Память по умолчанию

— Вижу, что ты написал это тогда.

— Значит, не собирался уходить.

— Не обязательно. Мог передумать через неделю.

— И ты туда же.

Женя захлопнул телефон. Алексей понял, что выбрал единственно честный ответ и именно этим испортил разговор. Мальчик пришёл не за честной оговоркой, а за одним словом, способным объяснить ссору. Этого слова у Воронова не было.

— Прости, — сказал он. — Я не пытаюсь сказать, что ты виноват.

— Все говорят, что не пытаются. А потом спрашивают, как было «на самом деле». Если бы я знал, разве пришёл бы сюда?

За дверью кто-то громко поздоровался. Женя вздрогнул и увидел через стекло знакомую фигуру в длинном пальто. Молодой человек с бумажной сумкой стоял на лестнице и не решался войти.

— Это он, — сказал Женя.

— Артём?

— Ага. Я не просил его приходить.

Лидия Сергеевна, дежурившая у входа, поднялась из-за своего стола. Артём что-то показал ей на телефоне. Она покачала головой и указала на дверь в коридор, давая понять: войти можно только с согласия того, к кому пришёл.

— Отправить его домой? — спросил Алексей.

— Не знаю. Он принес детали. Они наши. И их надо сегодня сдать, иначе световую раму кому-нибудь другому отдадут.

— Ты хочешь их забрать?

— Конечно хочу. Я же месяц с ними сидел.

— Тогда возьми. Не обязательно разговаривать о прошлом.

Женя повернул коробку, у которой отломился угол. Под плоской крышкой лежали тонкие прозрачные пластинки и катушки проводов. Алексей узнал старую технику управляемого света — теперь такие системы ставили ради удовольствия работать руками, а не потому, что иначе спектакль останется в темноте. Женя собрал часть устройства сам. На металле остались маленькие метки, сделанные маркером.

— Если он думает, что я его предал, пусть оставит себе свои провода, — сказал Женя.

И тут же добавил:

— Только тогда не хватит на рамку. Он знает.

Алексей промолчал. Женя придвинул коробку к краю стола, но не выпустил её из рук.

— Можешь попросить Лидию Сергеевну передать коробку без разговора, — предложил он.

Женя посмотрел на него почти с досадой.

— Я и сам догадался. Только это будет выглядеть, как будто мне всё равно.

Он встал, сунул телефон в карман и вышел. Алексей остался у стола. Провод из коробки медленно распрямился и соскользнул на пол. В клубе пахло нагретым пластиком и чаем.

Через стекло он видел, как Женя остановился в двух шагах от Артёма. Тот протянул бумажный пакет. Женя взял его одной рукой и что-то сказал. Артём ответил. Они оба стали говорить одновременно, потом замолчали. Наконец Женя опустился на корточки и вытащил из пакета деталь, похожую на узкую стеклянную полоску. Показал на край; Артём наклонился, покачал головой. Разговор о дружбе незаметно превратился в разговор о монтаже.

К концу четверти часа Артём уже сидел рядом с Женей на лестнице, а между ними лежала разобранная рама. Алексей не слышал ни одного их слова. Ему вдруг захотелось узнать, помирились ли они, но он остался на месте.

* * *

Лидия Сергеевна принесла два стакана воды. В третьем рука держала дольку лимона; Алексей не сразу сообразил, что это её привычный способ не перепутать стаканы.

— Ну что? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил он.

— Это не худший ответ, который я слышала здесь от взрослых.

— Он показал две версии своих намерений, и обе, возможно, настоящие.

— Так бывает.

— Мне необходимо понять, что сделала система между ними.

— Вам — необходимо. Ему необходимо сегодня закончить рамку. Не перепутайте.

Она ушла возвращать стаканы. Алексей нашёл в сумке закрытое устройство для служебных заметок, но так и не достал. Через минуту вернулся Женя. На куртке у него были новые белые полосы от пыли.

— Он сказал, что не помнит, чтобы мы ругались именно тогда, — сообщил Женя. — По его словам, я ушёл раньше, из-за другой фигни. Мы теперь оба не знаем, кто первый сказал «всё».

— А вы договорились о раме?

— Договорились. До четверга доделаем. А потом не знаю.

