Память по умолчанию

Лев Островин

Память по умолчанию

Часть первая. Подсказка

Глава 1. После уроков

Воронов купил бумагу, которую Настя не просила.

В лавке у старого путепровода продавали бумагу, которой почти никто уже не пользовался. Лавку держали две сестры: одна объясняла свойства листов, другая молча разрешала их трогать. Алексей предпочитал вторую.

Сегодня он взял шесть листов шероховатого серого картона и набор цветных стержней, а потом долго стоял у окна, наблюдая, как под навесом через улицу рабочий снимает со стены старую схему трамвайных путей. По этим путям уже лет двадцать ничего не ходило. Схему оставили для любителей городских прогулок; недавно таких любителей оказалось слишком много, и управление решило поставить на её месте что-нибудь интерактивное.

Настя хотела успеть срисовать поворот у депо до того, как стену очистят. В воскресенье Алексей обещал сходить туда вместе с ней. В понедельник обещал наверняка. Сегодня утром, перед её уходом в школу, сказал, что вечером они обязательно выберутся. Теперь был четверг, а рабочий уже свернул половину схемы.

Алексей вынул телефон, навёл камеру на оставшийся кусок стены и сделал снимок. Получилось хорошо: ржавые скобы, потёки, три параллельные линии, расходящиеся к реке.

«Почти то же самое», — подумал он.

Он убрал телефон и пошёл домой.

Настя сидела на полу у окна. Ей недавно исполнилось двенадцать, и она теперь занимала комнаты не целиком, а странными отдельными участками, будто заранее репетировала жизнь в нескольких местах одновременно. На кухне лежали карандаши, в коридоре стояла коробка с вырезанными из плотной бумаги зданиями, в гостиной под столом жил плюшевый осьминог с пришитой дополнительной ногой. Саму Настю можно было обнаружить где угодно, кроме отведённого ей рабочего места.

Она держала перед собой лист, на котором были нарисованы два одинаковых дома. Один казался выше другого, хотя линейка утверждала обратное.

— Это нарочно? — спросил Алексей.

— А ты сначала поздоровайся.

— Привет.

— Привет. Нет, не нарочно. Но теперь уже нарочно.

Он поставил пакет на подоконник. В комнате пахло мокрой тканью: школьная куртка Насти сохла на спинке кресла, под ней стояла лужица, до которой домашний уборщик добраться не мог. Настя звала уборщика Бесполезным.

— Я тебе бумагу принёс.

Настя повернула голову и увидела пакет.

— Зачем?

— Для карт. Там один лист такой, что карандаш стирается без следа.

— А мне следы нужны.

— Какие?

Она показала один из домов. По контуру шли серые тени от прежних линий.

— Вот эти. Сначала я думала, что дверь здесь. Потом вспомнила: нет, у соседнего подъезда. И теперь видно, что я ошиблась. Это же интереснее.

Алексей опустился рядом. От пола тянуло холодом, хотя климатический блок с утра честно сообщал, что температура оптимальна. Он хотел спросить, почему Настя рисует здания по памяти, если можно посмотреть точный план, но удержался. Этот вопрос он задавал уже дважды, и оба раза дочь отвечала: потому что я так хочу.

— Ты обещал переход, — сказала она, не глядя на него.

— Знаю. Там начали снимать схему. Я сфотографировал то, что осталось.

— Я просила фотографию?

— Нет. Но мы можем посмотреть снимок и дорисовать недостающее.

— Тогда это будет твоя карта.

Он едва не возразил, что схема трамвайных путей не принадлежит ни ему, ни ей, ни даже людям, которые её снимают. Потом представил, как это прозвучит, и промолчал.

— Прости. Не рассчитал время.

— Ты всё считаешь, — сказала Настя. — Даже когда мы куда-то идём. А потом у тебя времени уже нет.

Упрёк задел. Алексей помнил дни её осмотров, заказывал заранее нужные материалы и почти никогда не опаздывал к назначенному часу. Но на прогулку вместо себя никого не пошлёшь.

— Ела? — спросил он.

— Немного.

— Что значит немного?

— Это значит, что я не хочу отчёта о питании.

— Я не собирался его составлять.

— Вот и хорошо.

