Память по умолчанию

Глава 6. Мастерская

К полудню пятницы Алексей дважды проехал нужную остановку. В первый раз он не успел открыть дверь, во второй увидел за стеклом старую вывеску и подумал, что мастерскую давно перенесли. Только на обратном пути заметил у подъезда человека с коробкой сломанных настольных часов.

Утром Вера осталась в школе разбирать новые условия Настиного сопровождения. Написала коротко: «Подписи от нас пока не просят. Настя будет смотреть дома». Алексей не стал отвечать вопросом, что именно ей покажут.

Адрес он получил от Аси Лебедевой — женщины, проходившей занятия у Елены Марковой. В письме было всего несколько строк, но одну Алексей помнил дословно: «Только не приходите с удостоверением. От него у них руки сразу опускаются». Удостоверение осталось в сумке, рядом со служебным блокнотом, который Алексей сегодня не имел права открывать для проверки «Пакета помощи».

* * *

Мастерская занимала первый этаж дома, который никак не приспособили к новой городской планировке. В узком подъезде ещё сохранялись почтовые ящики, хотя по назначению пользовались только двумя. На дверце третьего кто-то старательно исправил фамилию, а затем снова зачеркнул. Откуда-то сверху тянуло жареным луком.

Нужная дверь была приоткрыта. На стекле, поверх старой надписи «Ателье», закрепили бумажку: «Не входите без стука. Если молчат — стучите ещё раз».

Алексей постучал. Изнутри ответили:

— Если к нам, то заходите. Если за старым пылесосом, в соседнюю дверь.

В небольшой комнате стояли четыре разных стула, низкий диван с продавленной серединой и длинный рабочий стол. На столе сушилась после склейки деревянная рамка. Под потолком проходила труба отопления, к ней верёвкой привязали носок — один, детский, зелёный. Рядом висела табличка от сломанного аппарата: «Не включать».

У стены женщина в шерстяном берете пыталась развернуть лист так, чтобы он не свернулся обратно. На диване сидел пожилой мужчина с пластмассовым контейнером, из которого доносилось дребезжание. Свободным оставался стул у окна.

— Вы записаны? — спросила женщина с листом.

— Нет. Здесь принимают без записи.

— Принимают. Это не значит, что успевают.

Она наконец прижала бумагу тяжёлым стаканом. Алексей увидел на листе аккуратную таблицу с одной заполненной строкой. Женщина закрыла её ладонью.

— Простите, — сказал он и сел на свободный стул.

Минут через десять из соседней комнаты вышла женщина лет сорока пяти с коротко остриженными волосами. На рукаве у неё белело пятно от шпаклёвки. Она посмотрела на каждого, будто вспоминала не имена, а то, где они остановились в прошлый раз.

— Игорь Павлович, у вас крышка готова. Только не открывайте контейнер над коленями, пружина вылетит. Я вам в пакет положила старую. Вера Николаевна, вы по письму? Нет, погодите. Вы — по бумаге. Сейчас.

Пожилой мужчина приподнялся, но остался сидеть.

— Сначала ей, — сказал он. — Я уже три раза приходил.

— Как скажете. Но по крышке всё равно распишитесь, а то потом будете говорить, что я вам пылесос починила, а не коробку.

Женщина с листом засмеялась. Алексей впервые заметил, что она почти не разгибает правые пальцы.

— А вы? — спросила хозяйка мастерской.

— Воронов. Алексей.

Она перестала вытирать руки полотенцем.

— Архитектор?

— Да.

— Насколько я знаю, приём архитекторов здесь не предусмотрен.

— Я пришёл сам.

— Все сами приходят. Иначе дверь не открывается.

Она сложила полотенце, положила на край стола и повернулась к остальным.

— Разговор на десять минут, — сказала она в сторону стола. — Вера Николаевна, вы пока дописывайте.

— Я и не прекращала, — ответила женщина в берете.

Маркова посмотрела на Алексея:

— Сумку возьмите. Здесь всё задевают.

* * *

В соседней комнате оказалось ещё теснее. Стеллаж с картонными коробками закрывал половину окна; между коробками торчали папки, но на корешках не было фамилий. Вместо названий — даты и цветные бумажные полоски. С потолка свисал шнур с массивным выключателем, старым, нажимным, который щёлкал слишком громко.

