История инквизиции в средние века. Том первый — Происхождение и процедура инквизиции

Как неоспоримое доказательство добродетели Петра, кардинала Сан-Кризогоно, бывшего епископа Мо, говорили, что он в ходе одних выборов отказался поддаться подкупу ценой пятисот марок серебра.

Светские государи были не менее склонны делать деньги на признанном за ними праве подтверждения. Немногие из них следовали примеру Филиппа Августа, который, когда аббатство Сен-Дени стало вакантным и прево, эконом и келарь аббатства тайно обратились к нему, каждый прислав ему подарок в пятьсот ливров, спокойно отправился в аббатство, выбрал простого монаха, которого нашёл стоящим в углу, даровал ему достоинство и сверх того тысячу пятьсот ливров от трёх кандидатов. Руанский собор в 1050 году горько жалуется на пагубный обычай, в силу которого честолюбивые люди накапливают всеми возможными способами богатства, чтобы тем самым получить от государя и его придворных епископские кафедры, которых они домогаются. Но собор осуждает зло, не предлагая средства.

Ему приходилось непосредственно заниматься только герцогами Нормандии, но король Франции в то время, Генрих I, был известен как продавец епископств. Он начал своё правление с запрета эдиктом покупки и продажи любого продвижения под угрозой конфискации использованных денег и бенефиция; он хвастался, что не хочет ничего принимать за осуществление своего права подтверждения, поскольку Бог дал ему корону бесплатно, и сурово отчитывал своих прелатов по поводу всеобщности порока, который пожирал само сердце Церкви; но со временем он сообразовался с установившимся обычаем, как покажет один пример.

Некий Хелинанд, клирик низкого происхождения и недостаточного образования, нашёл покровителей при дворе Эдуарда Исповедника, где у него было много возможностей обогатиться. Отправленный с миссией к Генриху, он заключил с ним сделку, в силу которой должен был быть обеспечен первым вакантным епископством, которое оказалось епархией Лана. Преемник Генриха, Филипп I, был известен как самый продажный из людей; посредством аналогичной сделки и с помощью денег, которые ему принесло епископство Лана, Хелинанд купил кафедру Реймса. Можно было бы бесконечно умножать примеры этих скандалов, пагубное влияние которых на мораль Церкви вполне понятно.

Даже когда церковное продвижение не было ценой денежных подарков, эффект был столь же плачевным. Непотизм был лишь одной из форм коррупции. ««Если бы», — говорит Пётр Кантор, — те, кто был повышен благодаря своим семейным связям, были обязаны уйти в отставку, это был бы ужасный кризис в Церкви».

Другие мотивы, ещё более низкие, постоянно оказывали своё влияние. Филипп I в наказание за прелюбодеяние с Бертрадой Анжуйской был номинально лишён права утверждать епископов; однако среди них не нашлось никого, кто помешал бы ему пользоваться этим правом. Около 1100 года архиепископ Турский заслужил благосклонность короля, сделав вид, что считает ничтожным отлучение, тяготевшее над ним; вскоре после этого он потребовал награды, попросив, чтобы вакантная кафедра Орлеана была отдана молодому человеку, которого он любил. Пороки этого персонажа были столь известны (предыдущий архиепископ Турский уже покровительствовал ему по тем же причинам), что его знали под именем Флора, и на улицах пели любовные стихи в его адрес. Члены орлеанского духовенства, которые делали вид, что протестуют, были изгнаны под ложными обвинениями, а остальные, не довольствуясь подчинением, позабавились тем, что избрание состоялось в праздник Невинноубленных:

Eligimus puerum, puerorum festa colentes, Non nostrum morem, sed regis jussa sequentes[1].

Напрасно в подобной среде превосходные люди, появлявшиеся время от времени — как Фульберт Шартрский, Гильдеберт Манский, Ив Шартрский, Ланфранк, Ансельм, святой Бруно, святой Бернард, святой Норберт, — старались восстановить уважение к религии и морали. Противное течение было слишком сильным; они могли только протестовать и подавать примеры, которым лишь немногие были способны следовать. В эту эпоху насилия голос смиренных имел мало шансов быть услышанным, и достоинства доставались тем, кто преуспевал в интригах или чьи воинственные наклонности обещали эффективную поддержку их церквям и вассалам.

