Дом напротив больницы

Под кроватью стоял эмалированный таз. На ручке — полотняная петля, чтобы человек со слабыми руками мог его поднять. Елена села на корточки и провела пальцем по ободку. Чистый. Всё чистое, выстиранное, подписанное, готовое.

Варвара называла это «пусть переночуют». Так же легко, как Нина Андреевна назвала картошку благодарностью. У каждого предмета было простое объяснение, но все вместе они составляли работу, для которой понадобился бы отдельный человек.

В дверь постучали и сразу открыли.

— Варя? — позвал мужской голос.

Елена вышла в переднюю. На пороге стоял Александр Петрович, сосед слева. В руках он держал пластиковое ведро с крышкой.

— Лена, ты? — спросил он без удивления. — Я думал, Варя вернулась.

— Куда вернулась?

Сосед стянул кепку.

— Не так сказал. Привычка. Молока принёс.

— Нам вчера сказали, что корова у вашей дочери.

— Там и есть. Она мне даёт, я Варе носил. Теперь тебе.

Елена взяла ведро только потому, что держать его на вытянутой руке было неудобно.

— Столько мне не нужно.

— Там литра два. Нине хватит кашу сварить.

— Нина уехала.

— Хорошо. А следующая когда?

Он спросил, как спрашивают про автобус. Елена поставила ведро на пол.

— Следующей не будет.

— Это правильно. Надо хоть неделю прибраться, понять, что к чему. Варя тоже после похорон никого три дня не брала.

— Я не про неделю.

Александр Петрович переступил с ноги на ногу. На нём были резиновые сапоги, облепленные мокрой землёй.

— Так дом продавать будете?

— Не решила.

— Жалко. Удобный дом. От больницы рукой подать.

— Для кого удобный?

— Для всех. И тебе до работы. Я не лезу, Лена. Твой дом — твоё дело. Только люди спрашивать будут.

— Какие люди?

— Разные.

Он посмотрел мимо неё на застеленную кровать.

— Молоко в холодильник поставь. Ведро потом заберу.

Когда дверь закрылась, Елена повернула ключ. Через минуту кто-то дёрнул ручку снаружи.

— Заперто, что ли? — удивился женский голос.

Елена открыла. На крыльце стояла полная женщина в зелёной куртке, за ней — худой мужчина с велосипедом. Обоих Елена знала в лицо, но имён не помнила.

— Мы к Варваре, — сказала женщина, потом увидела траурную ленту на фотографии в передней и осеклась. — Ой. Простите. Мы на поминках были, я просто с головы выпустила.

— Что вам нужно?

Женщина порылась в кармане и достала ключ.

— Вернуть. Варвара давала, когда у Григория ногу оперировали. Мы поздно приезжали, она уже спала, чтобы не будить.

Ключ был похож на Еленин, только головку обмотали красной изолентой.

— А вы кто?

— Кругловы. Тамара и Григорий. Мы из Верхних Лугов, сейчас к дочери переехали. Услышали, что дом вам оставили, решили занести.

Мужчина снял руку с велосипедного руля.

— Мы ничего не брали, — сказал он.

— Я не спрашивала.

— Так я на всякий случай.

Тамара протянула ключ. Елена положила его на ладонь рядом со своим. Борозды были одинаковые.

— Сколько таких ключей? — спросила она.

— Не знаю. Варвара не каждому давала.

— А кому?

Тамара задумалась.

— У Синицыных был. У Любы Ковалёвой, наверное. Она бельё стирала. Может, у фельдшерицы из Заборья.

— Зачем фельдшерице ключ от частного дома?

— Чтобы людей оставить, если Варвара в магазин ушла.

Елена почувствовала, как холод от металлических ключей расходится по ладони.

— Больных оставляли без хозяйки?

— Не больных, — быстро сказала Тамара. — Выписанных. Или тех, кто на обследование приехал. Они же сами ходили.

— А если человеку становилось плохо?

— Звонили через дорогу. Там больница была.

Последнее слово прозвучало не громче остальных, но Елена услышала его отдельно. Была.

Кругловы ушли. Елена положила второй ключ на блюдце у телефона. Потом снова взяла и проверила замок. Ключ подходил.

Она позвонила Михаилу.

— Ты знал, что ключи от дома у чужих людей?

— Знал, что у Саши есть. На случай печки.

