Консильерита. Книга 3

Но гордость чеболя не позволяла его признать, что Лин-на нужна ему. Чувствовалось, что его боль была вызвана даже не столько мнимым предательством Лин-ны, сколько её внезапным и таким решительным уходом.

Тэ-хён не просто так остановился поесть. Всё время в пути, пока Гиль-у вёл машину и разглагольствовал о своём приобретении, он следил за машинами в боковом зеркале. Его не оставляло чувство, что с тех пор, как он прибыл в Санбалам, за ним неотрывно следили.

За время обеда он дважды заметил одну и ту же серую «Киа», которая сначала проехала мимо, а потом припарковалась на противоположной стороне дороги, объехав квартал. За ним плотно вели наружное наблюдение. И каждый его неверный шаг на пути к Лин-не мог выдать её укрытие.

Но отказаться от поездки за её вещами и блокнотом он не мог — он обещал. Оставалось только переиграть «хвост». И единственное, в чём Кан Тэ-хён сейчас был уверен на сто процентов: доверять в этом расплавившемся под солнцем городе можно только себе самому.

* * *

Часа три он методично колесил по Сеулу, изображая обычную бытовую деятельность и делая вид, будто совершенно не замечает преследования. Он позвонил Пан-соку, коротко и осторожно дав другу понять, что его дом плотно обложила наружка. Набрал сестру, которая со дня на день готовилась стать матерью, созвонился с братом, о делах которого не слышал уже больше месяца — Тэ-хён демонстративно общался с кем угодно, лишь бы у слежки не возникло и мысли о его связи с Лин-ной.

Он намеренно зашёл в огромный торговый центр «Шинсеге». Здесь легко было затеряться в плотном беспорядочном потоке покупателей. Но он не стал сильно петлять и прятаться — пусть преследователи считают его неумелым конспиратором. Поднявшись на верхний этаж, он просто устроился в углу шумного фуд-корта, откуда вся зона была как на ладони, и чётко засёк парней, которые его вели.

Достав смартфон, Тэ-хён проверил расписание рейсов до Милана на сайте аэропорта. Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Он мучительно думал, как ловчее убедить Лин-ну покинуть Корею. Если среди её вещей в квартире он отыщет заграничный паспорт, то сразу, не раздумывая, закажет билет. Если понадобится — силой посадит её на самолёт, невзирая на любое сопротивление. Оставаться в Сеуле Лин-не было смертельно опасно.

На выходе из центра он заметил небольшой киоск сотовой связи. Зашёл туда и за наличные купил самый простой аппарат для Лин-ны, оставшейся без связи, оформив на своё имя временную предоплаченную SIM-карту. Для банковских приложений или онлайн-покупок в Корее такой номер не годился, но для коротких экстренных звонков и шифрованных сообщений между ними двумя это было идеальное средство связи.

Ближе к вечеру он спустился на переполненную станцию метро. Тэ-хён дождался поезда, сделал вид, что заходит в вагон вслед за толпой, но в самую последнюю секунду — перед хлопком раздвижных дверей — резко шагнул обратно на платформу. Состав унёс растерявшегося пешего агента в тёмный туннель.

Убедившись, что «хвост» окончательно срезан, Тэ-хён на перекладных добрался до нужного квартала.

Солнце клонилось к закату, окрашивая высотки в тусклый, тревожный багрянец. Город лениво оживал после удушливой полуденной жары: офисные клерки спешили к автобусам, студенты шумно толпились у уличных лотков с горячими рисовыми пирожками хот-ток, пожилые женщины чинно выгуливали крошечных собак. В этом плотном людском потоке мужчина в обычной серой одежде нисколько не выделялся.

Тэ-хён натянул на лицо защитную маску, ставшую за последние годы такой привычной на улицах Сеула, что на неё никто не обращал внимания, пригладил волосы и глубоко сунул руки в карманы брюк, стараясь выглядеть как обычный, смертельно уставший после смены местный работяга. Проникнуть внутрь жилого комплекса на этот раз не составило труда — Лин-на ещё вчера продиктовала ему все коды доступа.