Этот воинственный характер средневековых прелатов — тема, которую было бы интересно изучить подробно. Богатые аббатства и могущественные епископства рассматривались в значительной степени как уделы младших сыновей знатных домов. Благодаря способам избрания, которые мы только что изложили, обладатели этих высоких должностей рекрутировались среди людей воинственного духа, а не среди исключительных приверженцев религии. Когда отлучение было бессильно обезоружить воинственных вассалов или вторгающихся соседей, вмешивалась светская рука, представленная самим епископом, и крестьянин, подвергшийся грабежу, не мог отличить опустошения феодального барона от опустошений представителя Иисуса Христа. Готье, епископ Страсбургский, объявил войну своим горожанам, потому что они отказались помочь ему вмешаться в ссору между епископом Меца и дворянином. Поскольку горожане равнодушно позволяли себя отлучать, епископ Готье яростно атаковал их; тогда они поставили себя под командование Рудольфа Габсбургского и в конце концов полностью разбили своего епископа после войны, опустошившей весь Эльзас. Именно там Рудольф приобрёл репутацию, которая позже принесла ему возвышение на императорский трон.

Хроники того времени полны аналогичных происшествий. Прелаты и бароны были одинаково беспокойны, одинаково мирские, и бароны не более стеснялись опустошать церковные имущества, чем светские. Благочестивый Готфрид Бульонский, незадолго до крестового похода, который дал ему трон Иерусалима, прошёл огнём и мечом по богатым владениям аббатства Сент-Трон, которое было доведено до крайней нищеты. Народ, раздавленный этими конфликтами, считал баронов и священников одинаковыми врагами; священники были даже более грозными, поскольку их гнев угрожал не только телам, но и душам их противников. Это было особенно характерно для Германии, где прелаты были князьями одновременно и священниками и где большой религиозный дом, как аббатство Сент-Галл, управлял в мирском отношении кантонами Сент-Галл и Аппенцелль, пока последние не сумели сбросить иго ценой долгой и бедственной войны. Историк этого аббатства с гордостью вспоминает воинские доблести нескольких аббатов. Говоря об Ульрихе III, умершем в 1117 году, он замечает, что этот человек, изнурённый многими битвами, наконец обрёл покой в смерти. Всё это почти неизбежно вытекало из соединения в одной голове характеров феодального сеньора и христианского прелата. Хотя примеры были более яркими в Германии, чем в других местах, они были повсюду.

В 1221 году епископы Кутанса, Авранша и Лизьё ушли из армии Людовика VIII в Туре, потребовав, чтобы король установил путём юридического дознания, обязаны ли епископы Нормандии служить лично в королевских армиях; если это так, они обязались вернуться и заплатить штраф за своё дезертирство. В 1225 году епископ Осерский получил освобождение от военной службы только на один год, сославшись на плохое здоровье и заплатив компенсацию в шестьсот ливров. В 1272 году мы видим епископов, служащих под началом Филиппа Смелого, а в 1303 и 1301 годах Филипп Красивый без всяких угрызений совести созывал епископов и духовенство для своей фландрской кампании.

Когда речь шла об их собственных интересах, епископы меньше стеснялись обнажать меч. Герох Райхерсбергский яростно выступает против воинственных прелатов, которые разжигают несправедливые войны, нападают на мирные города и наслаждаются резнёй, не давая пощады, не беря пленных, не щадя ни клириков, ни мирян и тратя доходы Церкви на содержание не бедных, а солдат.

Прелатом такого рода был Люпольд, епископ Вормсский. Он довёл презрение к человеческой жизни до такой степени, что его брат сказал ему: «Монсеньор епископ, мы, миряне, весьма соблазняемся вашим примером. До того, как стать епископом, вы немного боялись Бога, но теперь вы его совсем не боитесь». На что епископ Люпольд ответил: «Когда мы оба будем в аду, брат, мы поменяемся местами, если вы пожелаете». Во время войн между императорами Филиппом и Оттоном IV Люпольд вёл свои войска на помощь первому; и когда его солдаты колебались грабить церкви, он говорил им, что вполне достаточно оставить в покое кости мёртвых.

