Пока работает кухня

Виктор проверил телефон. Был пропущенный звонок от Софьи Мельник.

Он вышел в коридор и перезвонил.

— Вы на работе? — спросила она.

— Да.

— У вас сегодня случайно не осталось еды?

Виктор посмотрел через стекло двери. Лена выкладывала на прилавок контейнеры для заводчан.

— Почему спрашиваете?

— У нас восемнадцать человек. Четверых выпишут только утром. На ужин сухой паёк: галеты, чай, консервы. Один пациент после обострения желудка консервы не может. Я позвонила в две школы, но их пищеблоки уже закрыты.

— Еда есть, — сказал Виктор. — Отдать без оформления мы не можем.

Слова дались тяжелее, чем запрет Розы. Пока она говорила «нельзя», Виктор мог сердиться на неё. Теперь запрет прошёл через его рот.

— Я понимаю, — сказала Софья. — Спросила на случай, если у вас есть порядок передачи.

— Порядка нет.

— Тогда не рискуйте.

— Что будет с тем пациентом?

— Подберём из того, что есть. Каша быстрого приготовления, кисель. Он не останется голодным.

— Я могу купить порцию через кассу и привезти как частное лицо.

Софья помолчала.

— Одному пациенту?

— Одному, которому нельзя консервы.

— Тогда почему не восемнадцати?

— Остальные могут съесть паёк.

— Виктор Петрович, я не буду составлять список, кто достоин вашей личной котлеты. И не приму домашнюю передачу как больничное питание. Спасибо, что сказали честно.

Она завершила разговор.

Виктор стоял в коридоре с телефоном в руке. Ему казалось, что он нашёл аккуратное исключение. Софья показала, что исключение потребует от неё решить, кому достанется нормальный ужин, а кому галеты. Ещё утром он считал её союзницей. Теперь она отказала ему теми же словами, что Роза, только без журнала списаний.

К четырём возле столовой выстроилась очередь. Рабочие платили в кассу и получали контейнер с кашей и котлетой. Некоторые брали две порции после того, как прошли все записанные. Мужчина из ремонтного участка сказал, что ужин спасёт жену от готовки. Молодая женщина из сборочного цеха взяла один контейнер и спросила, нельзя ли второй для соседки. Лена проверила остаток и разрешила.

Виктор выдавал порции. Каждая уходила тому, кто заплатил, с чеком и отметкой. Еда не пропадала. Всё было сделано правильно. От этого не становилось легче.

Последними остались двадцать три котлеты и две ёмкости каши. Их охладили для следующего дня. Технолог подписала акт. Роза закрыла папку только после того, как сошлись вес, количество чеков и остаток.

— Теперь можно поговорить про больницу, — сказала она.

В кабинете они взяли старые калькуляционные карты. Виктор считал вслух: крупа, куриное мясо, лук, масло, соль. Роза добавляла работу, электричество, воду и мойку тары. Потом упаковку. Одноразовые контейнеры были удобны, но для постоянной доставки обходились дорого и давали гору мусора. Многоразовые термосы требовали покупки, мойки и возврата.

— Доставка отдельной строкой, — сказала Роза.

— Заводская машина всё равно ездит по городу.

— Сегодня ездит. Договор не может зависеть от того, по пути ли водителю. Сколько километров туда и обратно?

— Восемь с половиной.

— Время?

— С погрузкой и подписью сорок минут, если дорога чистая.

— Пиши час. Зимой ворота, снег, ожидание получателя.

— Тогда дорого выйдет на двадцать порций.

— Поэтому нужен минимальный заказ или общая доставка с обедом.

Они дошли до строки «ответственный получатель» и остановились.

— Пока стационар работает, может принять дежурная сестра, — сказал Виктор.

— После первого декабря?

— В дневном кабинете — назначенный сотрудник поликлиники.

— После восьми?

Ответа не было. Отсутствие ночного места снова проявилось, теперь не в медицинской схеме, а в накладной. Нельзя было привезти еду туда, где никто не обязан открыть дверь, проверить температуру и расписаться.

— Вот почему четвёртый вопрос идёт после первых трёх, — сказал Виктор.

— Какой четвёртый?

Он рассказал про лист на собрании.

Роза подвинула ему чистый бланк.