На рабочем столе лежали два листа. Один был гладкий и белый, другой вырвали из блокнота. Алексей остановился у порога.

— У вас здесь проходят консультации?

— Иногда, — сказала Маркова. — Иногда чинят вещи. Иногда люди приходят сказать, что больше не будут приходить. Это тоже занимает время.

— Вы ведёте записи?

— А вы давно перестали спрашивать первым делом о записях?

Он не ответил.

Маркова достала из шкафа ещё один стул, поставила его напротив стола и села сама. Алексей заметил, что одна ножка стула была короче: под неё подложили согнутую пополам рекламную открытку. Когда он сел, стул перестал качаться.

— Мне написала Ася Лебедева, — сказал он.

— Я не знаю, что она вам написала. И если она хочет, чтобы я знала, скажет сама.

— Она предложила обратиться к вам.

— Вот вы и обратились. Чего хотите?

Алексей машинально раскрыл сумку. В ней лежал служебный блокнот и тонкая тетрадь для личных записей. Он вынул вторую.

— Я видел случаи, когда итоговое объяснение появлялось раньше, чем человек что-либо подтверждал. Меня интересует, как люди воспринимают эти объяснения после того, как несколько раз их прочитают.

— Они по-разному воспринимают слова, которые им предлагают прочитать. Вы это хотели узнать?

— Мне нужен способ отличать их собственные объяснения от предложенных.

— Для чего?

— Чтобы показатель согласия не строился на том, что человеку за него уже написали.

Маркова потерла пальцем пятно шпаклёвки на рукаве.

— А если ему своих слов не хватает? И он говорит: «Это про меня». Вы и это отнимете?

— Нет. Но я не назову авторством то, чего не было.

— Найдёте другое слово. Это вы умеете.

За дверью что-то тяжело звякнуло. Маркова прислушалась. Из соседней комнаты донёсся голос мужчины, который ругал пружину.

— Мы сейчас не о названиях, — сказал Алексей.

— Хорошо. Давайте без названий.

Она придвинула ему два листка. На обоих было напечатано по одному абзацу, одинаковыми крупными буквами. Алексею показалось, что принтер немного сдвинул строчки на втором листе, и от этого текст выглядит более неровным, чем первый.

На первом стояло:

«Во вторник я сам отказался от дополнительных встреч. Мне стало легче, когда я понял, что могу справляться со страхом постепенно, без постоянной поддержки. Я благодарен тем, кто помогал мне раньше».

На втором:

«Во вторник не вышла. До двери дошла, в подъезде мокро, скользит подошва. Звонили ещё раз, я сказала: завтра. Вечером стирала куртку и не могла уснуть».

— Что это? — спросил Алексей.

— Два описания одного поступка. Не одного человека, разумеется. Что вы можете сказать об авторах?

— По двум абзацам — немногое.

— И всё же.

Он прочёл второй снова. В нём не было привычной завершённости, не было слов об обретённой самостоятельности, которые так любили итоговые карточки. Первый, напротив, напоминал типовой исход удачного курса. В нём было всё, чего не было во втором: ясная причина, полученная польза, благодарность и мягкое завершение.

— Первый сформирован системой, — сказал Алексей. — Второй — прямое свидетельство.

— Уверены?

— По тексту невозможно быть уверенным. Но если это упражнение, я выбираю так.

— Тогда выбрали неправильно.

Маркова не выглядела довольной. Она перевернула листы чистой стороной вверх и спрятала их в папку.

— В первом случае человек написал сам. Пять раз переписывал, прежде чем оставил именно эти слова. Во втором женщина дала три отметки в дневнике, а программа превратила их в связный рассказ. Разницу между рассказом и её жизнью вам без неё не проверить.

— Значит, вы показываете согласованные примеры?

— Мне разрешили использовать эти абзацы для разговоров без указания имён. Я могу сказать, откуда они взялись. Не могу отдать вам исходные записи.

— Тогда я никак не проверю, что вы не поменяли их местами.

— Не проверите.

Это прозвучало без вызова. Маркова открыла коробку с бумажными полосками, нашла красную и положила в пустой лоток.

— Вам нужен документ, — сказала она. — Не эти люди.