Известна история Ричарда Английского и Филиппа де Дрё, воинственного епископа Бове, который проявил столько же ловкости, сколько жестокости на войне и который, взятый в плен графом Жаном, жаловался Целестину III, что его пленение является нарушением церковных привилегий. Папа Целестин, осудив вкус епископа к войне, ходатайствовал о его освобождении. Тогда король Ричард послал папе кольчугу епископа с вопросом, заданным в Писании Иакову: «Скажите, действительно ли это одежда вашего сына»; на что понтифик ответил, отозвав свою просьбу. Вскоре после этого Теодор, маркиз Монферратский, победил и взял в плен Аймона, епископа Верчелльского. Кардинал Тальяферро, легат папы в Арагоне, был тогда в Женеве; узнав о святотатстве, совершённом Теодором, он написал ему угрожающее письмо; маркиз ответил в тех же выражениях, что и король Ричард, отправив вдобавок епископу меч Аймона, ещё запачканный кровью. Однако доблестный рыцарь почувствовал, что не может бороться с легатом папы; он не только освободил епископа, но и вернул ему крепость, которая была поводом войны. Ещё более поучителен случай с епископом Вероны, который в 1205 году был взят в плен во главе своей армии войсками Манфреда Сицилийского. Хотя папа Урбан IV тогда активно занимался подготовкой крестового похода, который должен был лишить Манфреда жизни и королевства, он имел наглость потребовать освобождения епископа, говоря Манфреду, что если он ещё боится Бога, то немедленно вернёт своего пленника. Манфред дал очень смиренный, но уклончивый ответ; тогда Климент IV, только что назначенный папой, обратился за вмешательством к Хайме Арагонскому. Хайме вмешался так хорошо, что Манфред предложил освободить епископа при условии, что тот поклянётся больше не поднимать против него оружие. Даже это условие не было принято без трудностей. — Когда духовный сан служил таким образом исключительно для предоставления безнаказанности актам насилия, легко понять, что прелаты были мало склонны от них воздерживаться.

Таково было впечатление, произведённое на их современников этими беспокойными епископами, что среди благочестивых душ распространилось всеобщее убеждение, что ни один прелат не может войти в Царство Небесное. Повсюду рассказывали историю Жоффруа де Перонна, приора Клерво, который был назначен епископом Турне; когда святой Бернард и Евгений III уговаривали его принять, он бросился лицом на землю с криком: «Если вы меня изгоните, я могу стать бродячим монахом; но епископом — никогда!» На смертном одре он обещал другу вернуться и сообщить ему о своём состоянии в ином мире. Он действительно явился этому другу, пока тот молился у алтаря. Он сообщил ему, что находится среди избранных; но, добавил он, Троица открыла ему, что если бы он принял епископство, то был бы среди осуждённых. Пьер де Блуа, который рассказывает эту историю, и Пётр Кантор, который её повторяет, оба доказали, что верили в неё, упорно отказываясь от епископств; вскоре после этого один парижский церковнослужитель заявил, что охотно поверит во всё, кроме того, что немецкий епископ может быть спасён, потому что эти прелаты носят два меча, меч духа и меч плоти.

Цезарий Гейстербахский объясняет это редкостью людей, достойных епископства, и ужасающим множеством плохих епископов; он также говорит, что бедствия, которым они подвергались, проистекают из того, что рука Божья не была видна в их возвышении. Ничто не может быть более живым, чем язык, использованный Людовиком VII в его описании пороков и роскоши епископов; он напрасно взывал к Александру III, умоляя его воспользоваться своим триумфом над Фридрихом Барбароссой, чтобы провести реформу Церкви.

Свидетельства того времени не оставляют сомнений в привычках к грабежу и насилию, которые тогда характеризовали князей Церкви. Единственным судом, куда их можно было вызвать, был суд Рима. Но нужно было поистине мужество отчаяния, чтобы подать на них жалобу, и когда такие жалобы возникали, безнаказанность фактически обеспечивалась виновным трудностью установления обвинений, длительностью процедуры и общеизвестной продажностью римской курии.