Он спокойно поднялся на лифте на семнадцатый этаж. Уверенно набрал цифровую комбинацию на панели электронного замка и бесшумно перешагнул порог полутёмной квартиры. Солнце уже перевалило на западную сторону, и обращённые на восток комнаты апартаментов целиком утонули в глубоких вечерних тенях.

Сняв у порога туфли, Тэ-хён уже знакомым маршрутом прошёл в гостиную и замер.

Назвать увиденное бардаком было трудно — у Лин-ны было слишком мало личных вещей, чтобы их можно было раскидать в живописном беспорядке. Но даже из этого спартанского минимума кто-то умудрился создать хаос.

Дверцы кухонных шкафов были приоткрыты. Огромный диван в центре комнаты перевёрнут на спинку, диванные подушки валялись на полу, угол мягкого ковра вывернут наизнанку. А на журнальном столике, за которым Лин-на работала в день, когда он нашёл её здесь, сиротливо стояла одна лишь ядовито-зелёная кружка.

Ни ноутбука. Ни рабочего блокнота.

Сердце Тэ-хёна болезненно сжалось. Он не успел. Кто-то уже побывал тут и забрал всё, что было для Лин-ны так важно.

Внезапно со стороны прихожей донёсся короткий металлический щелчок. Кто-то резко нажал на внутреннюю ручку входной двери.

Тэ-хён опрометью метнулся в коридор. В полутьме он успел разглядеть силуэт человека, замершего в дверном проёме — должно быть, вор прятался в спальне или ванной, выжидая момент, пока незваный гость уйдёт вглубь гостиной, и теперь шёл на прорыв. На пороге незнакомец обернулся. Всего на долю секунды их глаза встретились поверх защитных масок.

Тэ-хён сорвался с места, но прыткий вор уже выскользнул на лестничную площадку и с силой захлопнул дверь. Автоматический электронный замок мгновенно защёлкнулся, отрезая преследователя. Тэ-хёну пришлось потерять драгоценное мгновение, вслепую нащупывая на панели кнопку разблокировки. Едва замок пискнул, открывая путь, он рванул створку.

Как был, в одних носках, Тэ-хён бросился в погоню за вором, который уходил по лестнице. Стопы отчаянно скользили по гладкому камню площадки.

Вор уже вовсю летел вниз, опережая его на пару пролётов. Эхо от его шагов гулко разносилось по бетонному колодцу подъезда. Прыгая через три ступени и едва удерживая равновесие, Тэ-хён нёсся следом. Он был быстрее, выносливее и имел все шансы настичь менее подготовленного беглеца. Но на повороте одиннадцатого этажа на площадку внезапно выскочил тот самый крошечный шпиц, которого Тэ-хён на днях видел на руках у пожилой жительницы этого дома.

С заливистым, истеричным лаем дурацкая собачонка бросилась наперерез и намертво вцепилась зубами в его штанину, мешая набрать ход.

— Пшла! — рявкнул Тэ-хён.

Он с трудом отбрыкался от неё, на глазах у растерянной хозяйки резким пинком отбросил визжащий пушистый комок в угол, и, не дожидаясь, пока упрямая шавка снова пойдёт в атаку, на пределе сил помчался дальше вниз. Но внутренний секундомер уже безжалостно отсчитал потерю времени. Драгоценный задел был упущен.

Он выскочил из стеклянных дверей лобби ровно в тот момент, когда мужчина в чёрном худи уже запрыгивал на сиденье припаркованного у пандуса автомобиля. Вцепившись в ручку пассажирской двери, Тэ-хён последним отчаянным рывком попытался рвануть створку на себя, чтобы достать беглеца из салона. Но тот уже заперся и запустил мотор.

