Сириус. Легенда

Игниус медленно опустил взгляд, и в голосе его прозвучала беспросветная обреченность:

— Ну а что если. Продержится пару лет… А потом… Все равно помрет?

В Зале снова, в который уже раз за этот бесконечный вечер повисла долгая, гнетущая тишина. Пламя последней свечи дрогнуло, отбросив зыбкие тени на застывшие лица Совета, и в этот момент яркие глаза Зоркого вспыхнули сквозь полутьму.

— Тогда, — пугающе спокойным голосом ответил он, — Дух мальчика обретет то, чего не мог обрести при жизни. Покой.

Глава 6. Призрак будущего

— Молодой человек… кхе-кхе… молодой человек!

Голос долетал будто сквозь толщу воды. Он жалобно простонал и, даже не думая открывать глаз, попытался снова погрузиться в дрему, притупляющую боль.

— Прошу вас, проснитесь на минуту. Мне нужно вас осмотреть, — повторил голос чуть настойчивее, но все с той же заботой.

Он с огромным трудом приоткрыл веки и увидел врача — высокого, худощавого мужчину средних лет в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами и в круглых очках, в стеклах которых отражался тусклый свет настольной лампы. Его взгляд, внимательный и полный добродушия, казался почти неуместным в этой серой, угрюмой комнате.

— Можешь не вставать, — сказал врач, придвигая к кровати табурет и усаживаясь на него. — Я только хочу убедиться, что ваше легендарное Испытание не оставило после себя ничего лишнего.

Мужчина бегло скользнул профессиональным взглядом по пациенту. Тот выглядел так, словно его вытащили из-под завалов рухнувшего дома: левая рука, туго закованная в гипс, покоилась на груди, а почти все остальное исхудалое тело, до самого подбородка, было обмотано бесчисленными слоями бинтов и повязок.

Послышался сочувственный вздох, и доктор принялся за осмотр. Его длинные пальцы осторожно касались мышц и суставов, будто настраивая бесценный, но сильно поврежденный музыкальный инструмент. Его лицо при этом комично менялось: то выглядело глубоко встревоженным, то нарочито серьезным, а то и вовсе с преувеличенным ужасом. Мальчик, наблюдая за этой немой пантомимой, несмотря на разлитую по всему телу боль и чудовищную усталость, не смог сдержать улыбку. Закончив, доктор с легкой, ободряющей усмешкой произнес:

— Ну что ж, дорогой, рецепт прост: отдых, еда и сон. И не забывай про мази.

Мальчик выдавил тихое «угу». Затем, будто пробиваясь из глубины его упрямства, наружу вырвался шепот:

— А когда я смогу вернуться к тренировкам?

Доктор изумленно приподнял брови, откинулся назад, держась руками за колено, и протянул:

— О-о-о… Об этом, дружочек, тебе пока рано думать. Твоя бедная рука и без того натерпелась. И не только она.

— И все же... когда?

На лице мужчины появилась едва заметная, чуть натянутая улыбка.

— Этого не скажут даже звезды. Ушибы заживут за пару недель, кость срастется за месяц, может, чуть дольше. А вот связки капризны. На их полное восстановление может уйти от трех месяцев до полугода.

— Значит, все лето пропало… — выдохнул он с такой горечью, что доктор театрально всплеснул руками и хлопнул себя по коленкам.

— Ах, ну что за мрачные мысли! Гуляй, отдыхай, набирайся сил — никуда твои тренировки не денутся! И помни: отдых нужен не только телу, но и уму. — Он мягко коснулся кончиком пальца его лба, словно ставя точку в разговоре, затем прихватил свою сумку и направился к двери. — Ну все, мне пора. Поправляйся как можно скорее.

— Спасибо… — едва слышно выдохнул он, провожая фигуру мужчины усталым, благодарным и очень огорченным взглядом.