Когда энергичный и неподкупный понтифик, как Иннокентий III, занимал папский престол, у жертв был некоторый шанс быть услышанными; число процессов против епископов, о которых говорится в его письмах, доказывает, насколько зло было распространено и укоренено. Однако даже при Иннокентии III задержки процедуры, очевидная нерешительность, которую испытывал Рим перед осуждением, были достаточными мотивами, чтобы отвратить обвинителей от шагов, которые могли быть гибельными для них самих.

Так, в 1198 году Жерар де Ружмон, архиепископ Безансонский, был обвинён своим капитулом в клятвопреступлении, симонии и инцесте. Вызванные в Рим, обвинители не осмелились поддержать свою жалобу, хотя и не отозвали её, и папа Иннокентий, ссылаясь на пример жены-прелюбодейки, отпустил архиепископа, посоветовав ему больше не грешить. Тогда началась длинная серия скандалов, до такой степени, что религия в Безансонской епархии стала для всех предметом насмешек. Жерар продолжал жить с одной из своих родственниц, аббатисой Ремирмона, и другими сожительницами, одна из которых была монахиней, а другая дочерью священника; ни одна церковь не могла быть освящена, ни один бенефиций не мог быть пожалован без уплаты крупной суммы; поборы архиепископа доводили членов духовенства до жизни крестьян, подверженных презрению их прихожан; напротив, монахи и монахини, которые могли дать денег архиепископу, получали разрешение покинуть свой монастырь и выйти замуж. Наконец, в 1211 году была предпринята новая попытка против этого человека. Более чем через год был получен приговор, который подвергал его канонической очистке, то есть он должен был найти двух епископов и трёх аббатов, чтобы оправдать его под присягой. Переговоры о характере присяги начались немедленно и продолжались до 1211 года. Наконец горожане, выйдя из терпения, восстали и изгнали архиепископа, который удалился в аббатство Бельво, где и умер в 1225 году.

Маэ де Лотарингия, епископ Тульский, был прелатом того же рода. Посвящённый в 1200 году, он показал себя столь хищным, что два года спустя его капитул попросил папу Иннокентия сместить его, утверждая, что Маэ уже сократил доходы епископской кафедры с тысячи ливров до тридцати. Но пришлось ждать до 1210 года удаления епископа, чему предшествовала серия дознаний и апелляций, перемежавшихся актами насилия. Он был полностью предан разврату и удовольствиям охоты; его любимой сожительницей была его собственная дочь, рождённая от монахини из Эпиналя. Несмотря на свои преступления, он сохранил высокодоходный бенефиций в качестве великого прево Сен-Дье. В 1217 году он велел убить своего преемника Рено де Санлиса; вскоре после этого его дядя Тибо, герцог Лотарингский, встретил его случайно и убил на месте. По-видимому, обычное правосудие было бессильно против такого человека.

Случай с епископом Ванса не лишён аналогий с предыдущим. Папа Целестин III отстранил его и вызвал в Рим, чтобы ответить за свои преступления; но епископ не обратил на это никакого внимания и продолжал исполнять свои обязанности. Когда Иннокентий стал папой в 1198 году, он отлучил епископа Ванса; но эта мера сама по себе осталась без эффекта. Наконец, в 1201 году Иннокентий повелительно приказал архиепископу Эмбрёнскому провести дознание и сместить непокорного епископа, если обвинения против него подтвердятся. Тем временем епархия была доведена до жалкого состояния; церкви разрушались, и богослужение совершалось лишь в нескольких приходах.