Алексей подождал. Мальчик не выглядел счастливым. Но и потерянным, каким был в начале разговора, больше не казался.

— Я могу спросить одну вещь? — сказал Воронов.

— Одну.

— Тот текст про «я решил выйти из проекта». Ты его потом ещё где-нибудь видел?

— В итоговой сводке. Потом наставник попросил объяснить, что мне помогло перестать терпеть то, что меня расстраивает. Я сначала думал, чего он хочет. Потом сказал что-то из того текста. Ну, чтобы он понял. Он порадовался.

— А ты?

— Я тоже. От меня отстали. И я правда перестал ходить на занятия, где мы с Артёмом ссорились.

— Получается, это решение тебе пригодилось.

— Наверное. Только зачем они пишут, что я сам всё понял? Я ничего тогда не понял. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь сказал, как выйти и не сделать всем хуже.

Женя вынул из кармана сломанный винтик, повертел и бросил его обратно в коробку.

— А ты сможешь узнать, когда впервые появилась эта фраза? Не нашу переписку. Просто — раньше или позже, чем я нажал на справку?

— Попробую выяснить, можно ли проверить последовательность событий без твоих сообщений. Потребуется разрешение и, возможно, участие других специалистов.

— Обязательно других? — спросил Женя с усталой насмешкой.

— Если мы хотим, чтобы результат кому-то можно было показать, да.

Он долго разглядывал длинную узкую полосу света на столе.

— Хорошо. Но мои письма Артёму не надо никому. И маме тоже не надо. Она уже придумала, что я от него страдал. Может, и страдал. Не хочу, чтобы это стало моим диагнозом.

— Не будут, — сказал Алексей. — Я могу записать только то, что ты разрешишь.

— Тогда напиши: «Я не знаю, почему ушёл». Нет, не так. Я знаю несколько причин. Просто не знаю, какая была главной.

Он задумался и добавил:

— Лучше вообще пока ничего не пиши.

— Хорошо.

— Ты не обижаешься?

— Нет.

— Взрослые обычно обижаются, когда уже решили, что я им что-то расскажу, а я не рассказываю.

— Я пришёл послушать.

— Тогда можешь ещё посидеть. Мы скоро включим раму.

* * *

К вечеру они всё-таки собрали половину конструкции. На белой стене клуба появилась зыбкая фигура — очертания дома, отражённые в нескольких слоях прозрачного материала. При малейшем движении рукава рисунок расплывался, будто свет никак не мог решить, какой именно дом изображает. Артём несколько раз поправил угол. Женя велел ему оставить как есть.

— Там неровно, — сказал Артём.

— Ну и пусть.

— Вчера ты хотел, чтобы всё совпадало.

— Вчера хотел. Сегодня нет.

Алексей услышал это с другого конца комнаты и невольно улыбнулся.

Обратно Воронов возвращался уже затемно. На мосту транспорт двигался ровно, с бесшумными интервалами, и лишь у старого поворота трамвайных путей свет одной машины то и дело попадал на облупленную стену. Оттуда уже сняли почти всю схему. Осталось несколько заклёпок и белые прямоугольники, где краска выгорела меньше.

Алексей остановился у парапета. Настя хотела увидеть эту стену прежде, чем её очистят. Он достал телефон, посмотрел на остатки схемы и убрал его, не сделав снимка.

В служебной системе лежал незавершённый запрос о происхождении формулировок. Внести Женин случай было легко: несколько временных отметок могли дать картину гораздо яснее, чем старые отчёты. Однако согласие на использование сведений Женя не дал. Он попросил ничего пока не записывать.

Алексей открыл своё замечание к общей методике и добавил одну строку, не связанную ни с каким ребёнком: «Проверка статуса предложенной формулировки должна проводиться независимо от содержания частной переписки». Этого было мало. Но больше он сейчас не имел права.

Дома не горел свет: Настя была у Веры. На кухонном столе лежал серый картон, придвинутый к краю. Алексей убрал его подальше от воды, но затем вернул: Настя оставила лист именно здесь.

Он сел ужинать один. Свет на кухне погас по таймеру. Алексей включил его снова, доел остывшую кашу и не стал просить домашнюю систему сохранить краткое резюме дня.

Глава 5. Пакет помощи

В среду Вера заметила мокрые варежки на батарее раньше, чем в расписании появились новые переносы.

