Сириус. Легенда

Но лицо его, искаженное гримасой обиды, не выражало равнодушия. Внутри все клокотало, и сомнения, смешиваясь с нарастающей злостью, скручивались в болезненный узел.

«И зачем я только ушел? Мог бы просто сказать: «Хотите — верьте, хотите — нет», или просто отшутиться… Все и так смотрят на меня, как на странного, а я веду себя… как странный! Ох, ну зачем я сбежал… зачем снова все испортил…»

Он замедлил шаг и остановился, сокрушенно уткнув взгляд в траву. Только когда легкий ветерок растрепал его волосы, словно чья-то добрая, заботливая рука, он поднял глаза к бескрайнему, удивительно чистому, ярко-синему небу, которое он так любил.

«Эх, ладно…» — вздохнул он с тоской. — «Я могу понять братьев — ведь их там не было. Но вот чего я никак не могу понять… Когда тебя не понимает собственная, родная семья…»

Его глаза невольно сомкнулись, и память, словно река, унесла его в недавнее прошлое.

***

— Проклятье, какой же ты все-таки дурак… Еле живой, а все равно согласился на эту чертову ветвь… Сколько раз я тебе говорила...

Он снова сидел за дубовым столом на кухне, неподвижно глядя поверх нетронутой тарелки с овощами и ощущая, как внутренняя пустота заполняет его сильнее любого ужина. Мать стояла к нему спиной, почти с остервенением намыливая грязные тарелки и раздраженно цедя сквозь зубы упреки — без крика, но с тем самым тоном, от которого сердце разрывалось на части.

— Вот именно! — не выдержал он, резко ударив кулаком по столу. — Ты говорила, что я загнусь в первый же день! А я не загнулся целых семь! Семь! Разве я не доказал, что я могу?!

Мать так же резко поставила глиняную миску на стол — и звук от удара прокатился по комнате, словно предупреждающий гром.

— Не знаю и знать не хочу, как ты там умудрился продержаться, — сдавленно выговорила она. — Но знаю, что теперь ты угробишь свою жизнь, гоняясь за сказкой, вместо того чтобы заняться нормальными делами. Идиот.

Он стиснул кулак, напрягаясь всем телом, будто только это могло не дать ему заорать во весь голос.

— Какими еще делами?! Ты всегда была против любых моих дел! Когда я мечтал стать актером — ты сказала, что у меня нет таланта! Когда захотел быть астрономом — сказала, что плохо учусь! Когда решил стать строителем — ты называла меня слабаком, который надорвется! А когда я решил изменить эту слабость тренировками, ты только отмахнулась! И теперь, когда я наконец доказал свою силу, ты снова недовольна! Тебе все не так!

Слова вырывались из него вместе с криком, словно он до сих пор верил, что чем громче он скажет, тем лучше его услышат. Но с каждой секундой становилось все более очевидно: перед ним сейчас не мать, а какая-то чуждая, колючая сущность, способная лишь жалить.

— О-о, с таким поведением тебе прямая дорога в Предел. Там как раз ждут таких — неуравновешенных!

— Да при чем тут это?! Разговор о другом! О том, что вы всегда придираетесь! ВСЕГДА! Я не понимаю — почему?! Моих друзей ты хвалишь, ставишь в пример… даже Рикса, КОТОРЫЙ ИДЕТ ПУТЕМ СИЛЫ! А меня — собственного сына — ты не ставишь НИ ВО ЧТО!!!

Мать наконец обернулась. В ее взгляде не было гнева. Там горело нечто более страшное — холодное, тяжелое презрение, граничащее с отвращением.

— Потому что Рикс не орет, как истеричка, на собственную мать!

— А-а-а! — взвыл он, в отчаянии хватаясь за голову, словно та раскалывалась от ее слов. — С тобой невозможно разговаривать! Ты сводишь меня с ума!

— Нет, это ТЫ сводишь с ума МЕНЯ!

Лаура яростно швырнула тряпку в дальний угол кухни. Маска ее спокойствия треснула, и за ней показалось уставшее, измученное лицо женщины, у которой давно не осталось опоры. Она закрыла лицо руками, и сквозь пальцы прорвались глухие всхлипы, от которых у него защемило в груди. Но даже в этом подавленном состоянии она продолжала обвинять и колоть.

— Эгоист!.. Я тебя растила… не спала ночами!.. А тебе лишь бы довести меня до слез! Чтобы я слегла в могилу раньше срока!