— Я пришёл поговорить с людьми, — сказал Алексей.

— Они в соседней комнате. Можете поговорить. Если захотят.

Она встала. Он поднялся следом.

* * *

Женщина с листом всё ещё сидела у стола. Её звали Вера Николаевна; это Алексей узнал, когда Маркова подошла и спросила, не заболела ли у неё рука. Та ответила, что рука «пока не решила», и быстро отодвинула лист. На нём теперь было написано гораздо больше. Сверху крупными буквами: «Я не просила закрывать дело».

— Можно я здесь посижу? — спросил Алексей.

— Сидите, — сказала Вера Николаевна, — только не читайте через плечо. Я от этого забываю половину.

Он пересел к окну. Пожилой мужчина тихо перебирал детали в контейнере и всякий раз вздрагивал, когда две из них сталкивались. Алексей хотел предложить помощь, но не знал, какие детали можно трогать.

В комнату вошёл мужчина в куртке с вытертыми локтями. Он сразу направился к Марковой:

— Вы мне обещали подтверждение. Я приехал в центр, а они говорят: такой организации у них нет. Я должен доказать, что занимался здесь, иначе меня снова направят на те же встречи.

Маркова присела на край рабочего стола.

— Я могу написать, в какие дни вы приходили. И что мы делали. Но ставить печать центра не стану, её у меня нет.

— Они без печати не примут.

— Тогда, возможно, не примут. Я говорила вам до первой встречи.

— Вы говорили, что люди имеют право выбирать помощь. Я выбрал. А теперь получается, будто никуда не ходил.

— Сергей, я не обещала, что у них будут считать мои занятия лечением.

— Я понял. А деньги за дорогу кто вернёт?

Маркова посмотрела на старый кошелёк на полке. Потянулась к нему, но мужчина отвернулся.

— Не надо. Не о деньгах речь.

Он вышел, даже не забрав кепку, которую положил у двери. Алексей поднял кепку, но Сергей уже спускался по лестнице. Он положил её на скамью у двери.

В мастерской никто не сказал, что он неправ.

Маркова вернулась к женщине с листом. Та пыталась поставить подпись, но правой рукой не могла удержать ручку. Елена подала ей толстый карандаш. Алексей наблюдал, как женщина медленно выводит первые буквы имени, а Маркова в это время смотрит не на лист, а в окно.

— Так быстрее? — спросила она.

— Нет, — сказала Вера Николаевна. — Но моё.

Когда подпись закончилась, Маркова забрала лист только после того, как женщина сама его протянула. Елена прочитала написанное, вернула обратно и указала на одну строку:

— Здесь вы написали «отказалась». А раньше говорили, что занятия отменили по расписанию.

— Потому что я не пришла. Они позвонили, когда я уже ехала домой. Сказали, что ещё есть время вернуться. Я сказала нет.

— Тогда пишите как помните. Не потому, что я спрашиваю.

— Я помню, что они позвонили. Было ли время вернуться — не знаю.

Маркова отдала ей карандаш и вышла за водой. Женщина долго сидела над строкой, потом аккуратно зачеркнула слово «отказалась». Ничего вместо него не написала.

Алексей отвернулся к окну. На улице рабочий устанавливал пандус у входа в соседний магазин. Пандус никак не попадал в старую каменную ступеньку. Рабочий несколько раз приподнимал один край, а помощник подсовывал под него картон.

* * *

Через полчаса Маркова вернулась с железным чайником, у которого носик был немного помят. В комнате стало тесно от ожидания. Пожилой мужчина уже собрал свой контейнер, но не уходил: никто не помогал ему застегнуть молнию на сумке. Алексей встал, предложил подержать её край. Мужчина поблагодарил и справился сам.

— Вы ещё здесь? — спросила Маркова.

— Хотел уточнить одну вещь.

— Спросите.

— Существуют ли у вас записи о времени появления автоматических итогов? Не сами истории. Только временные отметки до и после того, как человек видел предложенный текст.

— Есть записи о том, когда люди приходили ко мне. Некоторые приносили свои экраны. Некоторые не приносили.

— Можно проверить несколько случаев без личных сведений. Мне не нужны имена.