Чёрный бизнес-седан с визгом покрышек рванул с места, едва не протащив Тэ-хёна по асфальту и увозя в темноту сумку с ноутбуком Лин-ны. Всё, что Тэ-хён успел выхватить взглядом за долю секунды, — бледное мужское лицо над съехавшей на подбородок маской.

Оставшись стоять на подъездной дорожке в полном одиночестве, в стёртых до дыр носках, Тэ-хён по-армейски смачно, в голос выругался, проклиная себя за медлительность. То, что было Лин-не дороже всего, сейчас стремительно исчезало в сеульском трафике.

Ноутбук. И её блокнот.

Красная кожаная обложка. Слегка потёртые края. Тот самый блокнот, который заменял ей и планшет, и записную книжку, и даже визитницу. Пока другие женщины носили с собой сумочки со всякими мелочами, Лин-на везде брала с собой именно его.

В современном мире, завязанном на облачные гаджеты и смартфоны, бумажный блокнот казался пережитком прошлого. Но Лин-на всегда предпочитала писать от руки — будто в самом движении тонкого пера по бумаге заключалась особая, хирургическая ясность мысли.

Понуро опустив плечи, Тэ-хён побрёл обратно в дом — подбирать то, что осталось. Никакого блокнота в гостиной он, конечно, не обнаружил. Если Лин-на и пыталась надёжно спрятать свой тайник, профессиональный вор вывернул комнату наизнанку и нашёл его.

Бросив слоняться без толку по гостиной, Тэ-хён направился в спальню.

Здесь всё было так же, как он помнил: широкий матрас, брошенный прямо на паркет, полное отсутствие шкафов или кровати. Ночным столиком служила пара сложенных стопкой книг. Но личные вещи Лин-ны были грубо выпотрошены наружу и безжалостно раскиданы по всему полу. Лин-на, с её маниакальной зацикленностью на порядке, никогда бы так не поступила. Сам чемодан лежал в углу, вспоротый ножом в нескольких местах — искали потайные карманы под шелковой подкладкой.

Расстроенный до глухого опустошения, Тэ-хён опустился на колени и начал методично собирать чёрно-красные вещи, бережно укладывая их в многострадальный чемодан. Туфли, строгие блузки, брючные костюмы — всё, что могло пригодиться ей прямо сейчас. Всё, к чему только что прикасались чужие, кощунственные руки.

И вдруг из кармана строгого офисного жакета, который вор небрежно отшвырнул в сторону, выпала маленькая чёрная вещица. Тэ-хён поднял её. На ладони засветился матовым блеском гладкий обсидиановый кулон со встроенным микро-GPS-трекером — его собственный подарок, который он сделал ей сразу после того безумного случая на Чеджу.

Тэ-хён был на сто процентов уверен, что Лин-на давно избавилась от маячка. Её параноидальная привычка опасаться всего, что могло выдать её маршруты чужим людям, не позволяла ей до конца довериться даже человеку, который дважды спас ей жизнь. Повертев в задумчивости холодный камень, он молча спрятал его в карман своих брюк. Она не выбросила его. Не активировала, но почему-то сохранила.

Полноценно осмыслить это он не успел. Перебирая оставшийся ворох одежды, Тэ-хён наткнулся на небольшую фотографию. Она лежала в простейшей пластиковой рамке — чуть помятая по краям, но уцелевшая. На снимке улыбался мальчик лет двенадцати. Светлые растрёпанные волосы, узкий подбородок, прямой нос… и глаза. Глаза того самого странного, пронзительного зеленоватого оттенка. Точь-в-точь как у Лин-ны.

Тэ-хён обессиленно опустился прямо на паркет.

Ребёнок на фото улыбался открытой, чуть застенчивой улыбкой и, казалось, тянулся руками к кому-то, кто остался за кадром.

Её сын. Эта мысль ударила в голову, как разрывной снаряд.