***

Поскрипывая половицами лестницы, доктор спустился в просторную прихожую, где его уже ждала мама мальчика. Прямая осанка, чуть приподнятый подбородок выдавали в ней привычку держать себя в руках, и все же ее глаза цвета пасмурного неба не могли скрыть тревогу. Едва она собралась задать вопрос о здоровье сына, как вдруг раздался робкий, неровный стук в парадную дверь. Хозяйка, не ожидавшая гостей, чуть помедлила, извиняюще улыбнулась врачу и только затем направилась к входу.

На пороге, освещенный скудным утренним светом, стоял человек в темно-алом плаще, лицо которого полностью скрывали бинты и капюшон. Незнакомец вежливо поклонился. Хозяйка ответила сдержанной взаимностью и, без малейших признаков радушия, словно по привычной протокольной формуле, произнесла:

— Кто ты и с какой целью пожаловал в мой дом?

— Простите, — произнес гость хриплым, неприятным голосом. — Игниус. Сестра Лаура?

Женщина провела взглядом по темно-алому, слегка запыленному плащу.

— Да, это я. Игниус… припоминаю. Ты ведь недавно стал новым членом малого Совета, что курирует ветвь… Энергии.

Последнее слово прозвучало с едва сдержанной неприязнью. В воздухе мгновенно повисло напряжение, и Игниус, словно стараясь не дать ему перерасти в нечто большее, перевел глаз на стоящего поодаль врача:

— Как. Мальчик?

Доктор спустился с последних ступенек лестницы, поправил пальцем очки и заговорил спокойным, профессионально-ровным голосом:

— Глубокое нервное и физическое истощение. Его организм за эти дни перенес колоссальную нагрузку. В настоящий момент он не способен ни к какому физическому усилию. Но — и это самое главное — он жив, и никаких критических повреждений обнаружено не было.

— Помотало, — коротко подытожил Игниус.

Доктор кивнул и с удовлетворением добавил:

— Очень рад, что в этом году никто не погиб. Надеюсь, так будет и впредь. А теперь, если вопросов ко мне больше нет, мне пора к другим пациентам. Будьте здоровы.

— Благодарю, — сдержанно, но искренне улыбнулась Лаура.

Миновав ее и Игниуса, доктор вышел за дверь. Когда его быстрые шаги стихли, Лаура повернулась к незваному гостю и демонстративно скрестила руки на груди.

— Игниус, — холодно и настороженно произнесла она. — Так для чего ты здесь?

— Сообщить решение. Совета, — ответил он, без малейшего энтузиазма.

— И ты пришел сообщить его решение лично? — с сомнением нахмурилась Лаура. — Разве вы не оповещаете об этом письмом?

— Сегодня — лично.

Пальцы Лауры едва заметно сжали ткань строгого платья-рубахи. Ее голос стал тише, но прозвучал как последнее слово матери, заслоняющей свое дитя от смертельной опасности:

— Что ж. В таком случае, передай Совету, что я выслушала его решение. И передай мое: сын не будет включен в эту проклятую ветвь.

Слова повисли в воздухе прихожей, и Игниус в ту же секунду вспомнил предупреждение Луксора о том, что родители мальчика относятся к ветви Силы с глубокой неприязнью. Однако он не ожидал, что ему придется столкнуться с такой неприкрытой враждебностью.

— Этот путь. Необходим, — прохрипел он то, что знал с самого детства, и тут же столкнулся с презрительным взглядом Лауры.

— Мне нет дела до вашей «необходимости», — сдавленно проговорила она. — Меня волнует только жизнь моего сына. Ты слышал, что сказал доктор: у него слабое здоровье. Он не выдержит ваших «игр в героев»!

Игниус попытался вложить в свои слова утешение и признание силы духа мальчика, однако сломанный голос, лишенный живых интонаций, не всегда позволял придавать ему нужную окраску. И вместо поддержки и понимания прозвучала лишь бездушная отрешенность:

— Он выдержал. Более сильные — нет.