— Не только у Саши. Кругловы сейчас вернули. Говорят, ещё у Синицыных, Ковалёвой и фельдшерицы.

— Поменяй личинку.

— Я не про замок.

— А я про него. Дом теперь твой. До оформления всё равно отвечаешь ты.

— Они входили, когда хотели.

— При Варваре.

— И сейчас входят. Саша открыл дверь без стука.

— Поэтому поменяй личинку.

Елена прошла к окну. У больницы снова стоял микроавтобус. Двое мужчин выносили тумбочки.

— Ты можешь сегодня купить замок?

— Могу. После смены.

— Ты вчера говорил воду перекрыть.

— И сегодня говорю.

— А отопление?

— Если воду сольём, отопление тоже отключим. Или оставляй минимум и плати.

— Сколько?

— Не знаю. Надо смотреть счётчик.

Елена услышала собственный вздох.

— Что? — спросил Михаил.

— Ничего.

— Лен, дом — это не ключ. Его нельзя положить в сумку и забыть.

— Спасибо. Очень вовремя объяснил.

— Я приеду в четыре с замком.

До четырёх оставалось шесть часов. Елена решила разобрать только кухню, потом уйти в свою квартиру и поспать. Она вылила молоко из ведра в банки, протёрла полку холодильника, выбросила засохший лимон. За банкой варенья обнаружила пузырёк с нитроглицерином.

Срок годности не закончился. Елена машинально проверила упаковку, затем положила пузырёк на стол. В аптечке над холодильником нашлись бинты, йод, жаропонижающее, таблетки от давления, два шприца в закрытых пакетах и ампулы, которые должны храниться при другой температуре. На дверце Варвара записала номера скорой, поликлиники и Елены.

Елена собрала лекарства в пакет. Это следовало отнести в больницу и сдать на утилизацию. Никакой домашней аптечки для приезжих здесь не будет.

Стук раздался около одиннадцати. На этот раз дверь осталась запертой.

— Кто там?

— Любовь Петровна. Я бельё принесла.

Женщина за дверью держала стопку выглаженных простыней. Елена узнала её: уборщица из районной администрации, маленькая, седая, с красными от горячей воды руками.

— Это Варварино, — сказала Любовь Петровна. — У меня осталось после стирки.

— Вы Ковалёва?

— Ковалёва. А что?

— У вас есть ключ?

Женщина прижала бельё к груди.

— Есть. Я вернуть хотела, да всё забывала.

— Принесите, пожалуйста.

— Конечно. А бельё куда?

— Давайте сюда.

Любовь Петровна прошла в переднюю, положила простыни на кровать и разгладила верхнюю ладонью.

— В больнице прачечную закрыли давно, Варя дома стирала, — сказала она. — Потом машинка сломалась, стала мне отдавать. Я бесплатно, между прочим.

— Почему бесплатно?

— Она тоже денег не брала. С кого брать? С пенсионеров?

— Вода и порошок стоят денег.

— Ну и что? У меня машинка всё равно крутится.

Елена развернула верхнюю простыню. В углу была вышита буква «В».

— Сколько комплектов вы стирали?

— Когда как. Два, три в неделю. Зимой больше.

— А летом?

— Летом люди на скамейке у больницы ждали, если тепло. Но ночевали тоже.

— Кто решал, кого сюда отправить?

Любовь Петровна пожала плечами.

— Никто не решал. Знали и приходили.

— В больнице давали адрес?

— Может, кто и давал. Варя не жаловалась.

— Это не ответ.

Женщина обиделась.

— А я на допросе? Вы спросили про ключ — принесу. Только Варвара людям не считала, сколько воды ушло. Потому её и уважали.

— Я тоже не считала.

— Вы только что сказали, что всё стоит денег.

Любовь Петровна ушла, не попрощавшись. Простыни остались на кровати, белые и ровные, как упрёк.

Елена легла на диван, не раздеваясь. Сон не приходил. За стеной хлопала соседская калитка, на дороге проезжали машины, у больницы кто-то кричал грузчикам. Через полчаса зазвонил домашний телефон.

Елена нашла аппарат на маленьком столике в коридоре. Номер высветился незнакомый.

— Дом Варвары Сергеевны? — спросил мужской голос.

— Это частный номер.

— Мне Василий дал. У меня мать в понедельник на обследование, автобус обратно только во вторник. Можно место занять?

