Дом напротив больницы

— В туалет, — сказал он. — Сам дойду.

Елена включила наружный свет. Михаил расчистил мокрый снег с дорожки и посыпал ступеньку песком из ведра. Они ждали у двери, пока Семён Петрович вернётся. Гость помыл руки водой из ковша, лёг и отвернулся к стене.

— Спасибо, дети, — сказал он.

Михаил вздрогнул, будто слово коснулось чего-то давнего.

Перед уходом он проверил котёл, закрыл заслонку печи и оставил ключи от своей машины.

— Если ночью что-то случится, звони в скорую, а не мне. Машина у калитки.

— Я знаю, кому звонить.

— Тогда скажи вслух.

— Если ему станет плохо, я вызову скорую. Не повезу сама и не буду лечить.

— Хорошо.

Елена легла на раскладушке в соседней комнате. Из больницы через дорогу не доносилось ни звука. Раньше ночью светились окна второго этажа, хлопала дверь приёмного покоя, подъезжали машины. Теперь корпус стоял тёмный, и дом напротив оказался единственным местом, где не спал человек после процедуры.

Около двух Семён Петрович снова вышел во двор. Елена проснулась от скрипа двери, накинула куртку и пошла следом, хотя он не просил. Возвращаясь, он оступился на пороге. Она поймала его под локоть.

— Вот поэтому вы остались, — сказал он.

— Я осталась, потому что ступенька скользкая.

— В больнице тоже ночью ходили смотреть.

— Здесь не больница.

Он кивнул, но по его лицу было видно: различие казалось ему словесным. Та же медсестра, та же ночь после процедуры, кровать в двух минутах от корпуса. Только кнопки вызова не было, воды в кране не было, врача за стеной не было.

— Семён Петрович, — сказала Елена, когда он сел на кровать. — Вы здесь как мой гость. Больница вас сюда не направляла. Если кто-то спросит, так и скажите.

— Конечно.

— И другим нельзя говорить, что после процедур можно ночевать здесь.

— Я не болтливый.

— Дело не в болтовне.

— Понимаю.

Но он не спросил, в чём дело. Елена укрыла его одеялом и ушла. В темноте она пыталась придумать точную фразу, которая разделила бы помощь и службу. Ни одна не меняла того, что она проверяла его дыхание через открытую дверь.

Утром Семён Петрович встал в шесть. Елена сварила овсяную кашу на воде, которую привёз Михаил. Гость тщательно вымыл тарелку в тазу и вытер стол.

— Сосед Николай в области, — сказала Елена. — До Ключей сегодня автобус в одиннадцать двадцать. Я отвезу вас на автостанцию.

— Через больницу поедем?

— Зачем?

— Отметиться, что выписался.

— Вас вчера выписали из дневного стационара в пять. Ночью вы были не у нас.

Семён Петрович перестал складывать полотенце.

— Как не у вас? Вот же я.

Он обвёл рукой комнату. В этом жесте дом и больница снова соединились.

Елена могла исправить его прямо сейчас. Сказать: не «у нас», а у меня; не после выписки разместили, а я пригласила; за эту ночь не отвечал ни врач, ни заведующая, ни район. Вместо этого она сказала:

— В корпус заходить не нужно. Я передам, что вы уехали.

Семён Петрович удовлетворённо кивнул.

На автостанции он купил билет и настоял, чтобы Елена взяла триста рублей на бензин. Она отказалась. Тогда он сунул деньги в карман своей куртки и сказал:

— Варвара тоже не брала. Мы потом продуктами отдавали.

Перед посадкой он пожал Елене руку.

— Хорошо, что больница хоть так оставила кровать, — сказал он. — Передайте заведующей спасибо.

Елена открыла рот, но водитель уже позвал пассажиров. Семён Петрович поднялся в автобус, сел у окна и поставил сумку на колени. Исправление осталось у неё на языке.

В дневном стационаре охранник вернул кепку.

— Доставили дедушку? — спросил он.

— Уехал в Ключи.

— Я в журнале написал: размещён медсестрой в доме временного пребывания. Правильно?

— Каком ещё доме временного пребывания?

— Ну, у вас напротив. Чтобы не писать частный адрес.

Елена взяла журнал. Строка уже стояла между обходом здания и срабатыванием датчика на запасной двери. Чёрными чернилами частная ночь получила название, которого не существовало.