Глаза Лауры вспыхнули так, что даже огонь в глазу Игниуса показался ему жалкой искрой:

— Вы приходите в дома, забираете детей, учите их тому, что рано или поздно приведет к гибели — и называете это «путем»?!

— Не так, — попытался оправдаться Игниус, но голос вновь подвел его, прозвучав слишком резко и грубо. — Совет пытался прекратить. Жители решили иначе.

— Если они готовы жертвовать своими детьми — это их дело! Но я не позволю сделать то же с моим сыном!

Игниус почувствовал, как этот разговор превращается в пропасть, в которую можно только упасть, и поспешно произнес:

— Я пришел… Не забрать. Отговорить.

Лаура замерла, и на ее лице проступило растерянное удивление. Игниус, пользуясь замешательством, шагнул к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Но… подожди, — опомнившись, окликнула его Лаура. — Что значит «отговорить»? Разве решения принимает не Совет?

Игниус, положив руку на деревянные перила, остановился и повернул голову. В полумраке его зрачок сверкнул той самой искрой, что пугала людей, после чего он, не разделяя сказанного, произнес — на этот раз намеренно бесстрастно:

— Совет решил. Мальчику — самому выбирать. Свой путь.

Не дожидаясь ответа, он зашагал вверх, ощущая на своей спине давление абсолютного, безмолвного презрения.

***

Дверь тихо скрипнула, и он, очнувшись, приоткрыл глаза. Сначала ему почудилось, что за образовавшейся щелью парит огненный круг, но когда дверь раскрылась шире, в комнату шагнул человек в плаще, цвет которого напоминал запекшуюся кровь. В тусклом, сероватом свете мансарды, где день всегда походил на сумерки, незваный гость выглядел самым настоящим порождением детского кошмара.

Остановившись посреди комнаты, капюшон «кошмара» плавно повернулся: сначала влево, потом вправо, словно отмечая каждую деталь. Вдоль левой стены стояла одноместная кровать, которая упиралась в шкаф, из распахнутой дверцы которого небрежная куча одежды чуть ли не вываливалась на пол. Под центральным окном, выходящим на стволы деревьев, стоял крепкий сундук, а под правым — письменный стол с наклоненной столешницей, над которой на полке в полнейшем беспорядке громоздились книги.

На столе Игниус задержал взгляд чуть дольше. Среди листков, разрисованных неумелой детской рукой, угадывались очертания Предела и разноцветные плащи членов Совета. На одном из рисунков ребенок, улыбка которого была натянута до ушей, стоял рядом с яйцеголовой фигурой в белом плаще.

Из груди вырвался тихий, почти недовольный выдох: Игниус вдруг понял, что его задача внезапно стала еще тяжелее. Затем его красный глаз медленно скользнул к ребенку, затаившемуся от страха.

— Подражаешь? — попытался пошутить Игниус, кивнув на бинты и повязки, но хриплый голос прозвучал почти как угроза. — Я бы улыбнулся… Но ты не заметишь. Приветствую, брат. Я — Игниус.

— И… Игниус? — робко, почти шепотом, переспросил он.

— Присяду? — спросил гость.

Он не ответил — лишь молча таращился во все глаза, разглядывая члена Совета, с которым не был знаком лично. Игниуса можно было заметить в городе среди братьев, но лишь изредка и исключительно на важных мероприятиях. Несмотря на его нелюдимость, жители относились к нему с уважением, а дети — то ли дрожали от страха, то ли тайно восхищались, видя в нем живую загадку, вышедшую из страшных сказок. И вот теперь этот почти мифический человек оказался здесь, в его захламленной комнатушке, окутанный ореолом зловещей тайны, от которой по коже невольно пробегал холодок.

Поняв, что ответа не дождаться, Игниус подобрал края плаща и присел на кровать, прислонившись затылком к стене. Не глядя на ученика, он сразу перешел к делу:

— Поздравляю. Ты выжил.