Всё это время он искренне считал её одинокой волчицей. Она никогда, ни единым словом не упоминала о семье, о том, что или кто ждёт её там, в Европе. В её холодном взгляде, в манере всегда держать спину идеально прямой, даже когда она валилась от усталости, в том, как она молчала, пока другие жаловались на жизнь, сквозило абсолютное, звенящее одиночество. Но если у неё есть сын… значит, где-то там существует её настоящая жизнь? Семья, о которой он ничего не знал?

Горло сдавило мёртвой хваткой. Тэ-хён почувствовал себя жестоко, подло преданным — и даже не в любви, на которую он изначально не имел никакого права, а в самом элементарном доверии. Он ведь выворачивал перед ней душу наизнанку: рассказывал о годах в военной тюрьме, о болезненном разрыве с Ын-ми, о стыде за неоправданные надежды родителей. А она… она скрывала существование самого важного человека в своей жизни.

Он крепко зажмурился, до боли прижав ладони к вискам. Сколько же всего ещё Консильерита Лин-на утаивала от него под своей непроницаемой маской? Тэ-хён понятия не имел, есть ли у неё сейчас любимый мужчина, муж или отец этого ребёнка. Но сам факт того, что колоссальная, важнейшая часть её сердца оставалась для него запретной зоной, выжигал всё внутри и оставлял на душе липкую, серую муть.

Тэ-хён аккуратно вытащил снимок из копеечной рамки и бережно убрал его в нагрудный карман рубашки, ближе к сердцу.

Он обвёл разгромленную спальню последним, прощальным взглядом. Нет, сюда она больше точно никогда не вернётся. И он не оставит здесь ничего, что могло бы навести на её след ищеек Чо Тэ-сана. Чудом не тронутые вором личные документы и запасные банковские карты Лин-ны он засунул на самое дно порезанного чемодана.

Тэ-хён покидал квартиру в глубоком, изнуряющем раздрае чувств. Бумажная фотография раскалённым клеймом жгла ему грудь сквозь тонкую ткань, а в кармане брюк глухо перекатывался его собственный подарок. Он уходил, разрываясь между слепой, ядовитой ревностью к её чужому прошлому и едва теплившейся, глупой надеждой на их общее будущее.

Глава 3. Миллион шипов для алой розы

До Янпхёна Тэ-хён добрался уже в темноте. Из такси высадился, как обычно, в самом начале улицы. Привычно замер на обочине, сканируя взглядом тёмные углы и проверяя, нет ли «хвоста», и только после этого шагнул на гравийную дорогу. Почти сразу до него донёсся приглушённый шум из глубины посёлка: чужой смех, обрывки музыки, невнятный мотив. Кто-то из соседей устроил вечеринку.

Узкая улочка между частными домами тонула в густых сумерках. Каждый хозяин освещал свой участок как придётся: у одних горел одинокий фонарь над калиткой, у других весело мигала гирлянда на крыльце, а кто-то оставил лишь тусклый ночник под навесом. Тэ-хён шагал по неровной дороге, упрямо таща за собой чемодан Лин-ны — теперь уже бесполезный, без блокнота и ноутбука. Камни противно шуршали под колёсами.

Чем ближе он подходил к забору, густо увитому диким виноградом и плющом, тем отчётливее становились звуки. Вскоре Тэ-хён с удивлением понял: шумели не соседи. Веселье шло в доме Хан-ны.

Он нажал на кнопку домофона у калитки. Никто не ответил. Позвонил ещё раз, удерживая палец дольше — тишина. Тэ-хён нахмурился. Не колеблясь, он перебросил чемодан через забор, легко перемахнул следом — Хан-не и раньше бывало лень идти открывать — и резко застыл.

Французская терраса, которой Хан-на так гордилась, была залита ярким светом. На широком столе теснились миски с закусками, банки из-под пива и зелёные бутылки соджу. На жаровне лениво шкворчало мясо, а из колонок на полную мощность гремело караоке. И посреди всего этого праздника Хан-на и Лин-на — обнявшись, танцевали, пели и смеялись.