— Зачеркните, — сказала она. — Напишите: ушёл самостоятельно с частным сопровождающим.

— Так вы же наша медсестра.

— После шести я была не на смене.

Охранник пожал плечами, зачеркнул запись одной линией и переписал под ней. Первые слова всё равно читались.

В процедурной на подоконнике стояла сетка с картошкой и банка мёда из дома. Лида развела руками.

— Александр Петрович принёс. Сказал, за Семёна.

— Откуда он узнал, куда нести?

— Сказал, ты отказалась брать домой, значит, больнице пригодится.

Елена отнесла продукты в подсобку, потом передумала и поставила под свой стол. Если оставить их для общего чая, ночь окончательно станет услугой отделения. Если забрать, она примет плату за личную помощь. Вернуть было некому: Александр ушёл.

Алла Борисовна вызвала её после утреннего обхода.

— Охранник рассказал про пациента в доме напротив.

— Я пригласила его как частное лицо. Сосед не приехал, гостиница была занята, такси не брало дорогу.

— Вы измеряли ему давление?

— В отделении перед уходом. Дома нет.

— Давали лекарства?

— Он принял свои сам.

— Ночью наблюдали?

Елена вспомнила, как слушала дыхание из соседней комнаты.

— Я была в доме.

— Это не ответ.

— Если бы стало плохо, вызвала бы скорую.

Алла Борисовна закрыла дверь кабинета.

— Я не буду объявлять выговор за то, что вы не бросили пожилого человека под снегом. Но вы создали для больницы опасную двусмысленность. Пациент считает, что мы его разместили. Охранник так считает. Сосед принёс продукты сюда. В следующий раз человек скажет, что ночевал под наблюдением медсестры, и формально не соврёт.

— А какой был правильный выход?

— У района его нет. Именно поэтому нельзя делать вид, что он есть у вас.

— То есть оставить на улице честнее?

— Честнее письменно потребовать решение и зафиксировать отказ. А человеку помочь можно, но назвать помощь частной и не надевать на неё белый халат.

Елена посмотрела на свои руки. Халат был на ней сейчас, но ночью висел на стуле. Разницы никто не увидел.

— Я сказала ему, что дом не больница.

— Он понял?

Елена не ответила.

Алла Борисовна взяла служебную записку, которую Елена принесла утром, поставила дату и расписалась в получении.

— Отправлю главврачу и в район. Транспортная тетрадь остаётся у вас. И ещё: не давайте этот адрес от имени больницы.

— Я не давала.

— Пока.

После смены Михаил ждал у дома с инструментами. Он молча снял старую личинку и поставил новую. Елена держала фонарь. Работа заняла семь минут.

— Сколько ключей? — спросила она.

— Пять. Но раздавать будем после того, как решишь кому и зачем.

Он отдал ей два, остальные оставил запечатанными в пакете.

Старую личинку Михаил положил на стол рядом с четырьмя возвращёнными ключами. Пятый, у Синицыных, теперь ничего не открывал. Отдельный ключ Александра Петровича тоже стал бесполезен.

— Доволен? — спросила Елена.

— Нет. Но дверь теперь спрашивает тебя, прежде чем открыться.

Когда брат уехал, Елена сняла с кровати бельё Семёна Петровича. На простыне осталось несколько тёмных крошек и складка в форме человеческого тела. Она вынесла таз, нагрела воду в кастрюле и начала стирать руками, хотя могла забрать бельё в квартиру и включить машину.

За окном остановилась женщина с сумкой. Посмотрела на дом, потом на больницу, сверилась с бумажкой и пошла к калитке. Новый ключ у неё быть не мог. Она нажала кнопку звонка.

Елена вытерла руки и вышла в переднюю.

— Мне сказали, тут после дневного можно до утра, — произнесла женщина через дверь. — Я от Семёна Петровича.

Елена не открыла. В тазу остывала вода, на стуле лежала служебная записка с подписью заведующей, а за дверью уже стояло обязательство, которое она создала своим молчанием на автостанции.

Глава 5. Катина комната

Женщину у калитки звали Раиса Тимофеевна. Она приехала из Ключей тем же утренним автобусом, на котором накануне уехал Семён Петрович, и привезла направление на три дня процедур. В больнице ей назвали время первого укола, но о ночлеге никто не говорил. Семён Петрович успел сказать в автобусе, что напротив корпуса есть тёплый дом и медсестра своих не бросает.