— Нет.

— Всё занято?

— Здесь не гостиница.

На том конце помолчали.

— Я знаю. Мы заплатим.

— Нельзя. Варвара Сергеевна умерла.

Мужчина извинился и отключился. Через пять минут телефон позвонил снова. Елена сняла трубку и услышала пожилой женский голос:

— Варенька, это я. У меня автобус отменили.

Елена положила трубку, не дослушав. Потом выдернула провод из розетки.

Тишина стала густой, но не спокойной. Дом продолжал принимать чужие просьбы даже после смерти хозяйки. Адрес знали в сёлах. Номер передавали из рук в руки. Бельё стирала одна женщина, молоко приносил сосед, ключи хранились у семей, фельдшерица могла открыть дверь для приезжих. Никто не командовал этой сетью. Поэтому никто и не отвечал за неё целиком.

В половине второго вернулась Любовь Петровна. На крыльцо она не поднялась. Позвонила в дверь и протянула ключ через перила.

— Вот.

— Подождите. Я не хотела вас обидеть.

— А я не обиделась.

— Обиделись.

— Вы хозяйка, вам решать.

Елена взяла ключ. На головке белой краской была выведена буква «К».

— Кто ещё может принести? — спросила она.

Любовь Петровна поправила платок.

— У Синицыных точно есть. У Тамары был, но она, наверное, вернула. У Светланы из Заборья.

— Фельдшерицы?

— Она сейчас в декрете. Может, ключ у сменщицы.

— Получается четыре, кроме соседского.

— Наверное.

— Варвара записывала, кому давала?

— Варя всё записывала. У неё тетрадь была. Толстая, зелёная.

— Где?

— В буфете или под телевизором. Я не рылась.

Любовь Петровна ушла. Елена заперла дверь и стала искать тетрадь.

В буфете были рецепты, квитанции и открытки. Под телевизором — программа передач за прошлый месяц и конверт с фотографиями. Елена перебрала два ящика стола, заглянула в шкаф, подняла подушки на диване. Зелёной тетради не нашла.

Зато в ящике у телефона обнаружила связку запасных ключей с картонной биркой: «Дом — 5 штук». На кольце осталось одно пустое отверстие и один ключ. Четыре Варвара раздала. Соседский, вероятно, был сделан отдельно.

Елена положила рядом возвращённые ключи Кругловых и Ковалёвой. Три одинаковых металлических языка лежали на столе. Ещё два гуляли по району, если считать Синицыных и фельдшерицу. Александр Петрович жил за забором со своим.

В четыре Михаил приехал с новым цилиндром для замка. Он снял куртку, разложил отвёртки на газете и за десять минут вынул старую личинку.

— Хорошая была, — сказал он. — Ещё бы служила.

— Поставь обратно.

Михаил перестал крутить винт.

— Почему?

— Я хочу сначала собрать все ключи.

— Зачем?

— Чтобы понять, у кого они.

— Можно понять и поменять замок.

— Тогда люди придут, попробуют открыть и решат, что я от них закрылась.

— Ты именно от них и закрываешься.

— Я закрываю дом, а не от людей.

— Это одна и та же дверь.

Елена посмотрела на него. Михаил сидел на корточках у замка, в рабочем свитере, с отвёрткой в руке. В таком положении он был похож на мальчика, который чинил защёлку в их старой квартире, пока мать кормила чужого лежачего соседа.

— Я не могу сделать вид, что ничего не было, — сказала она.

— А я не прошу делать вид. Я прошу поменять замок.

— Один человек вернул ключ сам. Вторая принесла бельё. Я узнаю, кто ещё участвовал.

— И что потом? Соберёшь собрание?

— Может быть.

Михаил поднялся.

— Пока ты выясняешь историю каждого ключа, любой может войти.

— Я буду запираться изнутри.

— А когда уйдёшь?

— Заберу лекарства и документы.

— Лена, здесь не документы главное.

— А что?

— То, что утром ты уже сварила кому-то завтрак. К обеду считаешь бельё. К вечеру собираешь ключи. Ты даже вещи Варвары не разобрала, а уже приняла её смену.

— Это был один завтрак.

— Я знаю. Всё начинается с одного.

Елена взяла со стола новую личинку и вложила ему в ладонь.

— Положи в ящик. Я скажу, когда менять.

Михаил хотел возразить, но только сжал губы. Старый цилиндр вернулся на место.