В коридоре реабилитационного отделения стояла женщина с мальчиком лет семи. Мальчик держал варежки на вытянутых руках, будто они принадлежали кому-то другому, и не решался положить их на батарею. Женщина несколько раз повторила, что всё в порядке, но от её голоса ему становилось только хуже.

— Можно сюда, — сказала Вера и освободила край скамьи от коробки с бумажными стаканчиками.

Мальчик отступил к матери.

— Тут горячо? — спросил он.

— Сейчас проверю.

Вера коснулась батареи тыльной стороной ладони. Батарея едва грела.

— Тёплая. Можешь оставить одну, а вторую держать. Если не понравится, заберёшь.

Он положил левую варежку. Правую продолжал сжимать в кулаке.

Женщина посмотрела на часы над дверью.

— Нас должны были принять в девять двадцать. Уже сорок пять.

— Я знаю. В расписании поставили двадцать минут, а нужно сорок. Специалист освободится, я вас позову.

— Мне пришло сообщение, что он рекомендует перенос на следующую неделю. И что я согласилась.

Вера не сразу ответила.

— Вы соглашались?

— Нет. Я нажала, что прочитала. У нас так всегда. Чтобы запись не исчезла.

Мальчик подобрал варежку с батареи, подержал, снова положил. Как будто репетировал действие, которое ещё не было обязательным.

— Покажите сообщение, — сказала Вера.

На маленьком экране было написано: «Я выбираю перенести занятие, чтобы подготовиться к следующему этапу работы». Ниже шла привычная строка: «При необходимости вы можете изменить причину».

— Нам не причина нужна, — сказала женщина. — Нам нужен человек в девять двадцать.

— В девять двадцать уже не получится.

Женщина отвернулась. Вера не стала говорить, что всё понимает. Она посмотрела на очередь и пошла в кабинет администратора.

В кабинете пахло вчерашним кофе. Дежурный специалист Арсен просматривал сообщения, не отрываясь от панели.

— Половину приёмов перенесли, — сказал он прежде, чем она успела что-нибудь спросить. — Утром система увидела, что два наставника взяли больничный. Пересчитала нагрузку. Должна была предупредить.

— Она предупредила так, будто родители сами попросили перенос.

— Там есть исправление.

— Люди пришли. Исправлять им нечего. У них мокрые дети в коридоре.

Арсен повернулся на стуле.

— Вер, я могу вернуть сегодняшние записи, но тогда завтрашние станут предварительными. У нас нет человека, который подтвердит их вручную. Ты потом сама будешь объяснять, почему всё сорвалось.

— А если не вернёшь?

— Завтра будет спокойно.

Слова «завтра будет спокойно» прозвучали слишком соблазнительно. Вера представила коридор без толпы, расписание без жёлтых предупреждений, мать мальчика, которой придёт аккуратное сообщение о переносе. Потом представила, как та будет объяснять сыну, что целую неделю он готовился не к тому утру.

— Верни сегодняшние, — сказала она. — Но только тем, кто уже здесь. Остальным позвоним.

— Чем? — Арсен поднял коммуникатор. — Нам голосовую очередь уменьшили вдвое.

— Моим временем. У меня сегодня нет приёма после четырёх.

— Теперь есть.

Она не улыбнулась. Он тоже.

Из коридора послышался шум. Мальчик расплакался не громко, скорее с досадой. Вера вышла к нему и сказала, что занятие состоится, только позже. Мать поблагодарила; мальчик молчал. Он смотрел, как над дверью меняется время, словно хотел поймать тот миг, когда написанное снова окажется правдой.

Через два часа мальчик снова стоял в коридоре. До окна он дошёл не сразу: один раз присел поправить носок, другой — попросил мать подождать. Возвращаясь, держал мокрую варежку уже не перед собой, а под мышкой.

Вера внесла результат занятия. Программа предложила привычную запись от его имени: «Я смог преодолеть опасения благодаря собственному решению не останавливаться». Она удалила её и написала: «Прошёл от двери до окна, рядом находилась мать».

— На середине он дважды останавливался, — заметила женщина, читая запись.

Вера дописала. За дверью уже ждали. Арсен заглянул, постучал пальцем по часам. Женщина спросила, надо ли отмечать перенос, раз их всё-таки приняли сегодня.