Пела в основном Хан-на, явно пытаясь обучить гостью корейской классике. Голосом, привыкшим перекрикивать грохот погрузчиков на складе, она надрывно орала в беспроводной микрофон знаменитый хит про миллион роз. В её исполнении эта тихая, философская песня о бескорыстной любви и возвращении на далёкую звезду внезапно превращалась в какой-то отчаянный, злой манифест.

— Пэгман сони, пэгман сони... джанми рыль! Кыдэ егэ... тырири!

Но то ли Хан-на успела выпить лишнего, то ли слишком старалась перещеголять иностранку, мотив у неё безбожно разваливался. Чувствовался какой-то театральный надрыв, как у плохого актёра, пытающегося донести до зрителя глубокий смысл слов. Тэ-хён нахмурился, не понимая, что именно сейчас происходит с его старой подругой, но списал это на алкоголь.

Лин-на обучаться корейскому категорически не хотела и упрямо вела свою линию, со смехом, точно передразнивая, выговаривая мягкие, незнакомые Тэ-хёну слова. Он не понимал ни единого звука, но по тому, как Лин-на тянула гласные, сразу догадался: она поёт ту же самую песню, только в её оригинальном, чужом для Кореи варианте.

Тэ-хён застыл в недоумении. Он впервые слышал, как она поёт. Да что там, он вообще впервые видел Лин-ну такой. Великая консильери дома Чжин, вечно затянутая в строгие брючные костюмы, на его памяти не позволяла себе даже намёка на расслабленную улыбку. А тут она стояла на веранде, как на сцене, держала в руках микрофон и легкомысленно подыгрывала Хан-не.

Тэ-хён невольно сделал шаг ближе к террасе, словно заворожённый.

Петь Лин-на толком не умела — это было очевидно. Но её голос, обычно холодный, собранный, привыкший раздавать приказы или жалить встречной насмешкой, сейчас звучал совершенно иначе. Он был тихим, мягким и каким-то беззащитным. Незнакомые русские слова плавно перетекали одно в другое, и этот непривычно певучий, низковатый звук коснулся слуха Тэ-хёна так неожиданно, что вдоль позвоночника пробежала странная, обжигающая волна.

Ему стало плевать на фальшивые ноты. Он просто стоял в темноте и впитывал этот голос, не в силах пошевелиться, будто от её пения зависела его собственная жизнь.

— Нет! — возмутилась Хан-на, воинственно размахивая бутылкой соджу. — Послушай, как надо! «Саран паке, саран паке, саран паке моорынын…»

Она надрывно затянула строчки о том, что кроме любви ничего не знает, и Тэ-хён невольно зажмурился. Слышать, как безжалостно перевирают мотив, было физически больно.

— Глупости! — со смехом оборвала её Лин-на, обессиленно опускаясь в плетёное кресло-качалку. — Вы всё переврали. Эта песня — про безнадёжно влюблённого художника, который ради женщины продал всё и купил море цветов, а не про какую-то там звезду. И слова написал наш поэт, и спела её впервые наша певица!

В её зелёных глазах мелькнула едва заметная грусть. Она явно думала о чём-то своём, далёком от корейских звёзд и кармического долга — скорее, о безумном, разрушительном порыве, который сжигает дотла. Тэ-хён поймал этот её взгляд, и внутри у него болезненно кольнуло.

— Нет, песня наша! Её написала Сим Су-бон! — упрямо настаивала Хан-на, в пылу спора окончательно перепутав горлышко бутылки с микрофоном.

— Да ну? А от кого она её услышала? Мелодия стала популярной в Корее только после азиатского тура нашей эстрадной примадонны. Так что оригинал — наш.

— Этого не может быть! Ты всё врёшь! — Хан-на с грохотом хлопнула ладонью по столу, отчего пустая посуда испуганно звякнула.