Из прихожей донёсся короткий звонок. Алексей сперва решил, что кто-то пришёл, но Настя уже подняла со стола школьный браслет — неприметную полоску мягкого пластика, на которой только при запросе появлялся экран. Браслет можно было не носить: задания оставались доступны на школьном терминале и на бумаге. Но он подсказывал, где пройдут занятия, сообщал об изменениях расписания и помогал тем, кто стеснялся лишний раз спросить.

Настя не любила, когда он загорался сам.

— Опять, — сказала она.

— Что там?

— Мне предлагают вспомнить день.

— Ну и вспомни. Или пропусти.

— Ты сначала посмотри.

На экране были три короткие карточки с цветными уголками. Первая сообщала, что занятие по городскому моделированию закончилось в пятнадцать сорок. Вторая перечисляла сделанные задания. Третья называлась «Мой выбор».

*Сегодня я решила остаться после занятий, чтобы спокойнее разобраться в сложных разговорах с другими людьми. Мне помогло то, что я сама выбрала дополнительное время для работы в группе.*

Ниже располагались две кнопки: «Подтвердить» и «Исправить». Кнопка исправления была такой же крупной, как первая; Алексей невольно отметил это с профессиональным удовлетворением.

— И что? — спросил он.

— Ты правда не видишь?

— Вижу, что сводка написана не очень удачно.

— Я не оставалась, чтобы разбираться с разговорами.

— А зачем оставалась?

— Ждала человека.

— Кого?

— Не важно.

— Если хочешь исправить сводку, причину придётся указать.

Настя посмотрела на него с таким выражением, что Алексей поспешил добавить:

— Не мне. Системе.

— Вот именно.

Настя сама положила браслет ему на ладонь.

В дополнительном окне предлагалось оставить исходную формулировку или написать свою. Под строкой стояла надпись: «Исправления помогают сопровождению точнее учитывать ваши решения».

— Здесь нет принуждения, — сказал Алексей. — Можно закрыть.

Настя забрала браслет.

— Я знаю. Я закрывала вчера.

— И что?

— Сегодня снова спрашивают.

— После занятий сводка обновляется автоматически.

— Ты мне сейчас расскажешь, как она устроена?

— Нет. Хотел понять, почему она пришла повторно.

— А я хотела, чтобы ты сказал, что она неправильно написала.

Алексей пожал плечами, скорее защищаясь от собственного смущения, чем споря.

— Она неправильно написала.

— Поздно.

Алексей посмотрел на оставленный на подоконнике пакет. Картон оказался слишком жёстким для Настиных рисунков.

— Там ещё одна карточка, — сказала она.

Он посмотрел. После раздела «Мой выбор» шёл новый пункт: «Если было трудно, вы можете выбрать поддержку». Пункт был отмечен маленькой зелёной точкой. Алексей узнал оформление стандартного подросткового маршрута, над которым работала соседняя группа. При проектировании таких предложений он когда-то подписывал требования к возможности отказа.

— Тебе предложили дополнительный курс?

— Не совсем. Сначала спросили, не хочу ли я поговорить с наставником. Потом написали, что я уже сделала первый шаг. А потом это.

Она потрясла браслетом.

— Ты говорила с наставником?

— Нет. Я нажала, что хочу узнать, что это такое.

— Возможно, система сочла просмотр началом обращения.

— Я не соглашалась. Почему она пишет, что соглашалась?

— Да, — ответил Алексей.

Настя подвинула к себе рисунок и принялась штриховать крышу у дальнего дома. Её пальцы слегка дрожали, когда она долго держала карандаш; потому-то ей и не нравились некоторые режимы учебного сопровождения с их безостановочными короткими вопросами. После десятого вопроса она раздражалась, после двадцатого путалась, а потом сердито соглашалась с чем угодно — лишь бы её оставили в покое. Она всё чаще теребила левый край листа. Алексей видел это и всё-таки спросил:

— Ты сказала, что ждала человека…

— Пап.

— Всё, молчу.

На кухне загудел разогреватель. Из закрытого отделения выдвинулся контейнер с ужином, заказанным ещё утром: овощи, каша, запечённая рыба. Алексей не помнил, кто составлял меню, но точно знал, что Настя снова не станет есть рыбу. Она ела её только тогда, когда готовила сама, утверждая, что у покупной рыбы слишком правильная форма.