— Нет, — сказала Вера. — Оставим, как было. Сегодня вы пришли.

К вечеру она не успела перезвонить трём семьям. Одна уже уехала в другой район, другая согласилась подождать, третья не отвечала. Арсен положил ей на стол список завтрашних отмен. Лист был испещрён карандашными вопросительными знаками: он так обозначал тех, кому нужно звонить лично.

* * *

На следующее утро Воронов пришёл в службу раньше остальных. Он не собирался сегодня проверять школьный режим Насти. С этой мыслью он даже открыл первое рабочее окно — общий отчёт о переносах занятий, не имеющий отношения к семье.

Среди вчерашних уведомлений лежало новое согласование «Пакет помощи: продление». Такие пакеты объединяли учебные напоминания, запись к наставникам и некоторые рекомендации для родителей. Отказываться от всего сразу никто не требовал. Но отказаться от одного раздела без нового обсуждения остальных было трудно: система считала, что человек хочет пересмотреть условия целиком.

При обсуждении первого общего пакета коллега положила перед Алексеем папку отказов. Из неё выпал лист, исписанный одной и той же подписью в четырёх местах.

— Это не четыре согласия, — сказала она. — Это мать опоздала на автобус и подписала всё сразу.

Тогда Воронов предложил один лист вместо четырёх. Предложение приняли. Теперь в новой версии появилась функция, о которой на том заседании даже не говорили.

Вчера вечером Вера переслала ему уведомление о продлении Настиного сопровождения: «У тебя такой же документ?» Алексей ответил, что посмотрит утром. Сообщение всё ещё висело над служебным экраном.

Он открыл семейную панель. Напротив имени Насти стояло: «Пакет продлён». Ниже перечислялись учебные материалы, связь со школьным наставником и вечерние подсказки. Последний пункт выделялся едва заметной галочкой. Алексей не помнил, чтобы они с Верой соглашались именно на него.

Он нажал «История изменений». Появилось объяснение: «Продление основано на действующем согласии законных представителей. Историю изменений можно запросить отдельно».

Для обычного родителя этот запрос открывал бы список действий взрослых. Но его интересовало другое: был ли модуль вечерних подсказок частью старого пакета или появился после обновления. Семейная панель называла функцию «сопровождением». В служебных сводках та же функция имела техническое имя; это имя он знал, но не мог доказать, что речь идёт об одном и том же.

Алексей закрыл семейную панель и открыл рабочую. Здесь можно было проверить соответствие технических версий без личного дела ребёнка. В форме требовалось указать основание проверки и исходный сигнал. Он выбрал «контроль совместимости». Из списка сигналов — «регион», «тип обращения», «индивидуальная запись» — нажал последний.

Перед ним появилось предупреждение: «Связь семейного события с производственной выборкой требует независимого допуска. Продолжить запрос?»

Он задержал палец над экраном. Можно было отправить формальную заявку. Ответ пришёл бы не раньше следующей недели, а история обновлений к тому времени могла измениться. Он хотел получить только имя модуля, без содержимого карточки. Даже подумал, что защитный фильтр сам отсечёт всё лишнее.

В поле основания он написал: «Проверка соответствия технического признака новой версии».

Потом нажал «Продолжить».

Экран потемнел на долю секунды. Появилась надпись: «Сопоставление заблокировано. Создано событие контроля доступа».

Никаких данных система не показала.

Алексей долго смотрел на надпись, будто та должна была измениться. Затем открыл журнал собственных действий. Там значилось: «Попытка связывания семейного идентификатора с профессиональной выборкой. Инициатор — А. Воронов. Доступ не предоставлен».

Он закрыл журнал и вновь открыл его. Последняя строка осталась на месте.

* * *

Вера получила уведомление в четверг около полудня. Она стояла у стойки отделения с коробкой одноразовых бахил: поставщик снова привёз не те размеры, и часть посетителей проходила в мокрой обуви. Ей пришлось положить коробку на подоконник, чтобы прочитать сообщение.

Сообщение пришло от службы защиты данных: «В отношении профиля несовершеннолетней зафиксирована отклонённая попытка межконтурного сопоставления. Сведения не раскрыты. Уполномоченный представитель может получить сведения об источнике запроса».