Они спустились к водяному колодцу. Михаил перекрыл ввод, потом открыл кран в кухне. Вода бежала всё слабее, пока не превратилась в редкие капли.

— Отопление оставим на минимуме до оформления, — сказал он. — Иначе сырость пойдёт. Счётчик сфотографируй сегодня и через неделю.

— Хорошо.

— Ночевать больше никто не сможет. Без воды.

— Я понимаю.

Он посмотрел на неё так, будто хотел проверить значение слова.

Перед уходом Михаил забрал пакет с лекарствами, чтобы отнести в больничную аптеку. Елена осталась одна. Она сняла простыни с обеих кроватей, сложила в шкаф и накрыла матрасы покрывалами. Эмалированный таз унесла в сарай. Зубные щётки выбросила. Чужие очки положила в коробку, чтобы потом найти владельцев.

К шести дом стал выглядеть пустым. Не жилым, но и не готовым принимать людей. Елена выключила холодильник, забрала банки с молоком и хлеб, проверила газ. На столе оставались три ключа и бирка «Дом — 5 штук».

В калитку постучали, когда она уже надела куртку.

За воротами стоял Александр Петрович. Рядом с ним была незнакомая пожилая женщина с клетчатой сумкой.

— Это Анна Семёновна, — сказал сосед. — Ей завтра к восьми на анализы. Из Верхних Лугов приехала последним автобусом. Я сказал, ты разберёшься.

Елена не открыла калитку.

— Почему вы так сказали?

— А куда ей? Автобус обратно утром не успевает, только завтра вечером.

— Пусть едет к родственникам.

— Нет у неё здесь родственников.

Женщина молчала и смотрела в землю. На её резиновых сапогах засохла светлая глина.

— В доме перекрыта вода, — сказала Елена.

— Я ведро принесу, — ответил сосед.

— Дело не в ведре.

Александр Петрович нахмурился.

— Ты же вчера женщину оставила.

— Вчера отменили автобус после выписки. Это было один раз.

— Какая разница? Эта тоже человек.

Елена посмотрела на Анну Семёновну. Та сжала ручки сумки. Разница существовала: вчера Елена не знала, что решение услышат другие; сегодня знала. Вчера дверь открылась из жалости к конкретной женщине; сегодня её открывали уже как положенное место.

— Разница в том, что я не давала согласия принимать людей, — сказала Елена. — И дом не ночлежка.

— Варвара не называла его ночлежкой.

— Я тоже не называю. Я говорю, что Анна Семёновна здесь не останется.

Сосед покраснел.

— Тогда сама объясняй, куда ей.

— Объясню.

Елена открыла калитку, вышла и заперла её снаружи. Анне Семёновне она предложила дойти вместе до поликлиники: там до восьми работал дежурный администратор, который мог перенести анализы на время после первого автобуса. Если перенести нельзя, Елена собиралась позвонить в социальную гостиницу при храме. Там было четыре места, и она не знала, свободны ли они.

— Я заплачу, — тихо сказала женщина.

— Не в деньгах дело.

— Все так говорят, когда не хотят брать.

Елена понесла её клетчатую сумку. Александр Петрович остался у калитки.

В поликлинике анализы перенесли на десять утра без всякого спора. Анна Семёновна позвонила знакомой продавщице, у которой когда-то снимала угол дочь, и та согласилась пустить её на ночь. На всё ушло двадцать минут.

— Вот видите, — сказала Елена на крыльце.

— Вижу, — ответила женщина. — Только к Варваре проще было.

Она ушла вместе с продавщицей, и Елена осталась перед тёмным больничным корпусом. Через дорогу горел фонарь над её калиткой. Дом казался пустым, но Елена теперь знала: пустым его считала только она. Для остальных там по-прежнему стояли кровати, грелась вода и кто-то ждал звонка.

Она вернулась, сняла бирку со связки и записала на обороте: «Кругловы — вернули. Ковалёва — вернула. Синицыны — узнать. Светлана, Заборье — узнать. Александр Петрович — отдельный».

Потом положила записку под сахарницу рядом с Варвариным правилом и Ниниными деньгами.

Новый замок лежал в ящике стола. Елена закрыла старый на два оборота, дёрнула ручку и ушла ночевать в свою квартиру.