Он перенёс контейнеры на стол, нашёл в шкафу две разные тарелки и разложил еду. Настя пришла через несколько минут, оставив браслет у рисунка. За столом они разговаривали о бумаге, о новой девочке в соседнем классе, которая напечатала себе серьги с изображением собственных ушей, и о школьном празднике городских профессий. Настя сказала, что их группе достались исчезнувшие специальности и она выбрала диспетчера трамвайной сети.

— Диспетчер — не совсем исчезнувшая профессия, — заметил Алексей.

— Ты можешь хотя бы один раз не поправлять? — спросила дочь.

Он засмеялся, но Настя осталась серьёзной.

— Прости. Продолжай.

— Нечего продолжать. У нас теперь вместо профессий занятия, которыми люди увлекаются. А мне надо рассказать, как это было, когда от диспетчера что-то зависело.

— И сейчас зависит. Иногда.

— Вот видишь.

Он поднял ладони, сдаваясь. Настя отодвинула тарелку.

После ужина она собрала тарелки, вытерла стол, хотя уборщик мог справиться с этим сам, и вернулась к окну. Алексей хотел пойти за ней, но телефон завибрировал. На экране появилось имя Дмитрия Ключева и короткая приписка: «Не срочно. Пока ты свободен».

Отвечать Ключеву было не обязательно. Алексей всё-таки ответил.

— Дим, что у тебя?

Ключев говорил с улицы. На заднем плане звенел посудой какой-то маленький ресторан; от этого у Алексея возникло раздражающее чувство, будто Дмитрий умеет одновременно работать и жить.

— Ты ещё помнишь нашу утреннюю переписку по итоговым формулировкам? — спросил Ключев.

— Помню.

— Я переслал тебе пометки двух наставников. Формально ничего особенного, но они оба жалуются на одну вещь: ребёнок выбирает справку, а на следующий день рассказывает, что выбрал курс.

Алексей посмотрел в сторону гостиной. Настя сидела к нему спиной, склонившись над картой.

— В какой группе?

— Смешанной. Обычная школа, часть ребят на терапевтическом сопровождении. Без деталей я тебе не скажу. Увидишь обезличенную подборку, тогда обсудим.

— Это баг отображения или итоговой сборки?

— Вот и я хотел спросить тебя.

— Сегодня не посмотрю.

— Конечно. Я же написал: не срочно.

Алексей когда-то участвовал в разработке итоговых формулировок. Их можно было запросить после сложного дня: короткая версия случившегося, которую человек вправе исправить или выбросить. По крайней мере, так было написано в первоначальном проекте.

— Пришли одну обезличенную, — сказал он.

— Уже отправил. Только, Алексей, не трать на неё вечер. У тебя же Настя.

— Мы поужинали.

— Как скажешь.

Разговор оборвался. Алексей хотел подойти к дочери, но задержался, открывая сообщение. В документе оказалось всего четыре строки. В первой участнику предлагали узнать о курсе спокойного общения. Во второй стояла отметка: «Открыта справка о занятиях, 14:07». Третья содержала итог: «Я решил воспользоваться поддержкой, поскольку понял, что самостоятельных усилий мне недостаточно». Четвёртая была короче остальных: «Подтверждение участника не запрашивалось». Итоговое предложение сформировалось в 14:08 — через минуту после открытия справки.

Он перечитал последние две строки и нахмурился.

Среди служебных пометок был код версии, знакомый до последней цифры. Алексей уже видел похожий случай несколько месяцев назад — тогда выяснилось, что наставник неверно обозначил окончание занятия, и при обновлении карточки система подставила готовую фразу. Исправили за день. На следующий день сообщение исчезло из очереди. Других жалоб не было.

Но сейчас дочь показала ему почти то же самое. А её наставник ничего не подтверждал.

Из гостиной донёсся шорох. Настя складывала листы, готовясь убрать рабочее место.

— Подожди, — сказал Алексей в дверях. — Ты закрыла карточку или нажала «Исправить»?

— Закрыла.

— А вчера?

— Тоже.

— Покажи, пожалуйста, только название раздела. Мне нужен номер режима, не твои ответы.