— Тогда считай без адреса, но не подставляй адрес сам. Предложение можно подготовить заранее. Договор подписывают, когда известен получатель.

До семи вечера они составили черновой расчёт на двадцать, тридцать и пятьдесят порций. При двадцати доставка делала каждую слишком дорогой. При тридцати цена становилась терпимой. Пятьдесят имело смысл только при обеде и ужине вместе. Виктор добавил особую строку для мягкой еды: каша, суп-пюре, кисель. Роза вычеркнула слово «диетическая».

— У нас нет права обещать лечебное питание, — сказала она. — Напишешь «щадящее меню по согласованной карте», если технолог подтвердит.

— Для обычного человека это одно и то же.

— Для обычного человека, может быть. Для договора — нет.

Виктор исправил.

На выходе Роза отдала ему копию расчёта.

— Это не предложение от завода, — предупредила она. — Пока рабочий черновик.

— Понимаю.

— И Софье сегодня ничего не обещай.

— Она сама мне запретила.

Он пересказал разговор.

Роза кивнула.

— Умная женщина.

— Восемнадцать человек ели галеты.

— Восемнадцать человек получили то, что больница официально предусмотрела. Если это плохо, менять надо обеспечение, а не носить пакеты по одному.

— Иногда пакет нужен сегодня.

— Иногда нужен. Тогда несёшь как родственник конкретному человеку и отвечаешь только за свой пакет. Но ты хочешь кормить учреждение. Это другая работа.

У проходной Виктор увидел двух рабочих с контейнерами. Один уже ел котлету пластиковой вилкой, не дождавшись автобуса. Каша парила на морозе. Виктор подумал, что мог бы купить все восемнадцать порций. Денег после платежа за мастерскую почти не осталось, но на один вечер хватило бы.

Потом представил следующий вечер. И ещё один. Стационар закрывался через восемь дней, однако люди, ожидающие перевозки, не исчезали вместе с датой. Личная покупка могла накормить их сегодня и одновременно избавить область от необходимости отвечать завтра.

Он не пошёл обратно к кассе.

Дома Лидия Андреевна ела вчерашний суп. Виктор поставил перед ней контейнер, который купил для себя.

— На заводе смену отменили, — сказал он. — Ужин продавали сотрудникам.

— А ты чего без своего?

— Не хочу.

Мать разделила котлету пополам и одну половину переложила на чистую тарелку.

— Тогда не ешь. Это на завтра.

— В больнице сегодня галеты и консервы.

— Ты поэтому на котлету обиделся?

— Не на котлету.

Он показал ей расчёт. Лидия Андреевна долго читала строки, водя пальцем по цифрам.

— Дорого, — сказала она.

— Потому что мало порций и отдельная машина.

— А если больница не заплатит?

— Тогда договора не будет.

— И что ты сделаешь?

— Не знаю.

— Знаешь. Купишь восемнадцать ужинов сам.

— Сегодня хотел.

— Почему не купил?

— Завтра снова понадобится.

Мать сложила лист.

— Наконец-то ты увидел завтра раньше, чем оно пришло.

Виктор убрал половину котлеты в холодильник. Потом открыл тетрадь с записями о больнице и добавил новый вопрос: кто оплачивает питание людей, ожидающих перевозки дольше четырёх часов. Рядом написал: «Не благотворительность столовой. Не личные деньги. Договор и получатель».

Двести порций оказались не подарком, который мешали отдать злые правила. Это были чужие продукты, чужая работа и чужая ответственность. Большую часть завод сумел использовать. Больнице от их случайного изобилия не досталось ничего.

Чтобы кухня действительно помогала, мало было открыть дверь и вынести кастрюлю. Нужно было, чтобы завтра нашлись деньги, машина и человек с правом поставить подпись. И чтобы послезавтра они нашлись снова.

Глава 7. Ночная одышка

Лидия Андреевна разбудила Виктора не голосом, а стуком чашки.

Было без четверти два. Он открыл глаза и сначала решил, что чашка упала на кухне. Потом услышал короткий скребущий вдох за стеной и босиком вышел в коридор.

Мать сидела на краю кровати, наклонившись вперёд. Одной рукой держалась за спинку стула, другой прижимала к груди ночную рубашку. Чашка лежала на коврике, вода темнела возле ножки тумбочки.

— Не ложится, — сказала она.

Каждое слово занимало отдельный выдох.