Она прочитала дважды. Потом позвонила по указанному номеру. Ей ответили через минуту, сверили полномочия, попросили не открывать семейную панель на чужом устройстве и сообщили, что запрос отправлен из профессионального контура одного из представителей ребёнка.

— То есть это Алексей? — спросила Вера.

Сотрудница замолчала. Наверное, сверяла, что имеет право сказать.

— Я могу подтвердить имя инициатора в защищённом уведомлении. Отправить?

— Да.

— О содержании запроса информации нет: защита сработала до выполнения.

— Спасибо. И ещё… Это может повлиять на Настины занятия?

— Нет. Семейные услуги не блокировались.

Вера убрала устройство. На подоконнике лежала коробка с бахилами; от мокрых подошв вдоль коридора тянулись тёмные полосы. Вчера она обещала Арсену разобрать завтрашние переносы. Теперь предстояло ещё решить, что сказать Алексею.

Она набрала его номер, но сбросила вызов прежде, чем пошёл первый гудок. Потом подняла коробку и вернулась к стойке.

* * *

Ключев нашёл Воронова в лаборатории ручной проверки. Дмитрий вошёл с бумажным пакетом, достал две лепёшки и одну положил на край рабочего стола.

— Держи. Пока не остыло.

— Не хочу.

— Тогда я съем обе. Ты почему такой?

Алексей повернул экран, чтобы Дмитрий видел строку журнала.

— Я сделал запрос через семейный профиль.

— Зачем?

— Хотел сопоставить название школьного режима с рабочей версией.

— Чьё название?

Воронов не ответил.

Ключев положил лепёшку обратно в пакет.

— Ты соображаешь, что сделал?

— Запрос не исполнился.

— Я это вижу.

— Ничего не открылось.

— Ты же сам добивался, чтобы такие запросы записывались до открытия. Помнишь?

— Были ложные срабатывания, — сказал Алексей.

— Ты тогда предложил их сохранять. Говорил, что остановленный запрос всё равно остаётся запросом.

На стене ещё висела старая схема разделения контуров. Под ней стояла подпись Алексея — одна из пяти. Ему захотелось снять схему, хотя никто на неё не смотрел.

— Это будет разбирать контроль доступа, — сказал Ключев. — Мне уже прислали уведомление.

— Я сам сообщу.

— Сообщишь. Ты ведь не будешь просить меня сделать вид, что я не видел?

— Нет.

Дмитрий подвинул к нему лепёшку.

— Съешь хотя бы половину. Они до обеда тебя не отпустят.

Алексей не притронулся к еде.

Через четверть часа пришло приглашение на беседу с инспектором. Он встал раньше назначенного времени и ушёл. На столе осталась лепёшка, сложенная в бумажной салфетке.

Инспектор, женщина с седой короткой стрижкой, сидела напротив пустой стены. На ней висели часы без цифр. Стрелки двигались плавно и бесшумно.

— Воронов Алексей Сергеевич? — спросила она, хотя на экране уже было его имя.

— Да.

— Назначение запроса?

— Проверить соответствие семейного уведомления техническому модулю в агрегированной выборке.

— Вам нужен был личный ключ ребёнка?

— Я предполагал, что система преобразует его в технический признак.

— Это не ответ.

Алексей посмотрел на свои руки.

— Да. Без исходного ключа я не мог проверить соответствие.

— Вы понимали, что независимого допуска нет?

— Да.

— Простите, я записываю дословно. «Да» — это что: знали о требовании или видели предупреждение?

— И то и другое.

Инспектор кивнула и только тогда дописала ответ.

Инспектор развернула экран, затем отодвинула от него чашку с холодным чаем: та закрывала нижнюю строку. На экране шла последовательность: выбор источника, предупреждение, подтверждение. Алексей увидел собственный текст в поле основания — будто проверял несовпадение версий после ремонта.

— Вы не просматривали закрытые данные, — сказала она. — Фильтр сработал. Это учитывается. Но попытка связать контуры была преднамеренной, и вы указали служебную цель для семейного события. Согласны с описанием?

Алексей хотел возразить против слова «преднамеренной». Но кнопку после предупреждения нажал сам.

— Согласен.