Она замолчала, прерывисто дыша. Но гнетущая тишина оказалась лишь передышкой перед еще более страшной бурей.

Хлопок входной двери разнесся по дому, словно обух топора по шкафу — и он в ту же секунду застыл, жалея, что не спрятался в своей комнате раньше. Напряженное мгновение спустя в кухню ввалился отец, в серой клетчатой рубашке, с апатичным выражением лица и бутылкой в руке. По его мутному, плавающему взгляду было ясно: пил он отнюдь не тыквенный сок.

— Че вы так орете? — едва ворочая языком пробормотал мужчина. — На весь лес слышно… Ну? Че обсуждаете? А? Я не слышу…

— То, что ты, алкаш, совсем не занимаешься сыном, — с презрением процедила Лаура, и сын, предчувствуя недоброе, сглотнул.

Лицо отца исказила гримаса едва сдерживаемого гнева.

— И это говорит мне баба, которой сутками не бывает дома?!

— Я работаю! — вспыхнула Лаура, и тут же отвернулась, словно сам вид его был ей противен. — В отличие от некоторых, я не валяюсь пьяной в канаве! А когда прихожу домой, еще должна прислуживать вам, бездельникам!

— Что ты кудахчешь, бестолковая курица?! Тебе лишь бы шляться неизвестно где, а не семьей заниматься! — рявкнул отец, и вскоре кухня захлебнулась от привычного потока взаимных обвинений, оскорблений и колючих слов. Когда же он попытался незаметно улизнуть, злой, как у волка, взгляд отца пригвоздил к месту.

— А ты че, щенок, не в состоянии жратву за собой убрать?!

Он вздрогнул, испуганно бросил взгляд на отца, но тут же, словно обжегшись, уронил глаза в пол.

— Я пока… рука еще… болит…

Отец шагнул ближе, наклонился к его лицу и проорал:

— ТОГДА ЗАКАНЧИВАЙ СО СВОИМИ ПРОКЛЯТЫМИ ТРЕНИРОВКАМИ, РАЗ ТЫ ТАКОЙ КАЛЕКА! ВЫЗДОРОВЕЕШЬ — С КУХНИ У МЕНЯ НЕ ВЫЛЕЗЕШЬ!

От хлынувшей кислой вонищи, вырывающейся с каждым словом отца, мальчика чуть не стошнило. Пахло, как от общественного туалета, который не мыли уже целую вечность. Как бы ни пытался, он не мог понять, что заставляет отца глотать дрянь, которая превращает взрослого человека то в безвольный, маринованный огурец, болтающийся без цели в мутной банке, то в агрессивную самку кабана, готовую растерзать даже собственных детей.

— ТЫ ПОНЯЛ?! — повторил отец, обдавая его новой, чудовищной волной перегара.

Он задрожал всем телом, не в силах совладать с бурей чувств, что разрывала его на части. Страх, злость, обида, ненависть — все это смешалось в один невыносимый комок. И вдруг он услышал голос, прозвучавший словно со стороны:

— Понял.

Мертвая, звенящая тишина рухнула на кухню, будто многотонная каменная глыба. И только спустя мгновение он осознал: этот голос, в котором слились все чувства сразу, — принадлежал ему самому.

Бам!

Удар в грудь, тяжелый и тупой, заставил его попятиться назад. Он рухнул на стул, и в ту же секунду почувствовал на своей шее грубые пальцы.

— Ты как со мной разговариваешь, щенок?! — угрожающе прорычал отец. — Я тебе что, подружка?!

Из глаз потекли слезы. Шея еще помнила беспощадное кольцо змеи, но в этот раз это была не схватка с кем-то чужим — сейчас его душила рука родного отца. И боль была вовсе не от физического давления на горло, а от той горькой мысли, что страдания ему причиняют те, кто по всем законам природы должны были любить, беречь и защищать.

А отец все повторял, будто одержимый:

— Я научу тебя уважению! Понял?! Ты понял?!

Избавление пришло от руки матери, которая с неистовым криком хлестнула мужа по спине:

— УБЕРИ ОТ НЕГО СВОИ РУКИ! НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ ЕГО!

Рука отца разжалась — и он, едва почувствовав свободу, молнией влетел наверх, в свою комнату, и со всего размаха захлопнул за собой дверь. На ней не было ни замка, ни ручки — все они давно были вырваны отцом во время подобных скандалов. Поэтому он с усилием перегородил проход шкафом, прислонился к стене и медленно сполз на пол, крепко зажав уши руками.