Елена разговаривала через закрытую дверь. Новый замок поворачивался легко, почти бесшумно, и от этого отказ казался не твёрже, а трусливее.

— Здесь не ночлежка, — сказала она. — Семён Петрович оказался в доме случайно. Его не забрал сосед.

— Я не даром, — ответила Раиса Тимофеевна. — У меня пенсия с собой. И простыню сама постираю.

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чём?

Елена могла назвать всё по порядку: в доме нет воды, туалет во дворе, ночью никто не наблюдает за давлением, больница за эту дверь не отвечает. Но женщина стояла под мокрым снегом с хозяйственной сумкой, из которой торчал свёрнутый халат, и каждое объяснение звучало как попытка сделать отказ приличным.

— Вам сегодня ещё не делали процедуру?

— В четыре назначено.

— До четырёх оставайтесь в больничном коридоре. Я попробую перенести на утро. Тогда вы сможете ездить первым автобусом и возвращаться в тот же день.

— Мне три дня кататься по семьдесят километров?

— Семьдесят туда и обратно, — машинально поправила Елена.

— Моим ногам всё равно, как считать.

Раиса Тимофеевна не просила открыть ещё раз. Подняла сумку и пошла через дорогу. Елена дождалась, пока она войдёт в корпус, и только тогда вернулась к тазу. Вода остыла окончательно. На простыне Семёна Петровича пятно от края печки не отстиралось, сколько Елена ни тёрла его хозяйственным мылом.

На следующий день должна была приехать Катя. Она позвонила вечером и сказала, что взяла отгул, потому что в выходные обещали гололёд. Хотела разобрать Варварины вещи, отложить то, что можно отдать, и заодно посмотреть дом.

— Мама, только не начинай до меня, — попросила она. — Ты всё нужное людям раздашь, а потом выяснится, что фотографии ушли вместе с тумбочкой.

— Я ничего не раздаю.

Елена посмотрела на пустой гвоздь, где раньше висел запасной ключ Александра Петровича.

— И комнату не занимай коробками. Я хочу выбрать, где буду спать, когда приеду с ребёнком.

— Выбирай любую.

— Любую — это значит, в обеих стоят кровати для посторонних.

— Уже не стоят. Одну разберём.

После разговора Елена прошла по дому. Комната у печки была проходной и самой тёплой. Задняя выходила двумя окнами в сад. Там стояла узкая железная кровать, платяной шкаф и Варварина швейная машина под серым чехлом. На обоях остались светлые прямоугольники от фотографий. Катя в детстве ночевала здесь летом, когда её привозили к Варваре на неделю. Она называла эту комнату своей, хотя половину кровати занимали свёрнутые матрасы.

Елена сняла бельё, свернула матрас и поставила к стене. На подоконнике обнаружился стеклянный заяц с отколотым ухом. Катя выиграла его в тире на районной ярмарке и когда-то отказалась забирать в город, чтобы у Варвары оставалась её вещь. Елена вымыла фигурку и поставила посередине пустого подоконника.

Катя приехала на первой маршрутке. Она вошла в дом боком, прикрывая живот пуховиком, и сразу спросила, почему у калитки новая личинка.

— Михаил настоял.

— Значит, хоть кто-то настоял.

Она сняла обувь, прошла в заднюю комнату и увидела зайца.

— Он ещё жив?

— Ухо так и не нашлось.

— Я сама его отбила. Сказала на мальчишек, чтобы тётя Варя не ругалась.

Катя улыбнулась и провела пальцем по гладкому сколу. Елена впервые за последние дни увидела в ней не взрослую женщину, которая умела покупать билеты через телефон и разговаривать с начальниками, а девочку с двумя косами, сидевшую на крыльце и державшую стеклянный приз обеими руками.

— Эту комнату оставим тебе, — сказала Елена. — Кровать заменим. Поставим детскую, если будете приезжать надолго.

Катя села на край железной кровати и тут же поднялась: сетка прогнулась почти до пола.

— Сначала обычную поставим. До детской ещё далеко.

— Недалеко уже.

— Мам, не сглазь.

Она сказала это спокойно, но ладонь положила на живот. Елена отвернулась к шкафу, чтобы не следить за движением. Катя была на шестом месяце и не любила, когда мать задавала вопросы после каждого приёма. Отвечала: всё по сроку, врач доволен, если будет что сообщить — сообщу.