«Да они же пьяные вдрызг», — с нарастающим ужасом подумал Тэ-хён.

Хан-на продолжала эмоционально жестикулировать стеклянной тарой, то ли пытаясь переспорить гостью, то ли просто удерживая равновесие. Лин-на же сидела спокойно, меланхолично покачиваясь в кресле и будто наблюдая за бурей издалека.

— Я подарю тебе виниловую пластинку, когда всё закончится, — примирительно пообещала она. — Сама послушаешь.

— Ладно, — внезапно остыла Хан-на, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Твоя взяла. Тогда давай споём мою любимую…

— Нет, нет, нет, — поспешил вмешаться Тэ-хён, решительно выходя из тени сада на залитую светом террасу. — Хватит. Вы так весь посёлок на уши поставите. Вас на соседней улице слышно.

Он подошёл к панели управления и одним движением вырубил колонки, а затем забрал у женщин микрофоны. На террасе повисла оглушительная, непривычная тишина.

Женщины недоумённо уставились на него, обе явно не понимали, как и когда он здесь материализовался. Лин-на мгновенно притихла. На её щеках проступил едва заметный румянец, но она тут же подобралась, возвращая себе привычную холодную осанку. А вот Хан-на, тяжело опершись одной рукой о край стола, неустойчиво развернулась и с вызовом прищурилась.

— Ты откуда взялся… ик! Мы тебя вообще-то не ждали.

— Оно и видно, — проворчал Тэ-хён, хмуро оглядывая батарею пустых бутылок и догорающие на жаровне угли. — Если соседи вызовут полицию, и вы обе загремите в участок, я вас вытаскивать не буду.

— Пфи… — картинно фыркнула Хан-на, качнувшись назад. — Ну и не надо! Мы с Лин-ной сами… ик… справимся.

Она вдруг подалась вперёд, едва не ткнувшись носом в его плечо, и заговорщически прошептала, словно открывала Тэ-хёну величайшую тайну века:

— У неё башка варит как у… АльфаГо! Реально. Тэ-хён-и, у неё вместо мозгов — процессоры, клянусь тебе! Она всё просчитывает!

Тэ-хён невольно скосил глаза на Лин-ну. Слово «АльфаГо» после знаменитой победы искусственного интеллекта над корейским чемпионом го знали все — так теперь уважительно называли людей с феноменальным, компьютерным умом. И Лин-не это прозвище подходило как никому другому. Вот только прямо сейчас этот «компьютерный гений» сидел в кресле-качалке с бутылкой соджу и в слегка растрёпанными виде.

Хан-на попыталась гордо выпрямиться, но центр тяжести подвёл. Её повело в сторону.

Тэ-хён и Лин-на среагировали одновременно. Но спецназовская подготовка Тэ-хёна дала о себе знать — он оказался быстрее. Подскочив, он перехватил обмякшее тело подруги в самый последний момент, прежде чем она успела осесть на деревянный настил.

Хан-на тяжело повисла у него на руках. Встать на ноги она уже не могла, да и не пыталась. Пробормотав что-то невнятное про «ещё одну песню для Лин-ны», она внезапно шумно вздохнула и обмякла.

— Что с ней? — встревоженно спросила Лин-на.

— Отключилась. Пить меньше надо, — сурово отрезал Тэ-хён. Он поудобнее перехватил молодую женщину, без труда поднимая её на руки.

— Она просто пыталась заглушить внутренний голос, — тихо, словно оправдывая подругу, отозвалась Лин-на. Она посмотрела на спящую Хан-ну со странной смесью жалости и понимания. — Что теперь с ней делать?

— Отнесу в гостиную на диван. С неё на сегодня хватит.

* * *

Укладывать Хан-ну на диван пришлось совместными усилиями. Она ещё брыкалась, рвалась обратно к микрофону и что-то бессвязно бормотала на плече Тэ-хёна, пока окончательно не сникла. Тэ-хён едва успел подставить пластиковый тазик, когда её шумно стошнило.