— Где болит?

Она покачала головой и показала на грудь, но не так, будто там была боль. Будто воздух остановился перед ней и не входил дальше.

Виктор включил верхний свет. Лицо матери было серее обычного, губы сухие. Он потянулся за халатом, потом оставил его и набрал скорую.

Диспетчер спросила адрес, возраст, сознание, боль в груди, давление и хронические болезни. Виктор отвечал, глядя на мать. Про давление не знал. Тонометра в доме не было. Лидия Андреевна махнула рукой, когда он назвал её таблетки, словно это было лишней семейной подробностью.

— Посадите удобно, не укладывайте, откройте форточку, приготовьте документы и лекарства, — сказала диспетчер. — Ничего нового самостоятельно не давайте. Бригада направлена.

— Она в Озёрске?

— Бригада направлена, ожидайте.

— Сколько ждать?

— Машина освобождается с вызова на улице Мира.

Виктор посмотрел на часы: 1:49.

Он открыл форточку. В комнату вошёл ледяной воздух, штора прилипла к подоконнику. Мать задышала чуть ровнее, но всё ещё часто.

— Закрой, — сказала она. — Простынем оба.

— Пусть будет.

— Шапку надень тогда.

Она пыталась говорить привычно, и от этого ему стало страшнее.

Виктор принёс паспорт, полис, коробки с лекарствами. Не стал искать в интернете причины одышки и не дал таблетку, которую мать когда-то принимала от давления. Сел рядом, но не касался её, пока она сама не положила ладонь ему на предплечье.

Скорая приехала через двадцать одну минуту. Виктор засёк не нарочно: часы висели прямо над дверью.

Фельдшер Геннадий вошёл первым с красным чемоданом, за ним — водитель с переносным прибором и кислородным баллоном. Геннадий был старше Виктора, с глубокими складками возле рта. Он поздоровался с Лидией Андреевной по имени и сразу попросил не рассказывать всё длинно.

— Сейчас только что чувствуете.

Он закрепил датчик на пальце, измерил давление, послушал грудь, приклеил электроды. Цифры называл водителю коротко. Виктор стоял у шкафа, чтобы не мешать.

— Кислорода маловато, давление высокое, — сказал Геннадий. — Боль есть?

— Нет боли. Не могу вдохнуть до конца.

— Раньше так было?

— Не так.

Геннадий дал кислород, потом лекарство по своему решению и снова измерил показатели. Через десять минут плечи матери опустились. Она перестала ловить каждый вдох, смогла сказать целую фразу.

— Теперь вы меня куда?

— Сначала посмотрим, как держится.

— Дома держится лучше всего.

— Это не показатель.

Он сказал Виктору принести тёплые вещи. Поедут в старый стационар: до закрытия оставалось несколько дней, ночью там ещё был врач и возможность наблюдать. Если показатели снова ухудшатся, вызовут перевозку в область.

Лидия Андреевна услышала.

— В область не поеду.

— Пока никто вас туда не везёт, — сказал Геннадий. — Но решение примем не по желанию и не по страху, а по состоянию.

Она посмотрела на Виктора так, будто это он позвал в дом чужие правила.

Он помог ей надеть шерстяные носки и кофту. В карман положил телефон, зарядку и очки. Сам натянул брюки поверх пижамы, взял куртку.

В машине было тесно и жарко. Лидию Андреевну усадили полулёжа, кислород оставили. Геннадий сел рядом. Виктору разрешили ехать впереди с водителем.

Старая больница ночью выглядела меньше, чем днём. Горело три окна. У входа лежал серый снег, продавленный колёсами. В приёмной их встретила Софья Мельник в синем халате поверх свитера.

— Опять вы, — сказала мать.

— Я здесь работаю, Лидия Андреевна.

— Пока.

Софья не ответила. Повторила измерения, посмотрела ленту кардиограммы и велела оставить Лидию Андреевну в палате возле поста до утра. Свободных пациентов там не было; одна кровать стояла у окна, вторая была застелена, но пустовала.

— Перевод сейчас не нужен? — спросил Виктор.

— Сейчас показатели стали лучше. Мне важно увидеть, не вернётся ли одышка без кислорода и после действия лекарства. Утром сделаем анализы и решим дальше.

— А если бы это было после первого декабря?