— Если человек дал мне записи именно для того, чтобы никто не использовал их в деле, отсутствие имени ничего не меняет.

— Но если разрешит независимую проверку...

— Тогда проверять будет независимый человек. Вы уже не он, насколько понимаю.

Алексей посмотрел на неё. Они не говорили о вчерашнем решении инспектора. Видимо, информация об ограничении профессиональных полномочий уже была доступна в реестре.

— Я не собираюсь обходить распоряжение, — сказал он.

— А что собираетесь? Вернуться в другое воскресенье? Попросить меня самой собрать для вас подходящий набор?

— Я предлагаю законную процедуру, которая защитит и ваших посетителей.

Маркова медленно поставила чайник. Из носика упала капля на дощатую столешницу.

— Вашу процедуру здесь уже проходили. Сначала у нас просили только даты. Потом нужно было показать, что встречи действительно состоялись. Потом требовали объяснить, почему человек не вернулся на официальный курс. А потом ему присылали сводку: «Я выбрал альтернативное сопровождение». Как будто он выбирал название услуги, а не место, где его выслушают.

— Вы можете отказать аудитору в документах, но это не даст вашему свидетельству доказательной силы.

— Вы предлагаете мне доказать вашу правоту?

— Я предлагаю проверку без имён.

— А кто решил, что люди здесь на неё согласны?

Она оглянулась. Вера Николаевна за столом перестала писать и сложила руки на листе.

— Алексей Сергеевич, выйдите, пожалуйста, — сказала Маркова.

Он не сразу двинулся.

— Я ведь ничего не попросил незаконного.

— Вы просите меня решить за них. Это я уже делала. Больше не хочу.

— Если я найду процедуру обращения непосредственно к каждому из них?

— Вы не получите от меня список, к кому обращаться.

— Я понимаю.

— Тогда не задерживайте дверь. У нас человек на лестнице ждёт, пока освободится место.

Алексей взял сумку и пошёл в прихожую. Там на низкой скамье сидел тот самый мужчина в вытертой куртке, вернувшийся за кепкой. Он увидел Воронова, протянул руку к лежавшему рядом головному убору, но вместо кепки случайно взял чужую перчатку. Некоторое время смотрел на неё, потом положил обратно.

— Вы от них? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

Алексей вышел. Дверь за ним закрылась не сразу: внутри пришлось придержать человека с тростью. Он стоял под бумажкой «Если молчат — стучите ещё раз» и слышал, как Маркова из комнаты кричит кому-то: «Только кружку не ставьте туда, там клей».

* * *

На улице стоял сухой холод, обещавший первый осенний снег. У подъезда Алексей проверил, на месте ли служебный блокнот, и обнаружил, что так ни разу его не открыл. В личной тетради была всего одна строчка, сделанная по дороге: «Не путать авторство с согласием».

Он зачеркнул её. Попытался вспомнить, как говорил Сергей, и не нашёл ни одного слова, которое можно было бы записать за него.

Около магазина рабочий продолжал возиться с пандусом. Картон под металлической кромкой уже размок от талой воды, хотя снег ещё не выпал. Помощник принёс деревянную рейку. Рабочий примерил её, встряхнул головой и снова снял.

Алексей остановился посмотреть. Рабочий держал уровень, помощник искал винт, из магазина выносили тяжёлый ящик, мешавший подойти к ступеньке.

Телефон завибрировал. Вера написала: «В школе согласились показать новый пункт отдельно. Но на старом бланке. Настя вечером решит сама, хочет ли читать».

Он набрал: «Молодец». Стер. Написал: «Спасибо». Стер и это. В конце отправил: «Понял. Буду дома к шести».

Уже уходя, увидел Сергея — человека, которому Маркова не смогла дать нужную печать. Тот стоял у остановки и пытался сложить большой бумажный лист так, чтобы не помять чужую подпись. Бумага расправлялась всякий раз, когда он убирал руку. Алексей подошёл, придержал угол, и они сложили лист пополам.

— Спасибо, — сказал Сергей.

Он спрятал лист во внутренний карман, взглянул на Воронова и вдруг спросил:

— А вы всё-таки от них?

— Нет, — сказал Алексей.