Но даже это не спасло его от криков двух самых близких голосов, каждый из которых, словно ядовитый острый шип, вонзался в его сердце, оставляя после себя незаживающие, вечно кровоточащие раны.

***

«Проклятье… Я не хочу это вспоминать…»

Когда он открыл глаза, небо над головой было по-прежнему ярким, но в груди зияла дыра, словно часть его так и осталась в той комнате, где мать и отец беспощадно убивали друг друга словами. И вдруг его пронзила пугающая мысль:

«А что, если когда-нибудь я тоже стану, как они?»

Он тут же невольно вспомнил, как вчера, в приступе слепой злости, швырнул кружку об стену в своей комнате. Как иногда, встречая на улице веселую компанию одноклассников, бессознательно прятался за углом чужого дома.

— Нет уж! — отрезал он, отбрасывая эту уродливую мысль. — Никогда!

Он быстро зашагал по густой траве, будто пытаясь оторваться от прошлого. Но оно не отпускало.

«Неужели так будет всегда? Неужели мы больше никогда не станем нормальной семьей? Ведь я же помню… когда-то все было иначе…»

Картины снова нахлынули сами собой: мама, смеющаяся над его детскими каракулями; отец, подбрасывающий его на руках; медленный, нежный танец родителей при свечах…

«Ну хватит! К чему все это?! Я не раз пытался что-то изменить. Но, видимо, то время ушло навсегда…»

Он ускорил шаг, почти побежал, несмотря на боль в ноге. Солнце, еще недавно такое ласковое, больше не грело, а цветы, яркие и живые, теперь стояли тусклыми, как тени. Внутри царила пустота, но разум оставался ясным, осознавая цель, как никогда.

«Все, что мне остается, — попасть в Предел! И когда я стану сильным, когда обрету Энергию, я вернусь к ним… и за все прощу! И тогда они поймут, как сильно ошибались!»

Когда боль стала нестерпимой, он был вынужден сбавить шаг. Каждый камень, что попадался на пути, отлетал в сторону после короткого, злого пинка. Он шел, не разбирая дороги, глотая горькую обиду, пока не оказался у тихой аллеи, где прежде не бывал. Ветви стройных берез перешептывались над головой, а белки, словно рыжие искры, мелькали среди изумрудной листвы.

Почти не раздумывая, он пошел за ними по тропе, и вскоре она вывела его к деревянному мостику, перекинутому через пруд. Облокотившись на нагретые солнцем перила, он позволил себе замереть и попытаться раствориться в этом маленьком спокойном мирке.

Перед ним, во всей своей безмятежной красе, раскинулась гладкая, чуть подрагивающая от легкого ветерка водная гладь. Два белоснежных лебедя, слившись гибкими шеями в изящный узор, медленно скользили посередине пруда. Рядом, идеальной шеренгой, за мамой плыли пухлые утята, а под мостом весело резвилась стайка пестрых рыб. Картина была настолько совершенной и гармоничной, что его сердце, еще недавно готовое разорваться от боли и гнева, стало, наконец, понемногу остывать.

«Надо приходить сюда почаще, когда совсем невмоготу», — подумал он, отстраняясь от перил и медленно направляясь дальше.

Через несколько минут, пройдя сквозь небольшую, ажурную калитку, он оказался в большом саду, утопающем в буйстве ярких красок. Он прошел немного вглубь, вдыхая аромат цветов, и вдруг до него донеслись шум голосов и легкий смех. Он повернул голову на звук, и в следующее же мгновение из его груди вырвалось неожиданное, почти испуганное:

— Упс…

Среди цветущих клумб и кустарников жасминов группа девочек и девушек увлеченно занималась уходом за растениями. Заметив, как он смущенно замер, несколько из них тихо хихикнули, прикрыв ладошками рот.

«Бежать! Немедленно!» — мелькнула в голове паническая мысль, но прежде чем он успел развернуться и скрыться, рядом раздался женский голос — слегка строгий, но не злой:

— Здравствуйте, молодой человек.

Он резко обернулся. Возле ближайшей клумбы, скрестив руки на груди, стояла элегантная, стройная дама в безупречно белой блузке, заправленной в длинную черную юбку, с ажурной шалью на плечах, похожей на паутину. Ее серебристые волосы были аккуратно заколоты, а острый, но совсем не холодный взгляд устремлен на него с явным беспокойством и тревогой.

— Силы небесные… что с вами? — произнесла она, осматривая его забинтованные руки и все еще покрытое царапинами лицо.