Софья подняла на него глаза.

— Не сейчас.

Он понял и замолчал.

Мать легла не сразу. Сидела на кровати, пока Софья заполняла карту. Виктор принёс ей воды и поправил подушку. Лидия Андреевна оттолкнула его руки.

— Не устраивай меня навечно.

— До утра.

— Вот и не суетись.

Он остался на стуле в коридоре. Геннадий с водителем уехали на следующий вызов. Софья каждые двадцать минут заходила в палату, проверяла давление и дыхание. Около четырёх Лидия Андреевна уснула.

Коридор был почти пуст. На стенах уже сняли часть указателей. Дверь бывшей кухни опечатали, тележка с чайником стояла возле поста. Виктор вспомнил двести порций, которые вчера нельзя было привезти сюда без получателя. Ночью получатель был: Софья. Но через несколько дней её смена в этом здании должна была исчезнуть.

В половине пятого она села рядом с ним.

— Похоже на скачок давления с начинающимся застоем, но утром будет яснее, — сказала она. — Пока стабильно.

— Вы правильно сделали, что оставили?

— Да.

— После закрытия с таким повезут в область?

— Возможно. Или оставят с бригадой до решения. Зависит от показателей.

— Она сейчас заняла кровать, кислород и ваше время. Не операционную, не двадцать пять коек.

— Именно.

— Значит, ваш журнал был про таких людей.

— В том числе.

Виктор посмотрел на закрытую дверь палаты.

— Я могу записать время?

— Для себя — что угодно. Для обращения мать должна согласиться. Не превращайте её в случай без её разрешения.

Он почувствовал стыд. Ещё час назад мать задыхалась у него на глазах, а теперь он уже примерял её ночь к вопросу на собрании.

— Я не буду ничего передавать без неё.

— Хорошо.

— Но вы сами можете учитывать обезличенно?

— В журнале — да. Там будет медицинская запись, не ваша история.

Софья вернулась к посту.

Утром у Лидии Андреевны взяли кровь, повторили кардиограмму и сделали снимок. Одышка не вернулась. Софья изменила лекарства и настояла, чтобы в тот же день мать осмотрел кардиолог по удалённой связи. В область ехать не пришлось.

— Домой отпустите? — спросила Лидия Андреевна.

— После консультации и ещё одного измерения.

— Значит, к обеду.

— Если всё спокойно.

Виктор позвонил Розе Хамитовне в семь утра. Рассказал только необходимое. Она переставила его на позднюю смену и велела не приезжать, пока мать не выпишут.

— Я могу к девяти успеть.

— Можешь. Но головой будешь здесь?

— Буду.

— Не будешь. Мансур закроет завтрак. Приедешь к обеду, если всё хорошо.

— Смену отработаю полностью.

— Потом решим.

Виктор не спорил. В этот раз помощь матери не отнимала деньги у мастерской и не требовала обещаний. Она требовала нескольких часов его времени, о которых он сообщил заранее.

Кардиолог вышел на связь в девять двадцать. Виктор ждал в коридоре, пока Софья и мать разговаривали в кабинете. Потом Лидия Андреевна вышла с листом назначений.

— Жить разрешили, — сказала она. — Но солить запретили.

— Ты и так мало солишь.

— Теперь буду говорить, что по назначению, а не потому что соль дорогая.

Она шла медленно, но без одышки. На крыльце остановилась и посмотрела на окна второго этажа.

— Домой пешком не пойду.

— Вызову такси.

— Вот и вся реформа.

В такси она молчала. Дома первым делом открыла форточку, которую Виктор ночью забыл закрыть. Потом поставила чайник.

— Сядь, — сказал он. — Я сделаю.

— Я не больная.

— Ночью была.

— Ночью всем хуже.

Он взял чайник из её руки.

— Софья сказала, что без наблюдения нельзя было оставлять.

— Софья отвечает за лечение, ты — за чайник. Каждый пусть делает своё.

Они сели за стол. Виктор положил рядом лист назначений и коробки с таблетками, сверил названия.

— Я хочу спросить, можно ли указать твой случай в обращении. Без имени.

Мать поставила чашку.

— Нет.

Он ожидал этого, но всё равно спросил:

— Почему?

— Потому что больницу закрывают не из-за моей груди. И открывать должны не ради неё.