Сергей не кивнул. Только плотнее прижал бумагу ладонью. Когда подошёл транспорт, Сергей вошёл первым и остался возле двери. Воронов сел у окна. На следующей остановке дверь дважды пыталась закрыться, но заедала; водитель вышел из кабины и поправил тонкую резиновую полосу в пазу. Никто не возражал. Сергей держал руку на внутреннем кармане, где лежал сложенный лист.

Глава 7. Запасная версия

В понедельник у Алексея не приняли старый пропуск в архив.

Пропуск был действующий, с его именем и всеми положенными отметками. Но турникет не открывался. На маленьком экране возникало: «Уточните цель обращения». Алексей дважды нажал «Работа с собственными документами», и оба раза устройство предлагало обратиться к дежурному.

Дежурный сидел за стеклом и чистил мандарин над пластмассовой тарелкой. Кожура свисала длинной лентой. Когда Алексей постучал, тот поднял палец, показывая, что ему осталось немного.

— На чём застряло? — спросил он наконец.

— На цели обращения.

— Название дела?

— Моё собственное. Архив редакций технического стандарта. Изданные версии, подписи и приложения. Не действующие журналы.

Дежурный посмотрел на экран.

— Аудит вам закрыли. Вы бы сразу сказали.

— Аудит — да. Архив моих решений не закрывали.

— У меня в окошке написано «проверка ограничена». Не сказано, насколько. Я в эту разницу не полезу.

Он показал на второй терминал за спиной Алексея. Тот стоял у стены, слегка наклонившись, потому что одна ножка у него потеряла резиновую накладку.

— Делайте запрос в читальный зал. Там не пустят к данным, зато старые бумаги откроют. Если вам откажут, хотя бы будет написано почему.

Алексей отошёл к терминалу. Пока он заполнял обращение, из приёмной вышла женщина с пакетами: в одном лежали туфли, в другом — починенный чайник. Ремень сумки съехал с её плеча. Дежурный вышел из-за стекла, придержал дверь и взял у неё чайник. На экране Алексея появилось разрешение: «Доступ к утверждённым материалам, автором или согласующим которых является заявитель. Исходные данные испытаний исключены».

В условиях повторялось ограничение, которое он в четверг признал справедливым: никакого доступа к исходным данным.

* * *

Читальный зал располагался в старом корпусе. Прежде здесь обучали людей, не прошедших отбор в архитекторы; теперь кабинеты переделали под комнаты для хранения версий. В коридоре ещё висела большая доска с расчерченными квадратами. Кто-то написал на ней мелом: «Не переносить встречу. Двадцать второй уже всё помнит». Сколько лет было этой надписи, Алексей не знал.

За длинным столом сидела сотрудница архива Нина Руднева. Он помнил её по комиссиям шестилетней давности: тогда она приносила на заседания папки, когда остальные приходили с пустыми руками. Сейчас перед ней стояла открытая коробка с жестяными бирками. Руднева каждую прикладывала к свету и делила на две кучки.

— Воронов, — сказала она, не поднимая головы. — С той стороны не садись, там ноги стола шатаются.

— Мне нужны утверждённые версии стандарта по итоговым объяснениям. Начиная с первой.

— С какой первой?

— С той, где появились выводы от первого лица.

— Это третья. До неё были только отметки о событии.

Алексей сел у окна. Сотрудница наконец отложила бирку и посмотрела на него поверх очков.

— Ты сюда с проверкой пришёл?

— Нет. У меня забрали право вести её одному.

— Слышала. Своё читать можешь. Чужого давать не буду.

— Так и просил.

Она отправила ему указатель. В каталоге было восемь версий, четыре приложения, пятнадцать согласований и длинная полоса замечаний, внесённых после утверждения. Алексей открыл самую раннюю редакцию.

Там ещё не было ни «инициативы», ни «завершённого опыта», ни удачных исходов, которыми позднее привыкли заполнять отчёты. Система предлагала человеку помощь в изложении события. Рядом с пустым полем стояли два слова: «Мои слова». Чтобы получить подсказку, надо было нажать отдельную кнопку. Без этого ничего не происходило.

Кнопка была неудобная, расположенная почти у края экрана. Алексей помнил, как её защищал. Тогда он говорил, что ребёнок имеет право оставить поле пустым, а взрослый — не домысливать за него. Один из инженеров заметил, что взрослому ничто не мешает домыслить и без всякого поля. Алексей ответил, что по крайней мере система не должна становиться его соавтором.