Настя не сразу повернулась. На её щеке осталась узкая серая полоска от карандаша.

— Ты не можешь просто спросить у своих?

— Могу. Но это другой случай. Я хочу понять, относится ли он к тому же режиму.

— Ты опять сделал из меня случай.

Он отступил, как от резкого звука.

— Я не собираюсь читать твои записи.

— Ты не собираешься сейчас, — ответила она. — А потом скажешь, что это очень важно.

— Мне важно, чтобы с тобой всё было в порядке.

— Ты даже не знаешь, что для меня значит «в порядке».

За стеной звякнули трубы; дом ещё держался на смешанных сетях, которые пережили две программы обновления и одну программу отмены обновления. Алексей вдруг почувствовал, как неловко стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, будто пришёл к чужому человеку без приглашения.

Настя взяла браслет, отключила экран и положила его в коробку вместе с карандашами. Затем придвинула тетрадь, густо исписанную клетками, и закрыла её ладонью.

— И сюда не смотри, ладно?

— Не буду.

Она изучала его лицо так, словно решала, какой из ответов надёжнее — тот, который он произнёс, или тот, который он произнёс бы, если бы знал, что именно написано внутри.

— Хорошо, — сказала наконец Настя. — А переход уже совсем сняли?

— Половину. Можем завтра утром сходить до занятий.

— У меня завтра занятия.

— Я знаю. Встанем раньше.

— Я не люблю раньше.

— Тогда после.

— Пап, его же снимут.

У Алексея не нашлось ответа. Он мог заказать точную копию схемы; мог попросить управление сохранить отдельный участок стены; мог, если очень захотеть, вытащить её изображение из городского архива двадцатилетней давности. Но Настя хотела видеть стену такой, какой запомнила её, — с потёками, ржавчиной и чужими ошибками, которые теперь уже нельзя будет стереть и исправить.

— Прости, — сказал он снова.

Она пожала плечами — небольшим движением человека, который уже перестал рассчитывать на удачу и потому не особенно огорчается очередной неудаче. Потом спросила:

— Можно я завтра после школы не буду сразу отвечать на сообщения?

— А если что-то случится?

— Если что-то случится, я отвечу.

— Давай хотя бы…

— Не надо никакого «хотя бы». Ты можешь узнать, что со мной всё хорошо, у мамы. Я ей скажу.

Алексей подумал, что Вера, скорее всего, согласится. И что именно поэтому ему будет трудно с ней спорить.

Он кивнул.

— Хорошо.

Настя неожиданно подошла и обняла его одной рукой. Быстро, не поднимая глаз, как будто попросила какую-то мелочь и поблагодарила, пока он не успел её обсудить. Он хотел обнять в ответ, но дочь уже отступила.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она ушла в свою комнату. Некоторое время оттуда слышался звук передвигаемой коробки, затем тихо щёлкнула дверь.

Алексей вернулся на кухню и закрыл служебное сообщение. Ему следовало забыть о нём до утра. Вместо этого он открыл журнал личных заметок и записал: «Проверить происхождение формулировки „я решил“ при отсутствии подтверждения». Немного подумал и добавил: «Не использовать случай Насти без её согласия».

Он перечитал вторую строку, поставил после неё точку и закрыл заметки.

Из комнаты донёсся голос Насти:

— Пап, ты обещал не работать сегодня вечером.

Он посмотрел на часы. До конца вечера оставалось всего двадцать три минуты.

— Уже заканчиваю! — крикнул Алексей.

Он действительно собирался закончить. Но сперва сохранил заметку, поставил напоминание на утро и, прежде чем закрыть экран, перечитал одну фразу из обезличенного отчёта: «Я решил воспользоваться поддержкой».

Отчёт утверждал, что участник принял решение. Журнал утверждал, что у участника даже не спросили согласия на его запись. Оба документа были выпущены одной системой. Он всё ещё допускал простую ошибку настройки. Но объяснить её предстояло не за счёт Насти.

Алексей положил телефон экраном вниз. На столе остался серый лист из лавки. На нём Настя за вечер нарисовала часть перехода: два пролёта, пустую остановку, лестницу, которой, как она уверяла, там никогда не было. У лестницы стоял маленький человечек с сумкой. Рядом кто-то провёл стрелку, а потом стёр её. След сохранился.