— Это было… легко, — выдохнул ученик, чувствуя, как волнение постепенно отпускает хватку.

— Совет отметил упорство. И волю. Но беспокоит здоровье. Дальше — сложнее.

Лицо мальчика, и без того бледное и изнуренное, исказилось гримасой почти страдальческой боли. В ту же секунду ему стало ясно, зачем пришел Игниус — чтобы вынести приговор, который навсегда лишит его единственной мечты. Сердце болезненно сжалось, но неожиданно раздалось короткое, резкое:

— Решай. Сам.

Он недоуменно замер.

— Что?.. То есть… ЧТО-О-О?!

— Я за ответом. Но сперва…

— Да! Конечно, да! — выкрикнул он, мгновенно позабыв о всякой боли. — Я только об этом и мечтаю!

— Но… — хрипло осадил его Игниус. — Сперва — послушаешь. Внимательно.

В комнате повисла тишина. Игниус сделал паузу, давая юноше прочувствовать серьезность момента, а затем, глубоко вобрав воздух в легкие, начал:

— Значит так. Выбор серьезный. Вопрос жизни и…

Он повернул скрытую капюшоном голову — и осекся: мальчик, весь сияя изнутри, едва сдерживал распирающий его щенячий восторг.

Игниус раздраженно, с хрипом, выдохнул:

— Кажется. Совсем не осознаешь.

— У меня есть мечта! И я давно все решил! — не сдержавшись, воскликнул он, но член Совета коротким, властным движением поднял ладонь перед его лицом. Широкий рукав плаща соскользнул вниз, обнажив перебинтованную кисть, на которой два пальца были заметно короче, чем им полагалось от природы. Одного взгляда на этот жуткий, молчаливый аргумент хватило, чтобы радость мгновенно застыла где-то в горле.

— Мечтаешь. Но не думаешь, — произнес Игниус и тут же ткнул двумя пальцами прямо ему в лоб. — Не перебивай.

Он поджал губы, но возражать не стал. Добившись наконец нужного настроя, Игниус снова прислонился головой к стене и медленно заговорил, выцеживая слова, будто каждое давалось ему с трудом — и не только из-за поврежденных связок:

— Жизнь сложна. Сперва кажется, мы хозяева. Но это не так. Мы — пленники. Своих тел. Обстоятельств. Своей… Природы. — Член Совета поднял глаз к потолку, словно видел там нечто, недоступное большинству. — И если. Ты противишься своей судьбе. Наказание не заставит ждать. Как ни старайся. Как ни мечтай…

Услышав эти мрачные, безнадежные слова, он демонстративно отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Игниус заметил это, но продолжил:

— Я тоже когда-то мечтал. Тоже верил, что смогу все. Но жизнь объяснила главное. Нужно знать свой предел. И тебе. Лучше понять это прямо сейчас.

— Понять?.. — фыркнул он. — Знаю я, что я должен «понять». Что я слабак, что мне ничего не дано и что мой выбор не соответствует… «природе»! Можешь не продолжать… Я слышу это каждый день — от своих родителей!

Игниус не шелохнулся. Его единственный глаз был устремлен на мальчика, в голосе которого сквозила обида, бессилие и недовольство — чувства, слишком хорошо знакомые ему самому.

— Ты враждебен. Но я хочу помочь. Знаешь, цель Арете... Найти предрасположенность, задатки. Тело — из органов. Каждый со своей функцией. Так и общество. Когда человек не на своем месте. Начинается хаос. Во всем. — Он с усилием сглотнул и, чуть тише, но весомее добавил: — Поэтому, ради блага. Своего и всех. Задумайся. Ощущаешь ли ты. Что путь Энергии — твое предназначение?

Игниус замолчал, позволяя ученику ответить. Но тишина затягивалась — тот лишь сидел, сжав кулак и крепко стиснув губы.

— Предназначение?.. — наконец выдавил он сквозь зубы. — Нет у меня никакого предназначения! Как и способностей. Природа ничего мне не дала. — Он тяжело вздохнул. Взгляд его стал жестче, а голос — тише. — Тебе легко говорить… Судьба, предназначение… Но что ты знаешь о моей судьбе?! Ты не представляешь, каково это — жаждать чего-то всем сердцем и понимать, что у тебя нет ни капли таланта! Каково это — подниматься снова и снова… и каждый раз падать лицом в грязь!

Он умолк, не в силах продолжать: вся горечь и унижение последних лет застряли комом в горле. Комната погрузилась в вязкую, почти осязаемую тишину. Серый свет, пробивавшийся из окна, касался медленно кружащихся пылинок — будто единственных живых существ в мертвом пространстве.

Он сидел, обхватив колени, словно пытаясь хоть как-то согреться в этом равнодушном мире. Игниус же опустил голову так низко, что со стороны походил на безликий плащ, забытый кем-то на ржавом крючке. Вдруг член Совета нерешительно поднял руку и засунул ее под капюшон. Его движения стали странными, будто он массировал себе лицо, стараясь унять усталость или боль.

— Сказал же… — донесся наконец глухой голос из-под плотной ткани. — Я знаю. Мечта и неправильный выбор… Игра с огнем.

На мгновение Игниус замер, словно в последний раз колеблясь перед неизбежным. А затем одним резким, решительным движением скинул капюшон с головы. Мальчик вскинул на него глаза — и сердце его мгновенно застыло в ледяных оковах ужаса.

То, что открылось взгляду, уже невозможно было назвать человеческим лицом. Там, где должны были быть губы, торчали рваные обрывки коричневой плоти, уродливо очерчивавшие линию рта. Носа не было вовсе. Лишь два узких отверстия придавали лицу сходство с костяной маской, обтянутой грязно-серым, обугленным слоем кожи. Ресницы и брови отсутствовали, а вся область правой глазницы была наглухо затянута пленкой омертвевшей ткани. Все, что уцелело на его лице, — лишь левый глаз, радужка которого пылала ярко-огненным кольцом.

Он инстинктивно отклонился назад, уткнувшись головой в стену, но все равно не мог оторвать взгляда от того, во что его превратила Сила. Желудок сжался в тугой, тошнотворный узел, и это тотчас отразилось на его побелевшем лице гримасой отвращения.

Когда Игниус снова натянул капюшон, скрыв обожженную плоть и жалкие остатки волос, тишина так и осталась ненарушенной. Страх сделал свое дело, намертво впечатавшись в память мальчика.

— П-п-при чем тут в-выбор? — едва выдавил он, приходя в себя после потрясения.

Игниус снова прислонил голову к стене. Его хриплый, но отчетливый голос прорезал воздух, словно скрип ржавых петель, вплетенный в ткань его жутких воспоминаний:

— Раньше… все иначе. Я не о лице. О пути. Знаний мало, но я был неплох. Всего лишь… лучшим. Не боялся показывать зубы судьбе. Хотел быть первым. Самым молодым, кто обретет Природу. Жизнь стала гонкой. Даже когда заметил, что аура жжет… Не остановился.

Игниус ненадолго прервался, устремив взор в окно, за которым ветер трепал серые листья. Затем сунул руку во внутренний карман плаща, достал потертый коробок и извлек длинную спичку.

— Говорят: Сила — отражение человека.

Член Совета чиркнул спичкой, и серость комнаты на миг вздрогнула от рыжего света. Игниус медленно поднял свободную руку, и язычок огня, послушный, словно дрессированный зверек, скользнул к его пальцам.