Глава 3. Автобус в пять сорок

В понедельник Елена пришла в больницу без десяти семь и впервые за двадцать шесть лет не поднялась на второй этаж.

На двери лестничной площадки висел новый лист: «Проход закрыт». Под ним темнели две дырки от прежней таблички с часами посещений. Санитарка Зоя мыла ступени только до поворота, а выше стояли сложенные друг на друга тумбочки. Елена задержалась у перил, словно наверху ещё мог кто-то позвать, потом пошла в бывший процедурный кабинет первого этажа, отведённый дневному стационару.

В комнате поставили шесть кресел с высокими спинками и две кровати. Кушетку за ширмой оставили для тех, кому становилось дурно после капельницы. На подоконнике лежали папки с назначениями, у раковины — коробки перчаток. Всё нужное имелось, но пространство выглядело временным: розетки тянули удлинителями, штативы приходилось ставить между коленями пациентов, а дверь открывалась прямо в общий коридор.

Лида уже раскладывала системы.

— Трое с первого автобуса сидят, — сказала она. — Регистратура ещё закрыта, вот они у гардероба. Один из Заборья, двое из Прудков.

— Их на восемь записали?

— Заборского на девять. Он говорит, другим автобусом не добраться.

Елена сняла куртку, переобулась и вышла в коридор. На скамье сидели двое мужчин и женщина с платком поверх шапки. У ног стояли пакеты с едой. До приёма оставался час, но ждать в тёплом коридоре было можно. Елена назвала фамилии, проверила направления и попросила не расходиться.

— А вечером когда освободимся? — спросил мужчина из Заборья.

— У вас капельница на час. Если анализы готовы, к одиннадцати.

— Тогда на двенадцатичасовой успею.

Женщина из Прудков посмотрела в своё направление.

— Мне врач после процедуры нужен. Талон на четыре.

— Почему на четыре?

— Других не было. Сказали, посижу.

— Последний автобус у вас во сколько?

— В пять сорок от рынка. Если врач вовремя примет, добегу.

От больницы до рынка было двенадцать минут быстрым шагом. Женщина ходила с палкой. Елена взяла направление и увидела штамп кардиолога. Приём перенести она не могла, но могла предупредить регистратуру, чтобы пациентку не задерживали после назначенного времени.

К восьми коридор заполнился. Новая заведующая, Алла Борисовна, собрала сотрудников у процедурной и ещё раз перечислила правила. Приём с восьми до восемнадцати, последнее введение лекарства начинать не позднее пяти, после шести пациентов в отделении быть не должно. Если человеку требовалось круглосуточное наблюдение, врач направлял его в область. На ночь никого не оставляли даже «до первого автобуса».

— Родственникам сразу говорите, — добавила Алла Борисовна. — Мы не гостиница и не вокзал. У кого транспорт — их ответственность.

Последнюю фразу она произнесла, глядя в журнал, но Елена услышала её как обращённую лично к себе.

— А если процедура назначена на время, после которого транспорта нет? — спросила она.

— Регистратура должна учитывать место жительства.

— Не учитывает. У женщины из Прудков врач в четыре, автобус в пять сорок.

— Один случай разберём. Общую задачу я сейчас не решу.

Лида потянула Елену за рукав: пора было ставить первую систему. Разговор закончился там, где обычно заканчивались подобные разговоры, — возле слова «общая».

До обеда Елена почти не выходила из кабинета. Она проверяла фамилии на флаконах, измеряла давление, помогала человеку с больными пальцами расстегнуть рукав, объясняла, почему нельзя ускорить капельницу. Пациенты сменялись, а пакеты с едой оставались под креслами. Те, кто приезжал из сёл, приносили с собой день целиком: хлеб, варёные яйца, воду, запасные носки, таблетки на вечер. Горожане приходили с телефоном и ключами, будто вышли в магазин.

Женщину из Прудков звали Валентина Ефимовна. После процедуры она не ушла. Сидела в коридоре, положив обе руки на набалдашник палки, и каждые полчаса спрашивала время.

В половине четвёртого кардиолог позвонил в регистратуру: его задержали в приёмной комиссии, приём сдвигался минут на сорок.

— Я не успею, — сказала Валентина Ефимовна.

— Попрошу принять вас первой.

— До рынка всё равно не дойду. Там подъём.

Елена позвонила Михаилу с поста.

— Последний на Прудки действительно в пять сорок?

— По будням.