В Нарбонне, главном штабе ереси, архиепископ Беренгер II, незаконный сын Раймунда Беренгера, графа Барселонского, не занимал свою кафедру; он предпочитал жить в Арагоне, где владел богатым аббатством и епископством Лерида; он никогда не посещал свою провинцию. Хотя он получал от неё большие доходы, как законными путями, так и от продажи епископств и бенефициев, он ещё не видел её в 1204 году, хотя был посвящён в 1190 году. Обладатели достоинств, которые он продавал, часто были людьми самых распущенных нравов. Состояние провинции было ужасным, как из-за плохого поведения духовенства, так и из-за дерзости еретиков и насилия партий. Уже в 1200 году Иннокентий III потребовал, чтобы Беренгер пришёл отчитаться перед ним. В 1201 году новая попытка, повторённая и в последующие годы, но без успеха, ибо архиепископ не переставал тянуть время, апеллируя от легата к папе. Наконец, в 1210 году Иннокентий снова приказывает своему легату провести дознания об архиепископах Нарбонна и Оша и без апелляции исполнить меры, предписанные канонами. Однако пришлось ждать до 1217 года, прежде чем Беренгер был лишён своей кафедры. Вероятно, он выпутался бы без ущерба, если бы сам легат, Арно де Сито, не захотел его преемства, которое он действительно получил. Мы можем без колебаний верить писателю XIII века, когда он говорит нам, что процедура, ведущая к смещению прелата, была столь длинной и трудной, что даже самые виновные считали себя защищёнными от наказания.

Даже когда чудовищность преступлений не требовала вмешательства папы, епископат бесчестил себя тысячью притеснений и поборов, которые достаточно держались в стороне от законов, чтобы у жертв не было никаких средств добиться справедливости. Одна история, среди многих других, показывает, до какой степени обладание епископством считалось доходным. Один епископ, преклонного возраста, созвал своих племянников и других родственников, чтобы они договорились найти ему преемника. Они назначили одного из них и совместно заняли крупные суммы, необходимые для покупки назначения. К сожалению, избранный епископ умер, прежде чем вступил во владение, и на смертном одре ему пришлось выслушать жестокие упрёки разорённых родственников, которые видели себя не в состоянии вернуть капитал, занятый ими для покупки их доли епископства!

Святой Бернард сообщает нам, что на епископские кафедры призывают юных мальчиков, в возрасте, когда они больше всего заботятся о том, чтобы избежать ферулы своих учителей; но эти дети вскоре становятся дерзкими, продают алтарь и опустошают карманы верующих.

Эксплуатируя таким образом свои функции, епископы лишь следовали примеру папства, которое прямо или через своих агентов становилось, путём поборов, ужасом христианских церквей. Арнольд, архиепископ Трирский с 1169 по 1183 год, стал очень популярен, защищая свой народ от требований папских нунциев; каждый раз, когда его информировали об их приближении, он сам шёл им навстречу и богатыми подарками добивался, чтобы они направились в другую епархию, к великой выгоде его собственного стада.

В 1160 году тамплиеры жаловались Александру III, что их усилия в интересах Святой Земли серьёзно затрудняются поборами легатов и нунциев папы, которые не довольствовались тем, что им предоставляли жильё и содержание, как они имели право, но требовали денег. Папа милостиво даровал тамплиерам освобождение от этого бремени, за исключением случая, когда легатом был кардинал.

Было гораздо хуже, когда приезжал сам папа. Климент V, после того как был посвящён в Лионе, путешествовал из этого города в Бордо; по пути он и его свита столь бесстыдно грабили церкви, что после его отъезда из Буржа архиепископ Жиль, полностью разорённый, должен был ежедневно являться к своим каноникам, чтобы выпросить долю продовольствия, которое им выделялось. Пребывание папы в богатом приорстве Граммон настолько обеднило дом, что приор, отчаявшись поправить свои дела, подал в отставку, а его преемник был вынужден наложить тяжёлый налог на все дома Ордена.

Англия после позорного подчинения короля Иоанна была особенно поражена папскими поборами. Богатые бенефиции предоставлялись иностранцам, которые не думали там проживать, так что ежегодные суммы, извлекаемые таким образом с большого острова, оценивались в 70 000 марок, втрое больше общего дохода короны!

