянулись мраморные дорожки, оканчивающиеся круглой площадкой. Все остальное пространство было устлано белым песком.

Им с Риксом достались самые близкие к Совету места — и это нисколько не радовало. Когда участники замерли на позициях, над Амфитеатром повисла изумительная тишина. Даже ветер, до этого игравший в кронах кипарисов за аркадами, вдруг стих, словно сама природа решила почтить этот миг молчанием.

Затем над ареной раздался глубокий, мягкий голос Старейшины, который, в свойственной ему спокойной и отеческой манере, поприветствовал всех и, указав на участников, напомнил:

— Юноши… каждый из вас прошел долгий путь, полный испытаний и боли. И сегодня вы стоите здесь не для того, чтобы состязаться друг с другом, но чтобы познать глубину собственной силы.

Старец говорил так, будто обращался лично к каждому. Его слова тянулись, словно золотые нити, соединяя всех на площадке — и вдруг, под конец, он поведал о тех самых злосчастных двадцати секундах…

— …В течение которых вы должны удерживать Энергию. Это — ваша цель.

Сердце мгновенно замерло, а внутри все взвыло:

«ДВАДЦАТЬ СЕКУНД?! В прошлом году было десять!!! Десять, Рикс! Может, я и смогу проявить Энергию, но держать ее так долго мне не удастся никогда!»

С крайним негодованием он метнул взгляд на друга, и по его раскрытому рту понял: тот потрясен не меньше. Но Старейшина, словно не замечая их общего смятения, продолжил все тем же спокойным тоном: