Дом напротив больницы

— Ты не можешь сначала отдать мою кровать, потом запретить мне уехать и назвать всё это заботой.

Елена взялась за перила. На языке уже были правильные слова: она беспокоится о дочери, она отвечает за безопасность, завтра всё обсудят. Катя услышала бы в них то же, что слышали пациенты, когда их просили ещё немного потерпеть в коридоре.

— Не звони Саше, — сказала Елена. — Я попрошу Михаила. Ты переночуешь у него. Он в десяти минутах.

— У дяди Миши диван в кухне.

— Зато тепло и вода есть.

— А утром он скажет, что предупреждал тебя.

— Скажет. Это можно пережить.

Катя вытерла нос варежкой и всё-таки улыбнулась. Но улыбка исчезла сразу.

Михаил приехал через пятнадцать минут. Он не вошёл в дом, взял Катину сумку и поставил на заднее сиденье. Елене сказал только:

— Завтра привезу её после завтрака.

— Я сама заберу.

— У тебя гостья.

Катя села в машину, прижимая к груди конверты и стеклянного зайца. Елена наклонилась к открытому окну.

— Я не хотела, чтобы так вышло.

— Знаю, — ответила дочь. — Ты никогда не хочешь. Оно само выходит, а потом все должны понять.

Михаил тронулся. Красные огни исчезли за поворотом.

В доме Раиса Тимофеевна стояла в передней уже в пальто.

— Я виновата, — сказала она. — Не надо было приходить.

— Вы не виноваты. Вам негде ночевать.

— Девушке тоже теперь негде.

— Она у дяди. Там ей удобно.

— Не удобно. Просто вы знаете тех, кто её примет.

Елена сняла с женщины пальто и повесила обратно. Потом включила чайник. Раиса Тимофеевна села за стол, но от ужина отказалась.

— У меня дочь в Твери, — сказала она. — Я ей не говорю про лечение. У неё двое маленьких. Позови — приедет, а потом с работы выгонят. Я думала, у вас тут всё устроено.

— Ничего не устроено.

— Теперь вижу.

В задней комнате Елена застелила кровать свежим бельём. Стеклянного зайца на подоконнике не было. Остался чистый прямоугольник в пыли, которую они не заметили утром.

Раиса Тимофеевна легла рано. Перед сном сама измерила давление своим аппаратом и показала цифры. Елена кивнула, хотя решила не превращать дом в процедурную. Потом проверила, заряжен ли телефон, и оставила ночник в коридоре.

Она легла на раскладушке у печки. Ватное одеяло пахло дымом. За стеной гостья долго ворочалась, стараясь делать это тихо. Елена открыла переписку с Катей. Последнее сообщение было отправлено утром: «Комнату подготовила». Под ним стояла фотография стеклянного зайца на пустом подоконнике.

Елена написала: «Прости». Стерла. Написала: «Завтра всё обсудим». Стерла и это. Наконец спросила: «Доехали?»

Ответил Михаил: «У меня. Спит».

Утром он приехал один. Привёз термос и пакет с Катиной одеждой, которую она оставила.

— Где Катя?

— Уехала первой маршруткой в область.

— Почему не разбудил меня?

— Она просила не будить.

— Она не позвонила.

— Потому что не хочет ещё раз обсуждать, кому нужнее кровать.

Елена поставила термос на стол.

— Ты привёз вещи и теперь будешь читать мне лекцию?

— Нет. Я заберу Раису Тимофеевну к автобусу. Водитель подождёт после процедуры десять минут, я договорился. На следующие два дня её поставят первой.

— Значит, решение нашлось.

— На два дня и для одного человека. Потому что я попросил водителя выйти раньше, а он согласился. Не расписание, не система. Личная услуга.

— Зато она уедет.

— Уедет. А Катя уже уехала.

Раиса Тимофеевна вышла из комнаты одетая. Поблагодарила Елену и положила на стол тысячу рублей. Елена вернула купюру в её сумку.

— Больше никому не говорите, что здесь можно ночевать.

— Не скажу.

— Семёну Петровичу тоже передайте.

— Передам.

Женщина помедлила.

— Только ведь, если спросят, где я была, что отвечать?

— В гостях у Елены Ворониной.

— Мы до вчера не были знакомы.

— Теперь знакомы.

Раиса Тимофеевна посмотрела на неё внимательно, но спорить не стала.

Когда машина Михаила уехала, Елена вошла в заднюю комнату. Кровать была аккуратно заправлена. На тумбочке лежала сложенная записка: «Спасибо Кате за место». Раиса Тимофеевна не знала фамилии дочери и всё равно поняла, кому принадлежала комната.

Елена сфотографировала записку, но не отправила. Сняла бельё, свернула его и положила в корзину. Потом принесла из проходной железную кровать и начала откручивать спинку. Работа не имела смысла: новая кровать за один день не появится, Катя в ближайшее время не приедет. Но Елена продолжала, пока не сорвала резьбу на старом болте.

Телефон зазвонил. На экране было имя дочери.

— Ты добралась? — спросила Елена.

— Да.

— Почему не разбудила?

— Потому что ты спала после ночи рядом с пациенткой.

— Она не пациентка в доме.

— Хорошо. После ночи рядом с незнакомой женщиной.

Елена села на пол возле разобранной кровати.

— Я поступила неправильно.

— Что именно?

Вопрос оказался труднее извинения.

— Пообещала комнату и отдала её в тот же день.

— Не только.

— Отправила тебя к Михаилу.

— Не только.

Елена посмотрела на чистый прямоугольник на подоконнике.

— Сделала так, будто ты должна либо согласиться, либо выгнать Раису Тимофеевну сама.

Катя молчала несколько секунд.

— Вот это, — сказала она. — Я не хочу больше выбирать между тем, чтобы быть хорошей дочерью, и тем, чтобы попросить место рядом с тобой.

— Я освобожу комнату. Поставлю нормальную кровать. Никого больше туда не положу.

— Мама, дело уже не в комнате.

— А в чём?

— В том, что ты опять обещаешь предмет вместо поступка.

Связь на мгновение пропала. Елена прижала телефон к уху и услышала шум дороги на другом конце.

— Какой поступок тебе нужен? — спросила она.

— Пока никакой. Просто не решай за меня, что я пойму и потерплю.

— Хорошо.

— И не приезжай в выходные. Мы с Сашей хотим побыть вдвоём.

Елена собиралась привезти им Варварино одеяло и банки варенья. Они этого не обсуждали, но она уже отложила всё в пакет.

— Хорошо, — повторила она.

После разговора Елена вынесла из задней комнаты все запасные одеяла и подписанные кружки. На дверь приклеила лист: «Личная комната. Не для ночлега». Написанное выглядело нелепо, словно запрет был нужен не посетителям, а хозяйке.

Она закрыла дверь на обычную щеколду. Ключа у щеколды не было. Любой человек внутри дома мог открыть её одним движением.

Через дорогу в окне процедурной появилась Лида и помахала рукой, подзывая на смену. Елена надела халат, взяла транспортную тетрадь и вышла. У калитки она обернулась. Заднее окно было тёмным. Впервые дом потерял не постояльца, а человека, который имел право считать себя здесь своей.

Глава 6. Тетрадь Варвары

Тетрадь нашлась не в письменном столе, а в духовке старой плиты. Елена искала противень для пирога, который обещала принести на работу, и увидела за чугунной дверцей свёрток в клеёнке. Варвара прятала там документы ещё при живом муже: плита была отключена от трубы, но чужие люди об этом не знали.

В свёртке лежали домовая книга, квитанции за газ, две сберегательные книжки и толстая тетрадь в синей обложке. Первые страницы начинались двенадцать лет назад. Варвара записывала дату, имя, село, причину приезда и то, чем человек расплатился. Деньги встречались редко. Чаще стояло: яйца, картошка, банка грибов, дрова, подвезти до кладбища. Иногда — ничего.

Елена села за кухонный стол. Пирог остался без противня.

«14 ноября. Пугачёв Илья, после снимка. Автобус ушёл. Ночью кашлял, утром лучше. Оставил шарф».

«3 декабря. Галина из Прудков с дочерью. Девочке шесть. На обследование. Спали вдвоём, дать вторую подушку».

«18 января. Никого. Впервые за две недели».

Последняя запись была подчёркнута. Рядом Варвара поставила маленький крестик, словно отметила не отдых, а пропуск.

Дальше почерк становился мельче. На полях появлялись хозяйственные расчёты: газ, вода, порошок, новые простыни. Варвара не складывала расходы, только записывала. Елена взяла калькулятор и посчитала один зимний месяц. Получилось почти четыре тысячи без еды и дров. В то время пенсия Варвары была около пятнадцати.

На обороте страницы стояли телефоны родных. Возле некоторых — пометки: «не звонить после десяти», «сын сердится», «сама не знает», «телефон соседки». Варвара знала не только болезни постояльцев, но и то, кому их существование мешало.

Елена листала до полудня. За один год в доме ночевали сто восемьдесят семь раз. Это не означало сто восемьдесят семь человек: Пугачёв приезжал шесть раз, Анна Семёновна — четыре, женщина из Заборья с ребёнком жила три ночи подряд. Но почти половину года хотя бы одна кровать была занята.

В календаре на стене Варвара обводила дни приёма областных врачей. Теперь Елена поняла зачем. В такие дни она заранее стирала бельё и варила большую кастрюлю супа.

Телефон зазвонил, когда Елена дошла до записей шестилетней давности. Звонила Светлана, бывшая фельдшерица из Заборья.

— Слышала, ты Раису приняла, — сказала она без приветствия.

— Кто сказал?

— Она сама утром позвонила. Благодарила.

— Я просила не рассказывать.

— Она мне рассказала, не всему селу.

— У вас новости на одного человека не задерживаются.

Светлана не обиделась.

— У Вари должна быть синяя тетрадь. Нашла?

Елена положила ладонь на обложку.

— Нашла.

— Не выбрасывай. Там телефоны, кто одинокий, кто с родственниками. Полезная вещь.

— Для чего полезная?

— Мало ли. Если человек не приехал на приём, можно узнать, жив ли.

— Это должна делать регистратура или фельдшер.

— Должна. Только у нас фельдшер два села держит, а регистратура звонит на старые номера. Варя знала настоящие.

— Откуда?

— Спрашивала.

На одной странице Елена заметила имя Светланы. Рядом было написано: «Привезла Клавдию в 22:10. Сама не осталась. Утром смена». Ни упрёка, ни оправдания.

— Ты часто привозила людей ночью? — спросила Елена.

— Когда иначе нельзя было.

— А оставалась с ними?

— Если тяжёлый, не везла к Варе. Если мог сам ходить, зачем мне оставаться? Я утром на работе нужна.

— А Варя утром никому не была нужна?

Светлана помолчала.

— Она сама соглашалась.

— Каждый раз?

— Лена, чего ты от меня хочешь? Чтобы я через шесть лет признала, что пользовалась старухой?

— Я хочу понять, как это было устроено.

— Никак. В том и дело. Люди помогали друг другу. Кто молоко нес, кто снег чистил, кто бельё забирал. Ты сама там бывала.

Елена бывала. Привозила Варваре лекарства, мыла окна весной, меняла шторы. Иногда заставала постояльцев и здоровалась. Ни разу не спросила, сколько ночей тётя спала подряд без чужого кашля за стеной.

— Почему она держала тетрадь в духовке?

— Потому что не хотела, чтобы читали. Значит, и ты не всё читай.

Светлана закончила разговор первой.

Елена закрыла тетрадь, но через минуту открыла снова. Частная запись умершего человека не давала разрешения, однако в книге могли быть сведения о долгах, лекарствах и вещах, которые нужно вернуть. Так она объяснила себе чтение.

Между страницами выпала открытка. На лицевой стороне — блестящие ромашки, внутри крупно: «Дорогой Варваре Сергеевне от благодарных жителей Верхних Лугов». Подписи занимали обе половины. Елена узнала фамилии из тетради. Внизу сельская администрация благодарила за доброту и неравнодушие.

Открытка была датирована мартом, через неделю после записи: «Не поехала к Кате на день рождения. Двое после капельниц, оставить некому».

Елене тогда исполнилось сорок четыре, Кате — двадцать два. Они отмечали в областном кафе. Варвара позвонила и сказала, что простыла. Елена поверила и посоветовала лежать, пить чай, не выходить. В доме в ту ночь спали двое чужих людей.

Она позвонила Кате. Дочь не ответила. Елена не стала звонить второй раз.

После обеда пришёл Александр Петрович с банкой мёда. Новый ключ ему не дали, поэтому он нажал кнопку и ждал у двери.

— Правильно, что поменяли, — сказал он, войдя. — А то мало ли кто зайдёт.