Он, несмотря на пережитый ужас, при виде чуда испытал благоговейный трепет. Но Игниус, тем же хриплым, тоскливым голосом, продолжил:

— Когда заметили ожоги. Запретили практиковаться. Думаешь, послушал? Упрямец, как ты. И поплатился… Помню тот день. Мой первый раз... Собрались братья, сестры. Захотел блеснуть. Показать, чего достиг. Сперва — восторг, эйфория. Солнце в руках… Потом жар. Прожигающий кости.

Плечи Игниуса опустились, словно под тяжестью жестокой судьбы. Взмахом руки он затушил спичку, затем зажег новую — и огонь снова ожил на тонкой древесине между его пальцами.

— Когда очнулся. Бинты и страшная боль. Рядом сидел член Совета. Пришел, как я к тебе. С одним отличием. Тебя — предупредить. Меня — поставить перед фактом. — Он пристально уставился на огонь — не как на источник света, а как на самого заклятого врага всей своей жизни. — Левиан не смог. Сказать без слез. Что я — сгорел… Как спичка. И что если хочу жить… Больше нельзя пытаться.

Игниус резко сжал ладонь в кулак — пламя вспыхнуло и тут же погасло, бесследно сожрав деревяшку дотла. Затем бессильно опустил руки вдоль тела и с болью прошептал:

— Вот только… Такая жизнь. Мне была не нужна…

— Ну что… Знаю ли. Какого́ не достичь мечты? Или, в одно мгновение. Лишиться всего?

Игниус перевел взгляд на мальчика, замершего в оцепенении. И он, едва встретившись с глазом, полным мрачного, выстраданного знания, словно увидел все сам: пламя, дым, крики и опаленную жизнь. Осознав, как глубоко заблуждался, он виновато опустил голову, пряча глаза.

— Урок для тебя, — глухо произнес брат, будто подводя черту под выжженной страницей. — Для всех. Не играй с огнем. Не обожжешься.

Игниус видел, что он все еще не может прийти в себя — и понял: настало время добавить в эту чашу последнюю, самую горькую каплю.

— Жизнь без Энергии проще. Не становись, как я. Ты ведь понимаешь… Шансов нет. Будешь пытаться — погибнешь. Или останешься… наполовину мертвым.

Сердце мальчика сжалось от невыносимой боли.

— Нет… — выдохнул он едва слышно. — Должен быть другой вариант… хороший…

Игниус, услышав эту отчаянную мольбу, медленно кивнул.

— Он есть. Другой путь. Другая ветвь. Там будешь. На своем месте.

Но он лишь покачал головой, словно не в силах поверить ни единому слову.

— Если все будет так, как ты говоришь… почему Совет не вынес решение сам? Зачем оставлять выбор мне?

— Потому что знаем. Ты не послушаешь. Будешь учиться втайне.

— Так и будет! — вдруг с жаром выпалил он. — И у меня все получится!

Игниус посмотрел на него тяжелым взглядом, в котором смешались усталость и едва сдерживаемая ярость.

— Хорошо слушал? Хочешь стать новым примером? Ходить к упрямым в паре со мной?!

Он опустил глаза. Внутри все невыносимо кипело. Ему было противно. Противно, что Игниус, как и эта серая, душная комната, будто давит на грудь, не давая дышать. Противно, что страх сковывал его по рукам и ногам, как липкая паутина. Но сильнее всего было противно от унизительной мысли, что он — единственный на всем Острове, кому говорят такое.

И все же, собрав в кулак остатки воли, он глубоко вдохнул и с какой-то твердой, обреченной решимостью произнес:

— Я не могу отказаться. Мое место — в Пределе.

Обожженные обрывки губ Игниуса дрогнули в бессильной злости. Его глаз, казалось, раскалился еще сильнее:

— Слова ребенка, — бросил он, сжимая кулаки. — Пройдут годы, и ты забудешь. Поймешь, как был глуп. Говоря такое!

— Ничего я не забуду! — с обидой огрызнулся он. — Только там у меня есть шанс что-то изменить!