Они начали со шкафа. Варварины платья пахли сухой лавандой и домом, который зимой редко проветривали. Катя раскладывала их на три стопки: оставить, отдать, выбросить. Елена перекладывала из третьей во вторую кофты с целыми пуговицами.

— Кому нужна кофта с вытянутыми локтями? — спросила Катя.

— На даче носить.

— У кого здесь дача? У всех огороды возле дома.

— Тряпки пойдут.

— Тряпок у тёти Вари на двадцать лет.

Катя открыла нижний ящик. Там лежали детские рисунки, открытки и несколько листов в клетку. На верхнем рисунке зелёный дом был соединён с синим прямоугольником дороги красной линией. Над домом Катя в восемь лет написала: «Здесь всегда можно».

— Что можно? — спросила Елена.

— Не помню.

— Варя сохранила.

— Она всё сохраняла. Чужие тапочки тоже.

Катя отложила рисунок к фотографиям. Потом взяла один из листов. На нём рукой Варвары были записаны фамилии и дни: понедельник — Крылова, среда — Пугачёв, четверг — бельё от Светы. Внизу стояло: «Катю не класть у печки, кашляет от дыма».

— Даже я была частью расписания, — сказала Катя.

— Она о тебе заботилась.

— Я не спорю. Только у неё забота всегда выглядела как список дел.

Елена хотела возразить, но вспомнила собственную транспортную тетрадь. Там люди тоже становились сёлами, временем процедур и пропущенными рейсами. Иначе проблему нельзя было показать главврачу. Иначе было легче думать, что каждый случай один.

К полудню они освободили шкаф и вынесли четыре мешка в переднюю. Катя устала, хотя старалась не показывать. Елена поставила чайник и достала бутерброды. Вода по-прежнему была перекрыта, поэтому посуду мыли из канистры.

— Ты собираешься жить без крана? — спросила Катя.

— Михаил проверит трубы. Если всё цело, включим.

— А ты собираешься здесь жить?

— Пока разбираю.

— Я не про сегодня.

Елена посмотрела в окно. Через дорогу люди входили в поликлинику и выходили, придерживая дверь друг другу. На прежнем втором этаже стационара не горело ни одного окна.

— Квартира на четвёртом этаже, — сказала она. — Здесь первый. К старости удобнее.

— Тебе пятьдесят, а не восемьдесят.

— Дом всё равно пустовать не должен.

— Почему?

— Домам вредно пустовать.

Катя сняла с бутерброда кружок огурца и положила на край тарелки.

— А людям?

— Что людям?

— Им вредно всё время быть занятыми чужими делами?

— Ты приехала помогать или читать мне лекцию?

— Помогать. Поэтому спрашиваю заранее. Если ты сюда переедешь, я буду приезжать к тебе. Если здесь снова будет проходной двор, я с младенцем не приеду.

— Проходного двора не будет. Замок новый.

— Замок меняется за семь минут. Ты сама мне рассказывала. Я не о замке.

Елена убрала чашки, хотя чай ещё оставался.

— Эта комната твоя. Никого сюда не положу. Довольна?

Катя не ответила сразу.

— Я не хочу владеть комнатой в твоём доме. Я хочу понимать, что, когда ты говоришь «приезжай», мне не придётся освобождать кровать для человека с более уважительной причиной.

— Не придётся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Катя кивнула. Взяла чашку и допила остывший чай. Разговор закончился так просто, что Елена почувствовала раздражение: будто дочь приехала не доверять и получила требуемую подпись.

После обеда они сняли чехол со швейной машины. В ящике лежали катушки, напёрстки, ножницы и конверт с фотографиями. На одном снимке Варвара стояла у калитки с Еленой и Михаилом. Елене было лет двенадцать, Михаилу восемь. Рядом сидела их мать, уставшая и молодая. За спинами взрослых виднелись две женщины в больничных халатах. Елена не помнила их имён.

— Дядя Миша похож на себя, — сказала Катя. — Уже сердитый.

— Он не сердитый. Солнце в глаза.

— Ты всегда его оправдываешь, когда его нет, и споришь с ним, когда он рядом.

— Семейная привычка.

Телефон Елены зазвонил в передней. Алла Борисовна попросила подойти к четырём. Раисе Тимофеевне процедуру перенести не удалось: препарат привезли только после обеда, а повторные введения назначили на то же время. Женщина собиралась ночевать на автостанции, хотя та закрывалась в семь.