— Твой случай показывает, зачем нужно наблюдение.

— У них есть журнал врача. Пусть смотрят его. А ты не ходи по кабинетам с моей ночью в кармане.

— Я не собирался давить на жалость.

— Собирался давить на правду. Это тоже давление, если правда чужая.

Виктор убрал лист назначений в прозрачный файл.

— Хорошо. Не буду.

— И Антону не звони сейчас.

— Он должен знать.

— Узнает, когда проснётся. Скажешь: было плохо, врачи помогли, сейчас дома. Не начинай с того, чего могло случиться.

Виктор посмотрел на часы. В области было то же время, но Антон после вечерней работы в мастерской наверняка ещё спал.

— Позвоню после десяти.

— После одиннадцати. Молодые тоже люди.

Она отпила чай и поморщилась: без соли чай не изменился, но запрет уже испортил ей всё меню заранее.

В одиннадцать Виктор позвонил сыну. Сказал ровно так, как велела мать. Антон спросил, нужна ли дорога в Озёрск и деньги на лекарства.

— Не нужны. Я куплю после смены.

— Ты точно не скрываешь?

— Давление стабилизировали, до утра наблюдали, консультацию провели. Сейчас она дома и спорит из-за соли.

— Дай ей трубку.

Мать поговорила с внуком сама. Виктор ушёл в прихожую и собрался на завод.

Перед выходом он открыл тетрадь. Запись о ночном приступе не сделал. Вместо неё написал: «Личный случай использовать только с согласием. Врачебный журнал уже подтверждает функцию наблюдения».

Ниже добавил время: бригада прибыла за двадцать одну минуту, стабилизация заняла около десяти, наблюдение продолжалось до утра. Эти цифры он оставил для себя, не для письма.

В столовой Роза встретила его у мойки.

— Как мать?

— Дома. Лекарства поменяли.

— Тебе зачем сюда к двенадцати?

— У нас двести порций вчера сдвинули меню.

— Мы справились.

— Я вижу.

Рыбу перенесли, на раздаче стояли оставшиеся котлеты с новой партией гарнира. Ведомости сошлись. Кухня работала без него.

Роза налила ему чай.

— Страшно было?

— Да.

— Тогда не лечи страх работой. Посиди пять минут.

Он сел в её кабинете. На столе лежал вчерашний расчёт питания. Виктор перевернул лист цифрами вниз.

Старая больница этой ночью сделала именно то, чего не было в плане замены: дала матери кислород, кровать и время до решения врача. Для этого не понадобились двадцать пять коек. Понадобились одна свободная кровать, Софья и дверь, которая не закрылась в восемь.

Через несколько дней дверь должна была закрыться.

Виктор знал теперь не только вопрос, но и цену ответа. Однако ночь принадлежала Лидии Андреевне. Он не имел права отдавать её городу вместо документа, штата и денег.

Глава 8. Не довод

Утром Виктор поставил перед матерью таблетницу с четырьмя отделениями и сразу понял, что зря.

Лидия Андреевна посмотрела на прозрачную коробку, потом на сына.

— Меня выписали домой, а не в детский сад.

— Я только подписал дни.

— Я сорок лет табель заполняла. С понедельником справлюсь.

Он хотел сказать, что ночью она не могла дойти до кухни, но промолчал. Вчерашняя договорённость была простой: врачи меняют лечение, мать сама решает, кому рассказывать о приступе, Виктор не превращает её ночь в доказательство. Если он начнёт напоминать о ней за завтраком, запрет на собрании ничего не будет стоить.

Он снял с крышки полоску пластыря, на которой написал дни недели, и положил таблетницу рядом с коробками.

— Оставлю пустой. Захочешь — разложишь.

— Вот это уже похоже на помощь.

Мать открыла холодильник, достала кастрюлю с кашей и привычно потянулась к солонке. Рука остановилась на полпути. Она сердито задвинула солонку за банку с лавровым листом.

Виктор разогрел кашу, не предлагая сделать это за неё. На столе лежал лист назначений. Рядом — его тетрадь с вопросами к областному управлению. Между ними оставалось расстояние в ладонь, но смешивать эти два листа он больше не собирался.