— Жизнь в Пределе — это мука! — прорычал Игниус, надрывая связки. — Кровь и пот, день за днем! Ты можешь быть кем угодно! Ученым. Художником. Мастером любого дела!

— Но я не хочу быть ни тем, ни другим! Я хочу быть, как Луксор!

Воздух в комнате вдруг накалился. В следующий момент Игниус, сжигаемый яростью от упрямства юнца, не выдержал и взорвался:

— Глупец! Упрямец! Что нужно, чтобы ПОНЯЛ?!

На одно короткое мгновение в комнате воцарилась тишина. Он медленно поднял на Игниуса глаза, в которых горела возмущенная искра.

— Ну а ты… — процедил он, едва дыша. — Самый злой человек — на всем острове!

Их взгляды скрестились, как два непримиримых пламени — одно яркое и упрямое, другое уставшее, но все еще живое. Казалось, что воздух между ними вот-вот вспыхнет, но Игниус вдруг тяжело выдохнул и отвернулся к окну. Он же сжал здоровую руку на плече, словно пытаясь удержать мечту, которую никому не позволит отнять.

Тишина тянулась бесконечно, как вязкий туман. Наконец, словно обессилев в этой бессмысленной борьбе, Игниус уныло произнес:

— Имел в виду… Как я. Глупец… Как я.

Он упорно молчал, но взгляд его медленно скользнул по комнате и снова, вопреки воле, устремился на члена Совета. Кожа на лице Игниуса, насколько ее можно было разглядеть из-под капюшона, как-то странно напряглась — будто он пытался изобразить на своем изуродованном лице подобие улыбки. Зрелище это все так же навевало тошноту, но он, сам того не замечая, уже научился не обращать на это внимания.

Осознав нелепость собственного жеста, Игниус резко отвернулся — и вдруг услышал тихий шепот:

— Злой… имел в виду… Злой, как я…

Игниус коротко выдохнул. Некоторое время он молчал, а потом глухо, но уже заметно мягче, произнес:

— Дело в предках? Вот почему… Не можешь отступить? Но даю слово. Подниму вопрос. Мы заберем. Найдем другой...

— Это неважно, — вдруг тихо перебил он. Морщась от боли, он медленно сел на край кровати, и голова его низко склонилась, словно ветви ивы под дождем. — Вы можете забрать меня отсюда, но вы не сможете забрать мои мысли, не сможете изменить мою слабость и не сможете подарить мне силу… Где бы я ни был — я все равно останусь собой. Слабым. Немощным... Другим. И я не смогу жить, если не изменю этого. Если не прикоснусь к мечте хотя бы кончиком пальца. Поэтому, можно сказать…

…у меня нет выбора.

Игниус не сводил с него пристального взгляда. Лицо оставалось мрачным и неподвижным, но в глубине глаза промелькнуло что-то человеческое.

— Готов потерять жизнь? — почти с сожалением спросил член Совета, уже без прежнего давления.

Ответа не последовало, но молчание было красноречивее слов.

— А внешность?

Он крепко зажмурился, будто пытаясь укрыться от призрака возможного будущего. Но тот все равно стоял перед внутренним взором.

— Я сделаю все, что смогу, — наконец выдохнул он. — Ведь тому, кто идет к своей мечте, остается только пытаться. И никогда не сдаваться.

— Что ж… — тихо сказал Игниус. — Если я не смог. Сможет только судьба… Не угрожаю — предупреждаю. Готовься к худшему, брат.

Он хотел что-то ответить, но сил уже не осталось. И вдруг почувствовал, как на плечо осторожно легла рука — легкая, худая, но с ощутимой силой принятия и поддержки. Он медленно поднял голову и встретился с лицом Игниуса. За обожженной кожей, за выжженными следами судьбы, за искривленными чертами проступал глаз — усталый, но полыхающий тихим, сдержанным светом. И тогда он отчетливо понял: ничто не роднит людей сильнее, чем общая, выстраданная боль.