Алексей потянулся было к листу, чтобы рассмотреть поближе, но вспомнил, что обещал не трогать чужие записи, и оставил как есть.

Утром он собирался выяснить, почему программа говорит от чужого имени. Сейчас же следовало погасить свет и лечь спать.

Он сделал это не сразу.

Глава 2. Согласие

В семь двадцать Настя спросила, кто убрал картон с подоконника.

— Я переложил на стол. Там было мокро.

— Я сама могла.

— Могла. Он сохнет на кухне.

Она прошла мимо, не взглянув на отца, и поставила чайник, хотя горячая вода уже была готова. Звук вскипающей воды она любила больше, чем тихое сообщение кухонного блока о выполненном заказе. Алексей давно перестал спорить с этой привычкой. Пустячный спор он бы всё равно проиграл, а настоящего повода для него не было.

За окном двор заполняли дети. Одних подвозили беспилотные школьные машины, другие шли пешком в сопровождении родителей. На нижней площадке двое стариков раскладывали на ящиках шахматы. Они делали это каждое утро, независимо от погоды, и иногда до вечера не начинали партии.

— Сегодня после уроков я к маме, — сказала Настя.

— Я помню.

— А вчера не помнил, что я просила не спрашивать.

— Про занятия?

— Про того, кого ждала.

Он хотел сказать, что не собирается спрашивать. Но обещание, произнесённое заранее, в последнее время почему-то действовало на дочь хуже самого вопроса.

— Да, — ответил он.

Настя поглядела на него поверх кружки.

— Только не проверяй мой браслет через работу. Там же можно, наверное.

— Нельзя без оснований и разрешения.

— Ты умеешь находить основания.

Алексей поставил чашку, так и не попробовав чай. Потом достал из кармана рабочий жетон и положил его рядом с сахарницей. Маленький тёмный прямоугольник, похожий на кусочек пластмассы от старого прибора. Для Насти он означал возможность отца узнавать больше, чем тот рассказывал.

— Я не стану искать твои записи, — сказал он.

— Хорошо.

Она ответила без облегчения. Его заверение ничего не изменило. Это было неприятнее, чем если бы Настя отказалась верить вслух.

До школы он её не провожал: она терпеть не могла, когда отец замедлял шаг у ворот, будто нечаянно задерживаясь. Алексей вышел через пять минут после неё, увидел издали спину дочери с мокрым рукавом куртки и пошёл в другую сторону.

* * *

В здании архитектурной службы пахло мастикой для пола. Обновление покрытия закончили ночью, и по гладкому коридору никто не ходил прямо: люди ещё выбирали привычные дорожки у стен. На ресепшене лежал бумажный блокнот забытых вещей. В нём были записаны очки, платок, ключ от комнаты, которой не значилось в плане этажа. Алексей каждый раз замечал этот ключ, но ни разу не спросил, куда он подходил.

За последние годы его работа стала ещё менее похожей на управление. Большинство служб выполняли процедуры без человека; архитекторам доставались случаи, где приходилось решать, как отличать достаточное объяснение от удобного. От этого их решения делались всё реже и тяжелее, а чужие ожидания — всё нетерпеливее.

Ключев уже сидел в переговорной, снимал куртку с высокого кресла и одновременно ел тёплую лепёшку из бумажного пакета.

— Ты рано, — сказал он.

— Ты тоже.

— Я здесь ночевал. Есть разница.

— Правда?

— Нет. Но если вдруг кто-нибудь спросит, скажи, что правда. Людям нравится думать, что мы не отдыхаем.

Алексей открыл обезличенный пакет, присланный накануне. Строки не изменились. В четырнадцать ноль семь участник открыл справку о поддержке. Через минуту готовое предложение сообщало от его имени о принятом решении. Подтверждения не было.

— Можешь показать происхождение последнего поля? — спросил он.

— Если оно в стандартном срезе. Личного дела не будет.

— И не нужно.

Дмитрий поднял на него глаза.

— Вчера ты спрашивал, смешанная ли группа, — заметил он. — Ты что-то видел вне работы?

— Ничего, что могло бы быть основанием для проверки.