Вторая редакция исправляла неудобство. Подсказка открывалась рядом с полем, но лишь после нажатия. Под ней мелко указывали источник: «Составлено программой из отметок этого занятия». При сохранении рядом оставались два разных признака: человек одобрил предложенную фразу и человек сам сообщил причину. Эти признаки не объединялись.

Он выгрузил оба документа. Можно было распечатать их, но не изменить ни одного знака: после публикации архив хранил только новые приложения и ссылки на прежние ошибки.

— Ты какой период ищешь? — спросила Руднева.

— Когда поменяли порядок открытия подсказки.

— Тогда надо не по датам. Ищи по замечаниям об удобстве. У нас их разнесли в другой список. Два года назад каталог поправили, а ссылки оставили старые.

— Почему не объединили?

— Я попросила не объединять. Иначе не найдёшь, что человек искал: документ или жалобу на него.

Руднева пододвинула к нему бумажный листок с номером списка. Алексей не успел поблагодарить: она снова занялась бирками, одну за другой откладывая влево.

* * *

В замечаниях об удобстве повторялось знакомое: слишком много подтверждений, сложные слова, необходимость возвращаться к одному вопросу. На некоторых карточках стояло по четыре подписи. Одна запись была короче остальных: «После второго занятия семья не возвращается к бумажному дневнику. Ожидаемая запись обрывается». Другая сообщала, что подросток выполняет упражнение, но молчит, когда наставник просит объяснить его своими словами.

Рядом с обеими стояло согласие на использование для разработки — без имён и без дневников. Алексей переложил напечатанный лист поверх своего блокнота. Он представлял, как выглядит этот момент на занятии: остальные уже оделись, взрослый ждёт ответа, а подросток молчит. Сделать ответ доступнее казалось тогда простым и полезным делом.

На следующей папке значилось: «Вариант доступного объяснения». В списке согласующих стоял Ключев. Ниже — ещё семеро, среди них двое специалистов по общению с детьми, которых Алексей знал лично.

Первый опытный режим показывал готовую фразу сразу, без отдельного запроса. Она была отмечена как машинная, отодвинута от поля собственного ответа и не попадала в журнал, пока человек не нажимал «Сохранить». В кратком отчёте прямо говорилось: некоторым участникам стало легче вступать в разговор, число незаполненных полей уменьшилось. Рядом, меньшим шрифтом, стояло предупреждение: «Уменьшение числа пустых полей не может рассматриваться как рост самостоятельной инициативы».

Предупреждение исчезло из поздней сводки. Алексей потянулся за стаканом, отодвинул его от бумаг и сверил номера редакций с журналом изменений.

В одном из последующих документов исчезла даже старая кнопка «Мои слова». Вместо неё появилось предложение, над которым можно было работать: исправить, переписать, оставить. Источник показывался по запросу, а не постоянно. Участнику по-прежнему разрешали ничего не сохранять. Однако учётная запись о просмотре фразы создавалась уже в момент её появления на экране.

Нина Руднева принесла чай в стакане с отбитыми краями и поставила у него под рукой.

— Не хочешь — не пей. Всё равно поставлю, — сказала она. — В этом зале прохладно.

Алексей поблагодарил и спросил, можно ли увидеть авторов последнего изменения.

— Там же фамилии.

— Я вижу согласующих. Мне нужны те, кто переписал пункт о сохранении.

— Авторы текста указаны в замечаниях. А что ты ищешь — фамилию того, кто виноват?

— Пока только старую формулировку.

— Тогда ищи старую формулировку.

Она ушла, прихватив со стола пустую коробку. Сдвинутая к краю тарелка с мандариновой кожурой осталась на соседнем месте: дежурный, видимо, заходил сюда во время перерыва.

* * *

Ближе к полудню позвонил Ключев.

— Ты в архиве? — спросил он вместо приветствия.

— Удивительно быстро у нас передаются новости.

— Нина сказала, ты не забрал ключ от шкафа. Она боится, что снова будут искать его три недели. Я по другому делу. Мне нужна подпись по расписанию испытаний. Там дети ждут.