— Почему вы звоните мне? — спросила Елена.

— Потому что вы вписали её в транспортную тетрадь и оставили мой номер как ответственного по отделению.

— Я сегодня не на смене.

— Я не прошу открыть дом. Приходите, вместе найдём вариант.

Елена сказала Кате, что отойдёт на полчаса.

— В больницу? — спросила дочь.

— Надо помочь с ночлегом женщине из Ключей.

— Той, которой ты утром не открыла?

— Откуда знаешь?

— Видела её в коридоре, когда ходила в аптеку. Она описала дом и новую хозяйку.

Елена застегнула пальто.

— Разбирай фотографии. Я скоро.

— Мама.

— Что?

— Если варианта не найдёте, что ты сделаешь?

— Найдём.

— Это не ответ.

— Я дала тебе слово насчёт комнаты.

— Насчёт комнаты, — повторила Катя.

В отделении Раиса Тимофеевна сидела на стуле возле процедурной и держала сумку между коленями. После укола её попросили ещё час не уходить. Давление было нормальным, жалоб не было. Медицинских причин оставлять её в корпусе на ночь не существовало.

Алла Борисовна положила перед Еленой листок с шестью номерами. Гостиница просила две тысячи четыреста рублей. Социальная комната при храме оставалась занятой. У районного центра помощи было помещение, но принимали туда только женщин с детьми или пострадавших от насилия. В служебном общежитии свободная кровать нашлась, однако комендант отказался вселять человека без приказа администрации.

— Такси до Ключей? — спросила Елена.

— Четыре тысячи, если водитель согласится на дорогу после снегопада.

Раиса Тимофеевна достала кошелёк и пересчитала деньги. Три тысячи двести рублей должны были остаться ей до пенсии.

— Я заплачу за гостиницу, — сказала Елена.

— Не возьму.

— Вернёте потом.

— Не возьму и в долг. У меня лечение бесплатное, а ночевать за две четыреста почему-то платно. Я лучше в кресле посижу.

Алла Борисовна сняла очки.

— В корпусе нельзя. В семь придёт охрана, в восемь сигнализация.

— Тогда на крыльце.

— На крыльце минус семь ночью, — сказала Елена.

— Я из дома ватные штаны взяла.

Раиса Тимофеевна хлопнула по сумке, словно доказывала, что подготовилась не хуже районных служб.

Елена позвонила Михаилу. Он проверил рейсы, потом частных водителей. Один мог отвезти женщину до развилки, но последние девять километров до Ключей дорогу перемело. Михаил предложил место в комнате отдыха на автостанции, если начальник подпишет разрешение. Через десять минут перезвонил: помещение было служебным, там хранилась выручка и находилась панель сигнализации. Начальник не разрешил.

— Заберу её к себе, — сказала Елена.

— Куда? — спросил Михаил.

Она посмотрела на Раису Тимофеевну. Женщина сидела прямо и делала вид, что не слышит.

— В дом.

— Ты утром поменяла замок, а вечером снова открываешь.

— Не снова. На одну ночь.

— В какой комнате?

— У печки.

— Там проходная. Ты сама останешься?

— Останусь.

— Катя у тебя?

— Разбирает вещи.

Михаил помолчал.

— Скажи ей до того, как приведёшь человека.

— Она знает, чем я занимаюсь.

— Не чем ты занимаешься. Что ты опять ночуешь не с ней.

Елена закончила разговор. Алла Борисовна ждала решения, но не подталкивала.

— Частное приглашение, — сказала Елена. — Больница её не направляет. В документах адреса не будет. Если состояние изменится, вызываем скорую.

— И завтра снова пишем в район, — добавила заведующая.

— Сколько можно писать?

— Пока кто-нибудь не устанет отвечать, что полномочий нет.

Раиса Тимофеевна поднялась.

— Я у печки лягу. Мне отдельного не надо.

В доме Катя сидела на полу среди фотографий. Она сложила снимки по годам и подписала конверты. Когда вошли Елена и Раиса Тимофеевна, дочь сначала посмотрела на сумку, потом на мать.

— Это Раиса Тимофеевна, — сказала Елена. — Она переночует сегодня. Автобуса нет.

— Здравствуйте, — сказала Катя.

— Не беспокойтесь из-за меня, девочка. Я где положат.

— Я не девочка.

— Простите. По привычке.