— Можно его задержать на десять минут?

— Нельзя.

— Ты даже не спросил фамилию.

— Фамилия расписание не меняет.

— Женщина после капельницы и кардиолога. Врач опаздывает. Ей двенадцать минут до рынка, она с палкой.

— Пусть садится на городской у поликлиники в пять двадцать. На рынке будет в пять тридцать две.

— Если городской придёт вовремя.

— Если не придёт, звони.

— А нельзя последний рейс сделать хотя бы в шесть?

В трубке зашуршала бумага.

— Лена, я сейчас диспетчерскую держу. Про один рейс вечером поговорим.

Кардиолог приехал в четыре сорок. Валентину Ефимовну приняли первой, но из кабинета она вышла только в пять двенадцать с новым назначением и направлением на обследование. Елена уже стояла с её сумкой.

— Пойдёмте на остановку. Городской через семь минут.

Они спустились по пандусу. Валентина Ефимовна старалась идти быстро, от этого палка ударяла в асфальт неровно. На остановке ждали школьники второй смены и две женщины с колясками. Автобус появился в пять двадцать семь.

— До рынка десять минут, — сказал водитель, увидев белый халат под Елениной курткой. — Если переезд не закроют.

Елена помогла Валентине Ефимовне подняться и попросила школьника уступить место. Сама осталась на остановке. Через три минуты позвонила Михаилу.

— Городской ушёл. Скажи водителю Прудков, чтобы посмотрел, села ли женщина с палкой.

— Скажу.

— И если нет?

— Тогда выясним, где она.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

В шесть без пяти Михаил перезвонил. Валентина Ефимовна успела. Водитель видел, как она пересела у рынка, и подождал, пока она поднимется.

— Значит, можно ждать, — сказала Елена.

— Он ждал полторы минуты.

— А я прошу двадцать.

— Ты просишь не двадцать минут. Приезжай после смены, покажу.

Автобусное предприятие занимало кирпичное здание за старой котельной. Елена не была внутри с тех пор, как Михаил устроился туда диспетчером. За воротами стояли восемь автобусов: три жёлтых школьных, два больших городских и маленькие пазики с табличками сёл. Один механик лежал под задним мостом, другой доливал жидкость в пластиковый бачок.

Михаил встретил сестру у проходной и провёл в диспетчерскую. На стене висела карта района, испещрённая цветными линиями. Под ней тянулась доска с фамилиями водителей и номерами машин. Часть фамилий была зачёркнута, рядом красным написали: «больничный», «отпуск», «медосмотр».

— Вот Прудки, — Михаил ткнул карандашом в синюю линию. — Сорок два километра. Отправление с рынка в семнадцать сорок. В Прудках в восемнадцать сорок пять, если сухо. Потом водитель идёт пустым до Верхних Лугов, забирает рабочих с птицефабрики в девятнадцать десять и везёт по трём сёлам. В парк возвращается около девяти.

— Почему на автобусе написано «Прудки», если он потом едет в Луги?

— Потому что для пассажиров это два рейса, а для машины одна смена. Если отправить его в шесть, к птицефабрике он опоздает минимум на двадцать минут. Там двадцать семь человек после двенадцатичасовой смены.

— Пусть их заберёт другой.

Михаил обвёл карандашом доску.

— Какой?

Елена посмотрела на номера. Они ничего ей не говорили.

— Большой городской.

— Первый стоит на ремонте. Второй после восьми везёт уборщиц и охрану из торгового центра. Если снять его, люди разъедутся на такси за свой счёт. Школьный нельзя выпускать на обычный маршрут без переоформления, да и в шесть утра он забирает детей из Степного. Водителю нужен отдых.

— Получается, расписание важнее человека.

— Расписание и есть люди, — сказал Михаил. — Только не один человек перед тобой, а все, кого сейчас не видно.

Елена сняла куртку. В диспетчерской было жарко, пахло крепким чаем и мокрой резиной. За стеклянной перегородкой женщина отвечала на звонки: называла время, повторяла остановки, объясняла кому-то, что рейс на Сосновку сегодня идёт только до моста.

— Тогда сдвиньте процедуры, — сказала Елена.

— Я не назначаю процедуры.

— А я не составляю расписание.

— Вот именно.

Михаил разложил на столе три листа. Один был расписанием движения, второй — графиком водителей, третий — списком школьных перевозок.