— Это… — смущенно начал он, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. — Это от Испытания.

— Испытания? — глаза женщины расширились еще сильнее. — Вы участвовали в Испытании на пути Энергии?!

Он тяжело вздохнул: «И она туда же…»

— Да… — коротко, без особой гордости, подтвердил он. — И, представьте, я прошел.

— Прошли?!

Девушки вокруг переглянулись, а наставница вдруг подошла совсем близко и, чуть улыбнувшись, ласково провела ладонью по его растрепанным волосам, словно пытаясь одновременно приободрить, похвалить и утешить.

— Тогда примите мое поздравление, — сказала она тихо, но проникновенно. — Это серьезная стезя, и выдержать ее под силу не каждому. Вы очень смелый и сильный юноша.

От ее теплого, материнского прикосновения мир будто стал светлее. Губы его сами сложились в широкую улыбку, и будь он котенком — непременно бы замурчал.

— Спаси-ибо! — выдохнул он, растягивая слово с таким довольным, почти комичным придыханием, что девушки за спиной дружно выдохнули длинное, умиленное: «О-о-о».

И вдруг его рассеянный взгляд замер на одной из девочек. В серой тунике, пригнувшись к круглому каменному фонтанчику, чтобы напиться, она придерживала рукой невероятно длинные, густые волосы — темные, как полночное небо без звезд. Когда она подняла голову, их взгляды случайно встретились, и ее пленительные миндалевидные темно-карие глаза лишили его возможности двигаться, дышать и соображать. Все вокруг словно растворилось в ослепительном солнечном мареве — остались лишь она и гул собственного сердца, бешено колотящегося в груди.

Он резко выпрямился, расправил плечи и выставил напоказ свои лучшие раны, стараясь всем видом казаться старше, сильнее и мужественнее. Но вместо желанного восхищения или хотя бы малейшего проблеска интереса в глазах девочки отразилась лишь тихая жалость.

— Желаем скорейшего выздоровления… и берегите себя, — вернул его к реальности голос наставницы.

Он моргнул, словно пробуждаясь из глубокого сна. Женщина кивнула своим подопечным, и те послушно склонились над клумбами, будто ничего не произошло. Он же остался стоять, растерянный и охваченный каким-то новым, необъяснимым чувством — смесью смущения, трепета, волнения и легкой приятной боли, словно прямо из сердца медленно вырастали невидимые крылья, расправляясь за спиной.

***

Куда бы он теперь ни шел, мысли неизменно возвращались к ней — прекрасной незнакомке у фонтана. Он не мог понять, почему за все эти годы ни разу не видел ее в Арете? Ведь невозможно было пройти мимо такой, не обратив внимания… Но стоило ему мысленно вернуться к ее жалостливому взгляду, как в груди кольнула грусть.

«Конечно… чем я мог ее зацепить? Своими бинтами и синяками?.. Вот если бы у меня были мышцы, как у Луксора — она бы точно влюбилась в меня…»

Тоска вспыхнула, как искра, но тут же разрослась в яркое, всепоглощающее пламя стальной решимости. Он сжал кулак, и нестерпимое желание тренироваться прямо здесь и сейчас захлестнуло его с головой. Но едва он осознал, что это невозможно, внутри разлилось тяжелое ощущение утраты, оставившее за собой горький след бессилия.

Оставшийся вечер он бесцельно бродил по острову, разговаривая с собой… и с ней, как будто она шла рядом. Он представлял, как они встречаются вновь и как она, увидев его обретенную Энергию, смотрит на него уже с восхищением. Когда же закатное солнце окрасило небо в огненные узоры, он остановился и с неохотой посмотрел в сторону ненавистного Серого Леса. Ему не хотелось возвращаться домой, и ни урчание пустого желудка, ни усталость не в силах были заставить его двинуться с места. Только слепая надежда — хрупкая, как свеча на ветру, — наконец подтолкнула его вперед.

«Ладно…» — подумал он, криво улыбнувшись. — «День был не таким уж и плохим. Мороженое поел, братья похвалили, хоть я и повел себя потом глупо… Но главное — я встретил ее… Так, может, и дома сегодня обойдется без ссор?..»

Холодная дверная ручка неприятно кольнула ладонь. Он вздохнул, словно предчувствуя беду, и медленно повернул ее. Прихожая встретила его глухой тишиной и полумраком. Он снял обувь и, стараясь не дышать, на цыпочках прокрался к лестнице.