Всякий протест, всякое сопротивление подавлялись отлучениями. На всеобщем Лионском соборе, состоявшемся в 1213 году, было представлено обращение от имени английской Церкви, где эти злоупотребления осуждались в выражениях более энергичных, чем почтительных. Это ничему не помогло. Десять лет спустя легат папы Рустан потребовал от имени Александра IV огромную субсидию; доля аббатства Сент-Олбанс достигала шестисот марок. Тогда Фульк, епископ Лондонский, заявил, что даст себя обезглавить, а Вальтер Вустерский — что даст себя повесить, plutôt чем подчиниться подобным требованиям; но их сопротивление было сломлено. Были выдвинуты якобы долги, сделанные у итальянских банков, чтобы получить средства, необходимые для ведения некоторых дел, переданных в римскую курию. Чтобы сделать эти требования действительными, Рим не отступил перед угрозой отлучения. Когда Роберт Гроссетест Линкольнский обнаружил, что его усилия реформировать своё духовенство сводятся на нет апелляциями в Рим, где виновные всегда могли купить безнаказанность, он отправился к Иннокентию IV в надежде добиться некоторых реформ. Потерпев полную неудачу, он воскликнул перед папой: «О деньги, деньги, сколько всего ты можешь сделать, особенно при римском дворе!»

Это злоупотребление апелляциями было уже давним, и уже во времена Карла Лысого, когда они были учреждены, жаловались, что они оказывают деморализующее влияние на духовенство. Прелаты, как Гильдеберт Манский, которые честно искали средств против коррупции священников, констатировали, что их усилия бесполезны, и не стеснялись жаловаться на это. Их жалобы, однако, не приносили большой пользы, хотя время от времени честный папа, как Иннокентий III, соглашался аннулировать грамоту о помиловании, написанную в неведении обстоятельств дела, или даже позволял прелату действовать без апелляции. Биограф Иннокентия III особенно хвалит его за то, что он отказался от того, что называлось propinae, даров или подарков, сделанных папам для получения их грамот. Другие понтифики, более хитрые, старались нейтрализовать действие своих собственных грамот, не уменьшая прибылей своей канцелярии. Когда Лук, святой архиепископ Гранский, был брошен в тюрьму узурпатором Ладиславом в 1172 году, он отказался воспользоваться грамотами об освобождении, полученными от Александра III, утверждая, что не хочет быть обязан своим освобождением симонии.

Не только этими пагубными действиями юрисдикция Рима причиняла неисчислимый вред христианскому миру. В то время как феодальные суды были строго территориальными и местными, судебные функции епископов ограничивались их собственной епархией, так что каждый человек мог знать, перед кем он ответственен, универсальная юрисдикция Рима естественным образом порождала злоупотребления худшего рода. Папа, в качестве верховного судьи, мог делегировать кому угодно часть своей власти, признанной повсюду; кроме того, папская канцелярия не очень разборчиво выбирала лиц, которым вручала грамоты, уполномочивающие их осуществлять судебные функции и обеспечивать исполнение их решений угрозой отлучения. Если верить современным свидетельствам, эти грамоты открыто продавались римской канцелярией тем, кто был в состоянии их оплатить. Европа была изборождена множеством людей, вооружённых самым грозным оружием, которое они без стеснения использовали для вымогательства денег. Епископы, с другой стороны, не упускали случая утвердить свою более ограниченную юрисдикцию, и в возникшей путанице слишком легко находились авантюристы, чтобы претендовать на обладание этими делегированными полномочиями и использовать их в самых низких интересах.

Эти грамоты давали тем, кто ими обладал или утверждал, что обладает, карт-бланш на совершение несправедливостей, осуществление мести или обогащение. Вдобавок их начали подделывать. Было очень трудно обратиться в Рим, чтобы удостовериться в подлинности папского бреве. Луций III около 1185 года приказал преследовать банду фальсификаторов, действовавших в Англии, чья доходная индустрия сильно подорвала уважение, внушаемое публикациями Святого Престола. Целестин III говорит о фальсификаторах папских грамот, которые были недавно обнаружены в самом Риме; его преемник Иннокентий III, вступая на престол, обнаружил другую мастерскую такого рода в полном действии. Хотя он принял меры, чтобы закрыть эту мастерскую, торговля поддельными бреве была слишком прибыльной, чтобы бдительность честного папы могла её прекратить. До последнего дня своего понтификата охота на мошеннические бреве была одной из его постоянных забот.

Около того же времени Этьен, епископ Турне, обнаружил в своём епископском городе гнездо фальсификаторов, которые изобрели хитроумный инструмент для изготовления папских печатей. В глазах народа, однако, было мало важно, были ли бреве подлинными или апокрифическими; страдания и угнетение были одинаковыми, получала ли римская канцелярия пошлины или нет.