Память по умолчанию

— Подпись на что?

— На перенос времени общей проверки, чтобы не занимать зал в день занятий. Это не твой запрещённый аудит, не бойся. Я пришлю.

В уведомлении были только помещение и часы работы. Алексей проверил две строки и поставил подпись.

— Спасибо, — сказал Дмитрий. — Как Маркова?

— Не дала записей.

— Правильно сделала.

— От тебя неожиданно.

— Почему? Это её люди. Не твои и не мои. Ты к ней за словами пришёл, а она не обещала тебе их дать.

За спиной у Ключева кто-то спросил, можно ли открыть окно. Дмитрий сказал: «Нет, сначала закройте дверь». Вернувшись к разговору, он спросил:

— Что ты ищешь у себя в бумагах?

— Момент, когда помощь с формулировкой стала выглядеть как личное объяснение.

— Она стала доступнее. Раньше дети оставляли пустое поле, потому что даже не знали, с чего начать.

— Я видел. Но подсказывать и писать от их имени — разные действия.

— Конечно. Там и предусмотрено редактирование.

— Для того, кто понимает, что перед ним предложение, а не его собственный ответ.

— Не каждому ребёнку нужна табличка с названием источника. Иногда он только из-за неё и бросает разговор.

— А если таблички нет, кто объяснит ему разницу?

Дмитрий помолчал. Затем сказал:

— Я не могу решить это по телефону. Мне надо закончить с залом. Вечером могу показать, что мы тогда получили на испытаниях.

— Мне сейчас нельзя смотреть испытания.

— Тогда не покажу. Ничего, Алексей, потерпишь. И ты попробуй не считать всё вокруг умышленной порчей.

Связь оборвалась. Алексей отложил терминал. На экране по-прежнему стояли рядом две редакции: в одной ребёнок должен был сам попросить подсказку, в другой подсказка уже ждала его.

На соседнем столе кто-то оставил перчатку без пары. Руднева, вернувшись, подцепила её двумя пальцами, заглянула внутрь и положила к биркам. Из окна было видно, как дворник разгребал листья вдоль мокрой скамьи, хотя через минуту ветер возвращал их обратно.

Алексей дошёл до приложения с переходными правилами.

* * *

Сначала он увидел собственную подпись и решил, что ошибся файлом.

Алексей отодвинулся от стола. За перегородкой застучали жестяные бирки: Руднева пересыпала их из коробки в коробку. Он подождал, пока стук стихнет.

Документ был знаком. Четыре страницы о совместимости новых учебных окон со старыми журналами. Срок испытаний — ограниченный, участники — добровольцы, отчёты — для настройки интерфейса. Несколько специалистов поставили подписи о том, что прежние сведения нельзя автоматически переносить в новые разделы. Алексей тогда настоял, чтобы эта оговорка осталась.

Подпись стояла на третьей странице, внизу. А на четвёртой появился перечень допущенных преобразований. Его он не помнил.

«Просмотр предложенного объяснения может учитываться как получение участником итоговой формулировки при отсутствии отдельного действия сохранения».

Слова были знакомые, слишком знакомые. Он видел похожую логику в отчёте, который показывал ему Ключев: одно поле относилось к предложенному тексту, другое — к уверенности в инициативе. Затем показатели оказывались рядом и различить их становилось трудно. Здесь речь шла только о том, получил ли участник итоговую формулировку. Не о том, согласился ли с ней. Но на таком языке незаметно строились будущие сводки.

По отметкам журнала четвёртая страница не была дописана задним числом. Она входила в пакет, который он подписал. На его терминал тогда вывели общий текст и отметку, что список допущений не затрагивает права участника менять записи. По правилам согласования это было достаточно: архитектор подтверждал соблюдение границ системы, не участвуя в каждом изменении интерфейса.