«Хоть бы спал… а лучше — вообще не пришел…» — молил он про себя, но надежда, как всегда, лишь усмехнулась ему в ответ: из боковой комнаты донесся тяжелый, сонный голос:

— Иди-ка сюда…

Словно увязнув в болоте, он замер на ходу, а затем, как кукла, ведомая чужой жестокой рукой, медленно направился на зов.

В обшарпанном кресле, тускло освещенном призрачным светом из окна, сидел отец. На полу у его ног валялись пустые бутылки, а воздух был наполнен удушливым кислым смрадом. Мгновение казалось, что время, сжалившись, замерло. Но вот мужчина поднял затуманенный взгляд, и его голос прорвался через глухую тишину:

— Ну… рассказывай, где шлялся...

***

Настоящее…

«С тех пор я поклялся, что больше никогда не позволю себе быть слабым. Но…»

Он медленно приоткрыл глаза, и в зрачках отразились волны небесных сияний, наполнявших мир неземным волшебством. Тело казалось чужим, словно его придавила многовековая плита усталости, а сознание вязло в густой, беспросветной безысходности. Но, несмотря ни на что, он заставил себя подняться.

«…Почти год прошел с тех пор… А в моей жизни не изменилось ничего. Ни мышц, ни Энергии… Какой же я все-таки слабак…»

С трудом переставляя ноги, он подошел к краю утеса и бросил взгляд вниз. Утопающий в янтарном свете фонарей, золотистых окон и серебристо-аметистовом блеске небесных волн, город сверкал, как огромный самоцвет.

Там смеялись, отдыхали в кругу семьи, грелись у каминов. А он стоял здесь, на пронизывающем ветру, измотанный, одинокий, и смотрел вниз с завистью и болью… но тихим, отчаянным упорством.

Он отвернулся и прикрыл глаза ладонью, будто пытаясь заслониться от слишком яркого света чужого счастья. Затем взглянул в сторону Предела — на место, где должна была, по его мнению, начаться его жизнь.

«Нельзя останавливаться. Времени почти не осталось. Если я сдамся сейчас — я навсегда упущу свой единственный шанс».

Он встал в стойку. Ветер яростно ударил в лицо, будто пытаясь сбить с ног. Боль пульсировала в висках, словно по венам вместо крови скользили осколки стекла. Он стиснул зубы, зажмурился — и весь огромный мир сжался до биения собственного сердца, слабого, как он сам.

Минуты тянулись, сливаясь в одно бесконечное, мучительное «сейчас». Он гнался за Энергией, как за миражом, вглядываясь в бездну внутренней тьмы, взывая, умоляя, требуя хотя бы искры. Но вместо ответа пришла лишь внезапная легкость. Сознание поплыло, ноги подкосились, и, утратив всякую опору, он рухнул на камень — без звука, без надежды, без сознания.

И ночь, холодная и равнодушная, поглотила его целиком.

Глава 8. Луч солнца

Встреча произошла в одной из галерей Предела. Арки, вырезанные в теле скалы, напоминали каменные кроны деревьев, а сквозь проемы пробивались солнечные лучи, ложась на мраморный пол золотыми квадратами, словно сама природа расчертила гигантскую шахматную дорожку из света и тени. Двое мужчин, идущих бок о бок, казались фигурами в этой игре — столь контрастными, что их различие бросалось в глаза с первого взгляда. Один, несмотря на зрелый возраст, сохранял крепкий, словно выточенный из гранита торс, а его необремененная волосами голова поблескивала на солнце, как отполированный мрамор. Другой был заметно старше. Годы уже слегка смягчили его осанку, придав движениям величавую плавность, длинные волосы поседели, а лицо прочертили глубокие морщины, словно карта долгого, нелегкого пути. Однако за этим старческим обликом чувствовалась внутренняя мощь, которой первый мог лишь восхищаться.

Даже одежды подчеркивали их различие: более молодой носил белый плащ без рукавов, перехваченный багровым кушаком — словно отблеск рассвета на снегу, тогда как старец был облачен в черную мантию с тонкими белыми узорами по краям, похожими на письмена света на поверхности ночи.

Они шагали медленно, их голоса отзывались под сводами мягким эхом, но, несмотря на живописный вид, открывающийся с высоты, их слова были далеки от легких бесед о красоте мира.

— Да, Луксор, мне уже сообщили, что один из учеников выбыл из предстоящего Испытания, — промолвил Старейшина, неторопливо следуя вдоль стройных колонн.