Елена сняла с вешалки запасное полотенце и пошла в проходную комнату. Кровать там была разобрана после Семёна Петровича: матрас сох у стены, железная сетка оставалась голой. От окна тянуло. В комнате лежали мешки с одеждой, и проход к печке был заставлен коробками.

— Здесь сейчас нельзя, — сказала Елена. — Нужно всё вынести и просушить матрас.

— Я помогу, — отозвалась Катя.

— Тебе нельзя тяжёлое.

— Тогда зачем говоришь, что я помогу разбирать дом?

Они перенесли два лёгких мешка в сени. Елена попыталась разложить матрас, но от него пахло сырой шерстью. Окно не закрывалось плотно, а котёл прогрел дом только до шестнадцати градусов.

Раиса Тимофеевна постояла в дверях.

— Мне тепло. Давайте раскладушку на кухне.

— Там узко, ночью к туалету не пройдёте.

— Я не хожу ночью.

— Все ходят.

Елена сказала это тоном медсестры. Раиса Тимофеевна послушно замолчала.

В задней комнате было двадцать градусов. Чистая кровать стояла свободной, на подоконнике блестел стеклянный заяц. Елена знала это ещё до того, как открыла дверь.

— Сегодня ляжете здесь, — сказала она. — Только сегодня.

Катя стояла за её спиной.

— Мам, можно тебя на минуту?

Они вышли в переднюю. Дверь задней комнаты осталась открытой, и Раиса Тимофеевна слышала каждое слово, поэтому Катя говорила тихо.

— Ты обещала.

— Тебя сегодня здесь не будет. Ты едешь домой вечером.

— Маршрутку отменили. Я только что получила сообщение.

— Тогда я отвезу тебя на машине Михаила.

— Ты сама сказала, что после снегопада дорогу перемело.

— До области трассу чистят.

— Два часа туда, два обратно, беременная женщина вечером в машине — это безопаснее сухого матраса?

Елена потёрла лоб.

— Ты можешь лечь в моей квартире. Ключи дам.

— Я приехала к тебе.

— Я понимаю.

— Нет. Ты уже решила остаться здесь с Раисой Тимофеевной. Мне предлагаешь ночевать одной в твоей квартире, куда я не приезжала.

— Человека нельзя положить в сырость.

— Меня можно отправить в снег.

— Не передёргивай.

— У тебя всегда находится человек, которому сейчас нужнее. Я не спорю, что ей нужнее кровать. Я спрашиваю, зачем ты утром обещала мне комнату.

Елена посмотрела в открытую дверь. Раиса Тимофеевна снимала пальто медленно, будто надеялась стать незаметной.

— Потому что я не знала, что так получится.

— В этом и есть твоё обещание. Оно действует, пока ничего не случилось.

— Что ты хочешь? Чтобы я выставила её?

— Я хочу, чтобы ты не делала меня той, которая выставляет. Это твоё решение.

Катя вошла в заднюю комнату, забрала стеклянного зайца и конверты с фотографиями. Раиса Тимофеевна попыталась встать.

— Я на кухне устроюсь. Мне правда всё равно.

— Сидите, — сказала Елена. — Катя, не устраивай сцену при человеке.

Дочь замерла с зайцем в ладони.

— При человеке я как раз молчу. Сцену ты увидишь потом, когда мы останемся вдвоём.

Она перенесла свои вещи в проходную комнату. Елена достала из сеней ватное одеяло Александра Петровича и постелила на раскладушку. Матрас сверху накрыла двумя простынями. Катя отказалась.

— Я не лягу здесь.

— Тогда поедем в квартиру вместе. Раиса Тимофеевна останется одна с телефоном.

— После того как ты всю неделю объясняла, что людей нельзя оставлять здесь без присмотра?

— У неё давление нормальное.

— У меня тоже.

Елена услышала в этих словах не довод, а предупреждение. Подошла ближе.

— Что случилось? У тебя что-то болит?

— Ничего. Видишь, как быстро ты умеешь испугаться за меня? Жаль, что только после намёка.

Катя надела пуховик и вышла на крыльцо. Елена пошла следом. Снег стал мелким и сухим. Свет из задней комнаты падал на дорожку, а окна больницы через дорогу были тёмными.

— Куда ты?

— Позвоню Саше. Он заберёт меня из Каменска.

— Сейчас? Ему два часа ехать.

— Полтора, если трасса чистая.

— Она не чистая.

— Значит, дольше.

— Катя, ты не поедешь ночью.