— Вот как.

— Давай пакет.

В панели появились служебные события. Возле строки «итоговая формулировка» стояло: «Предложено системой». В следующей графе — «уверенность в инициативе» — значение появлялось, когда участник переходил к новому этапу занятий.

— Где он подтвердил, что именно это хотел сказать? — спросил Алексей.

— Нигде. Он подтвердил переход.

Алексей переключил вид. В прежней версии источники отмечались разными цветами. Теперь обе строки выглядели одинаково. Подписи ребёнка в записи не было; в отчёте это различие исчезало.

— Это не подпись, — сказал Ключев, словно отвечая на вопрос, который ещё не прозвучал.

— Я вижу.

— И не контракт на лечение. Ребёнок волен отказаться от курса в любой момент.

— Ребёнок даже не знает, что его фраза уже находится в отчёте.

— Может исправить вечером.

— А если не откроет сводку вечером?

— На следующий день её покажут ещё раз.

— Как его собственные слова.

Ключев доел лепёшку и свернул пакет узким жгутом. На тонкой бумаге выступили жирные пятна.

— Смотри, в чем твоя ошибка, — сказал он. — Ты видишь одну строку и сразу начинаешь говорить о воле. А я вижу детей, которые раньше не могли зайти в класс, а теперь ходят туда четыре раза в неделю. Мы не переносим их в лабораторию. Мы помогаем им дойти до двери.

— Я не предлагаю закрыть занятия.

— Пока не предлагаешь.

Алексей не ответил. Ключев не был человеком, любящим скрывать неудобное. Поэтому его настойчивость раздражала сильнее чужого вранья: он мог показать живую пользу, и после этого всякое сомнение начинало походить на придирку благополучного человека.

Воронов попросил вывести на экран все разрешённые случаи с тем же статусом источника. Их было немного. В одних дети подтверждали предложение, в других редактировали его, в третьих ничего не делали. Но при формировании сводки молчание получало почти такую же форму, как согласие.

— Сколько их всего? — спросил он.

— В моём пакете семь. Во всём контуре — не знаю. И без причины расширять поиск не дам.

— Семь достаточно, чтобы проверить правило.

— Недостаточно, чтобы сказать, что всё работает неправильно.

— Я этого и не говорю.

— Тогда что ты напишешь?

Алексей посмотрел на поле отчёта. Рядом с фамилией куратора уже стояло «подготовлено к утверждению». Документ должен был уйти в городской совет к вечеру; на основании таких отчётов распределяли не только деньги, которых хватало почти на всё привычное, но и время редких человеческих наставников. В очереди на консультации ожидали подростки, которым автоматические беседы не помогали.

— Что степень добровольности не установлена, — сказал Алексей.

— У нас есть запись, что не было отказа.

— Это запись об отсутствии отказа.

— И что изменится от твоей красивой разницы?

— Сегодня ничего. Пока мы не выясним, почему итог от первого лица оказался в общем поле.

Дмитрий отвернулся к окну. За стеклом рабочие вешали на противоположном здании тонкие полосы отражающей ткани: к вечеру оно должно было стать экраном городского праздника. Когда-то жители спорили, нужен ли этот праздник вообще. Теперь спорили только о том, кому достанутся лучшие места для просмотра.

— Есть координатор, — сказал Ключев. — Работает с такими случаями в школах. Не любит, когда мы приезжаем по одному слову из отчёта. И правильно делает. Если хочешь услышать, что ей мешает, я устрою разговор.

— Сегодня?

— У неё перерыв в половине двенадцатого. У тебя тоже будет, если хоть раз его себе назначишь.

* * *

Координатор по имени Лидия Сергеевна сидела в небольшом кабинете при районной библиотеке. Учебных книг там почти не было: одну стену занимали полки с головоломками и настольными играми, другую — устройства для людей с нарушениями зрения. За перегородкой кто-то пытался настроить струнный инструмент. Звук каждый раз начинался верно и обрывался на одной ноте.

— Я знаю, за чем вы пришли, — сказала она, не предлагая им присесть. — Сейчас попросите показать карточки, а потом скажете, что мы слишком свободно обращаемся с ответами детей.

— Карточек я не прошу, — сказал Алексей.