— Думать так — заблуждение, — спокойно, но уверенно возразил Луксор. — Я готов поклясться: в назначенное время он будет на месте. Даже если путь придется преодолевать на коленях или ползком.

Старец приподнял брови, и в его взгляде скользнула искра удивления.

— Настолько настойчив? Тогда я с искренним сожалением должен признать: весь Совет потерпел сокрушительное поражение от ребенка. За целый год нам так и не удалось переманить его на другой путь. Внутри него бушует огонь — и это, увы, не тот костер, который можно направить в очаг. Он — комета, несущаяся к одной-единственной звезде, в жаре которой, боюсь, может сгореть дотла.

Луксор сдержанно кивнул:

— Самое удивительное то, что пару месяцев назад ему все же удалось выжать из себя немного Энергии. Его аура пока слаба и еще ни разу не охватила все тело, но кто знает… возможно, будь у него больше времени, он сумел бы достичь большего.

— Увы, времени больше нет. Мы и так сделали больше, чем должны были. Отныне все в руках природы.

— Не сомневаюсь, — отозвался Луксор почти мрачно. — Природа не промахнется… и еще не раз укажет ему его место.

Старейшина, мудрый и опытный, слишком хорошо знал цену подобным нотам в голосе. Посмотрев на Луксора внимательным взглядом, он участливо произнес:

— Я понимаю твою скорбь, мой мальчик. Твои глаза всегда тянулись к не самым простым из учеников. И этот раз не стал исключением.

— Да, не стал, — подтвердил Луксор. — Но этот раз… особенный.

Достигнув конца галереи, где среди мрамора и камня зеленела жизнь, Старейшина опустился на скамью под тенью раскидистого деревца, растущего в широком глиняном сосуде. Луксор сел рядом; его руки легли на колени, голова склонилась, и из груди вырвался тихий вздох.

— Этот мальчик живет лишь мечтами о Пределе, — начал он угрюмо. — И ради этого он жертвует всем: здоровьем, покоем, детством. Но это не его выбор. Думаю, его мечта во многом зародилась из-за обстановки в семье, которая остается тяжелой. Сейчас у него нет никого, кто по-настоящему понимал и поддерживал бы его. Близких друзей у него нет, а учителя заняты тем, что пытаются отговорить его от пути Силы — и даже мы приложили к этому руку.

Он поднял голову и устремил взгляд вдаль, туда, где за арками виднелась линия горизонта. После короткой паузы его голос зазвучал еще тяжелее:

— А теперь представьте, что он почувствует, когда потерпит поражение — самое болезненное в его жизни, и все это на глазах у сотен людей. Когда услышит слова о том, что его путь закрыт навсегда. Я уже предвижу наши споры о том, кому придется сообщить ему об этом. Кто из нас выдержит его взгляд, в котором останется лишь пепел от сгоревших надежд — надежд, за которые он боролся изо всех сил.

Луксор опустил глаза и едва слышно добавил:

— Иногда мне кажется… это сведет его с ума.

Слова медленно растворились в воздухе, оставив после себя горькое послевкусие. Даже солнечному свету, врывающемуся сквозь резные арки, не под силу было разогнать мрачную тень, царившую внутри.

Старейшина долго молчал. Лицо его оставалось неподвижным, но внутренний взор блуждал где-то в собственных мыслях. Наконец с тихим выдохом он произнес:

— А что, если вместо слов о поражении… он услышит нечто другое?

Луксор поднял бровь, вопросительно взглянув на старца.

— Мы могли бы предложить ему место в Пределе, — продолжил тот, кладя ладонь на плечо спутника. — Не как ученику, а как помощнику. Дел здесь предостаточно, а главное — мы сможем присматривать за ним. Что скажешь? Есть ли шанс, что со временем он поймет: ему нужна была не Сила, а свобода от прошлого и наша компания?

Луксор задумался, а затем с сомнением покачал головой:

— Не уверен, что это поможет. Смотреть на успехи других будет для него пыткой. Но он должен узнать об этом. Ваше предложение — акт высшего милосердия.

Старейшина неторопливо поднялся, и его длинная мантия мягко скользнула по полу, будто ожившая тень. Он подошел к арке и всмотрелся в просторы, раскинувшиеся внизу. Перед ним раскрылась вся величественная панорама Острова: оживленный город, Дом Исцеления на склоне вулкана, плато Арете и, наконец, Серый Лес, обособленный, словно чужак среди сияющей красоты. Именно на нем задержался его взгляд.