Сегодня Софья обещала передать ему не выписку матери, а обезличенную сводку ночных наблюдений за последние два месяца. Не диагнозы и не имена. Только время поступления, длительность ожидания решения и то, сколько людей после нескольких часов уехали домой, а сколько пришлось перевозить в область. Такую сводку она имела право подготовить для служебной записки. Виктору предназначалась копия без личных данных, если главврач подпишет.

— Ты опять в больницу? — спросила мать.

— После смены.

— За моей бумагой?

— Нет. За общей.

Лидия Андреевна поднесла ложку ко рту, подумала и снова опустила.

— Общая — это когда моего там нет?

— Там нет ничьего имени. И я не буду сверять строки, чтобы найти твою.

— Смотри не найди случайно.

— Не найду.

Она кивнула. Этого оказалось достаточно.

В заводской столовой Виктор пришёл первым из горячего цеха. До запуска котлов оставалось двадцать минут. Он проверил поступившую крупу, расписался в накладной и вместе с Мансуром перенёс мешки на сухой склад. Рыбные брикеты оттаивали в холодильной камере, свёкла уже стояла на плите. Работа вернула вещам их размер: мешок весил двадцать пять килограммов, котёл вмещал сто литров, на первую смену требовалось четыреста восемьдесят порций. Ничего не увеличивалось от страха.

Роза Хамитовна появилась у раздаточной с папкой под мышкой.

— Сегодня в три Коваль будет в поликлинике, — сказала она. — Рабочая встреча перед закрытием. Мне звонили из заводоуправления: хотят, чтобы кто-то от столовой присутствовал по питанию.

Виктор перестал перебирать ножи.

— Кто пойдёт?

— Я. Ты останешься на ужин.

Он почувствовал сначала облегчение, потом обиду и рассердился на себя за оба чувства.

— Правильно.

Роза поставила папку на стол.

— Что правильно?

— Что вы идёте как заведующая. Договор будет не со мной.

— Договор пока вообще ни с кем не будет. Они обсуждают, чем кормить людей до последнего дня и что делать после. Но ты считал тару и рейсы. Дай листы.

Виктор достал из шкафчика расчёт. На первом листе стояли две сотни условных порций, цена продуктов и время поваров. На втором — мойка, одноразовая посуда для тех случаев, когда возвратной тары не хватит, и отдельный рейс. Он уже дважды исправлял цифры после разговора с кладовщицей.

— Здесь нет ночного питания, — сказал он. — Только дневная поставка, если в поликлинике будет ожидание.

— Так и подпиши. А то на совещании решат, что суп умеет дежурить до утра бесплатно.

Он написал сверху: «Расчёт для дневного приёма. Ночная смена и доставка не учтены».

Роза полистала бумаги.

— Про мать будешь говорить?

— Нет.

— Совсем?

— Она запретила. Софья даст общий журнал.

— А если спросят, почему ты так в это влез?

Виктор посмотрел на часы над дверью. Через семь минут нужно было ставить соус.

— Скажу, что увидел ноль ужинов в заявке.

— Это было раньше.

— Значит, не совру.

Роза закрыла папку.

— Хорошо. Только не делай вид, будто тебе всё равно. Люди сразу слышат, когда человек прячет личное и выдаёт себя за счётную машину.

— А как сказать, не рассказывая?

— Скажи, что вопрос стал для тебя личным. Подробности не обязан отдавать.

Она унесла расчёт, а Виктор занялся соусом. Муку нужно было прогреть так, чтобы она потеряла сырой запах, но не потемнела. Мансур подал масло. Виктор размешивал венчиком и думал, что на собрании всё устроено сложнее: если убрать из речи любое чувство, останутся сухие числа, которым никто не поверит; если выложить страх на стол, он закроет числа собой.

К одиннадцати обед пошёл на раздачу. Электрики пришли раньше, литейный задержался. Виктор видел лица только по несколько секунд: поднос, тарелка, гарнир, котлета, следующий. Один из слесарей спросил, правда ли больницу закрывают уже в понедельник.

— Стационар закрывают по графику, — ответил Виктор.

— А мать твоя там ночью лежала?

Ложка с соусом замерла над тарелкой.

— Кто сказал?

— Город маленький. Машину у дома видели.

За слесарем стояло ещё шесть человек. Они перестали разговаривать.

— Мать дома, — сказал Виктор. — Остальное спросите у неё, если она захочет ответить.

— Да я без плохого. Говорят, еле откачали.