— Тогда до окончания проверки вы не сможете единолично вести аудит программы «Пакет помощи» и формировать по ней итоговое заключение. Другие ваши полномочия остаются. Есть возможность возражения и отдельного обращения к независимому аудитору.

— Кто получит мои материалы?

— Они останутся в служебном контуре. Сотрудника назначат отдельно.

— Это остановит проверку по итоговым формулировкам?

— Не обязательно. Если основание есть, независимая группа его рассмотрит.

Инспектор протянула ему терминал для подтверждения ознакомления. Алексей спросил, может ли вместо него поставить бумажную подпись. Женщина молча достала лист и ручку.

Он подписал.

* * *

Вечером Вера ждала его в небольшом дворе между двумя домами. Настя осталась наверху, сказала, что не хочет слушать разговор взрослых, и попросила, чтобы ей не пересказывали его потом «для пользы».

Вера держала папку с расписанием. Папка была старая, с перекошенным углом. У Алексея мелькнуло желание выпрямить его, но руки он оставил в карманах.

— Мне позвонили из защиты данных, — сказала она.

— Знаю.

— Я не спрашиваю, почему они позвонили. Мне сказали, что данные не открывались. Я спрашиваю, зачем ты пытался.

— У них обновился учебный пакет. Мы соглашались на старые функции. Я хотел узнать, не добавили ли туда новые.

— Ты мог спросить меня.

— Я и собирался.

— А потом решил сначала посмотреть.

Он выдержал паузу.

— Да.

Вера положила папку на скамью. Со двора слышалось, как соседский ребёнок учится ездить на маленьком велосипеде. Колёса стучали по стыкам плитки, взрослый рядом каждый раз кричал «держу», хотя уже давно отпустил седло.

— Сегодня женщина пришла с сыном на занятие, — сказала Вера. — Её записали на следующую неделю и написали, что она сама выбрала перенос. Мы вернули приём. Завтра у меня будет меньше времени на других. Неправильная карточка — это плохо. Но если бы я отключила всё сопровождение, мальчик сегодня не пришёл бы вовсе.

— Я не предлагаю отключать.

— А ты знаешь, чего предлагаешь? У меня от тебя то «не подтверждено», то «нужна проверка». И всегда правильно. Только человек в коридоре не может ждать, пока мы найдём правильный глагол.

— Я сегодня потерял право вести проверку, — сказал Алексей.

Она подняла глаза.

— Совсем?

— Только по этой программе. До решения инспектора.

— Значит, ты уже заплатил.

— Похоже.

— Нет, Лёша. Ты заплатил работой. А Настя заплатит тем, что ещё раз подумает, можно ли тебе доверять.

Он хотел ответить, что Настя ничего пока не знает, но остановился.

Вера поправила папку на скамье.

— Я не стану рассказывать ей про служебный запрос, если это можно объяснить спокойно вместе. Но и прятать не буду. Скажешь сам, когда она согласится тебя слушать.

— Она и сейчас не хочет?

— Она не хочет, чтобы мы решали за неё, в каком порядке ей узнавать плохие новости. И ещё она голодная. В холодильнике есть суп, можешь подняться, если не начнёшь с объяснений.

Алексей кивнул.

— А продление пакета? — спросил он.

— Завтра я пойду в школу. Попрошу показывать нам отдельно каждую новую функцию. Если откажут, будем разбираться. Но Настино сопровождение из-за нашего спора я не отменю.

— Правильно.

— Не надо мне говорить «правильно». Приходи к десяти, если хочешь помочь.

Они вошли в дом не вместе: Вера задержалась во дворе, чтобы позвонить завтрашнему координатору. Алексей поднялся по лестнице пешком. У Настиной двери лежал лист бумаги. На нём были нарисованы три остановки и короткая неровная линия, которая обрывалась у самого края.

Он не стал переворачивать лист и искать подпись. Постучал.

— Это я. Суп ещё остался?

Из-за двери ответили не сразу.

— В тарелке. Только не грей слишком сильно.

На кухне он нашёл тарелку, накрытую крышкой. Рядом лежала записка без обращения: «И хлеб». Алексей разогрел суп, вынул хлеб и сел за стол. Из комнаты Насти доносился скрип карандаша. Он хотел спросить, что она рисует, но ничего не спросил.