Лин-на при виде этого зрелища деликатно отступила на кухню, но уходить совсем не стала. Она молча наблюдала из соседней зоны за тем, как Тэ-хён ухаживает за пьяной подругой. От этого взгляда внутри поселилась неловкость. Не за Хан-ну — её-то как раз было по-настоящему жаль, бедняжка явно страдала, перебрав с алкоголем и безудержным весельем. Неловко было перед Лин-ной, ставшей свидетельницей такой неприглядной изнанки чужой жизни.

Тэ-хён невольно вспомнил Гонконг. Тот проклятый отель, где он сам напился почти до чёртиков, а Лин-на всю ночь возилась с ним. Мысль обожгла стыдом. Он очень надеялся, что исполнительному советнику тогда не пришлось убирать за ним лично, и она просто перепоручила это грязное дело бригаде частной скорой или персоналу отеля.

— Зачем было так напиваться? — посетовал Тэ-хён, когда пришёл на кухню мыть руки.

— А ты попробовал бы её остановить, — негромко отозвалась Лин-на из темноты. — Она хотела подружиться.

— Утром ей будет паршиво, — вздохнул он, насухо вытирая ладони полотенцем.

Затем принялся по-хозяйски распоряжаться. Зажёг газ, водрузил на конфорку чайник. Из шкафчика привычным движением достал чашки, упаковку острого рамёна и аптечку. Нашёл нужные лекарства. Для Хан-ны он развёл в кружке плотный белый раствор адсорбента. Для Лин-ны — заварил крепкий зелёный чай. Себе просто залил рамён крутым кипятком прямо в картонном стакане.

Всё это время он кожей чувствовал на себе её пристальный взгляд.

Лин-на стояла у подоконника, заслонив собой свет разноцветных гирлянд с террасы. Скрестив руки на груди, и сохраняла абсолютное, почти каменное спокойствие. Но смотрела внимательно. Так изучающе, словно каждое его будничное домашнее движение открывало ей какую-то новую, неизвестную доселе сторону Кан Тэ-хёна.

А потом, словно приняв для себя внутреннее решение, молча развернулась и ушла обратно на террасу.

Тэ-хён опёрся тяжёлыми руками о кухонную тумбу, низко опустил голову и шумно, со свистом выдохнул. Не такой встречи он ждал — слишком много навалилось за этот день.

На диване страдальчески застонала Хан-на. И что на неё нашло? Так напиться… Он подошёл, приподнял её с подушки и заставил сделать пару глотков лекарства. Хан-на тут же полезла обниматься, бормоча что-то невнятное, но Тэ-хён твёрдой рукой уложил её обратно. Наконец она уснула — или просто забылась на время.

Заботливо укрыв её пледом, Тэ-хён ещё с минуту посидел рядом, разглядывая собственные ладони. Наконец собрался с духом. Он вернулся на кухню, собрал на поднос миску с лапшой и кружку чая для Лин-ны, а затем погасил свет и вышел к ней на свежий воздух.

* * *

После того как безудержное веселье стихло, здесь стало по-настоящему уютно.

Из сада тянуло ночной прохладой, отовсюду разносился оглушительный стрёкот цикад, а в воздухе витал густой аромат диких роз. Тех самых, что в песне расцветали в душе человека со звезды, познавшего чистую земную любовь. Вот только Тэ-хён благостного умиротворения почему-то не чувствовал.

Только сейчас, в наступившей тишине, он до конца осознал, как отчаянно рвался сюда весь день. Как влюблённый мальчишка, который считает секунды до встречи. Представлял, как зайдёт, как она посмотрит… В его душе и правда распускались эти проклятые розы, и их аромат пьянил сильнее любого соджу. Тэ-хён ведь всеми силами удерживал себя, чтобы не сорваться, не примчаться очертя голову, наплевав на конспирацию и хвосты.