— Вы входили своим ключом.

— Я сосед. Если трубу прорвёт, кто увидит?

— Теперь позвоните мне.

Александр поставил мёд на стол и заметил тетрадь.

— Учёт нашла. Варя всё писала.

— Вы знали, сколько людей здесь ночует?

— Примерно. Зимой больше.

— В позапрошлом январе — двадцать три ночи.

— Возможно.

— А она когда отдыхала?

— Летом. Летом автобусы лучше ходили.

— В июле здесь было двенадцать ночёвок.

Александр сел, снял шапку и повертел её в руках.

— Варя любила людей.

— Любить можно днём.

— Она одна жила. Ей веселее.

— Она вам говорила?

— Что?

— Что ей веселее.

Сосед посмотрел в окно.

— Не жаловалась.

Елена перелистнула несколько страниц и нашла его фамилию. Александр колол дрова, чинил калитку, менял кран. Напротив каждого дела Варвара ставила галочку.

— Вы много помогали.

— Конечно. Не бесплатно же всё на неё вешать.

— А ночевали вместо неё хоть раз?

— Я мужчина. К женщинам меня не положишь.

— Когда мужчины ночевали?

— У меня жена тогда была жива. Не пустила бы.

Он сказал это без стыда, как природное условие: жена не пускала, Варвара пускала, поэтому каждый нёс то, что мог. Только возможность отказаться почему-то тоже распределилась не поровну.

— Заберите мёд, — сказала Елена.

— Почему?

— За Раису Тимофеевну я ничего не беру.

— Это не за неё. Просто мёд.

— В прошлый раз картошка была просто картошкой и оказалась в процедурной.

Александр подвинул банку ближе к себе, но не взял.

— Людям надо благодарить. Иначе они чувствуют себя нищими.

— Пусть благодарят тех, кто обязан решить проблему.

— Чиновнику банку мёда не понесёшь.

— Вот поэтому чиновник ничего и не замечает.

Сосед нахмурился.

— Варю все уважали.

— Я не сказала, что не уважали.

— Говоришь так, будто мы её уморили.

Елена закрыла тетрадь.

— От чего она умерла?

— Сердце. Ты лучше знаешь.

Варвара умерла после второго инфаркта. Первый перенесла на ногах и обратилась лишь через два дня. Елена тогда ругала её за упрямство. Варвара отвечала, что не могла оставить женщину после обследования одну. Елена решила, что тётя преувеличивает, чтобы не ехать в больницу.

Александр взял банку и встал.

— Не хочешь — не бери. Только из дома музей вины не делай. Здесь добро было.

— Было.

— Вот и помни.

Он ушёл с мёдом. Елена осталась у стола. От слов «здесь добро было» ей стало легче, и это испугало. Добро объясняло всё одной фразой: чужие ключи, ночной кашель, пропущенный день рождения, инфаркт через два дня. Если назвать это добром, считать больше не требовалось.

В тетради нашёлся отдельный разворот «Должны». Под словом шли не деньги, а обещания. Пугачёв — мешок цемента. Синицын — починить крышу до дождей. Света — две ночи в мае. Ковалёва — стирка. Миша — отвезти в область.

Напротив почти всех стояли галочки. «Света — две ночи в мае» оставалось без отметки. Ниже Варвара дописала: «Не просить, у неё внук заболел». «Миша — отвезти в область» было зачёркнуто, а рядом: «сама отказалась, люди приехали».

Михаил тогда предлагал отвезти тётю на обследование. Елена помнила его злость: машина стояла у крыльца, Варвара не вышла. Она сказала, что перепутала день. В тетради был другой ответ.

Елена сфотографировала строку и отправила брату. Он перезвонил сразу.

— Где это?

— В её тетради.

— Какого года?

— За год до первого инфаркта.

Михаил выругался тихо.

— Я тогда полдня отпросился. Начальник мне эту поездку месяц вспоминал.

— Она не перепутала.

— Вижу.

— Здесь много записей.

— Не читай мне всё по телефону.

— Приезжай после работы.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что она умерла. Отругать некого, исправить нельзя. Ты сейчас найдёшь двадцать доказательств, что все были неправы, а завтра откроешь ту же дверь следующему человеку.

— Я пытаюсь понять.

— Тогда посчитай не только ночёвки. Посчитай, где она не была.

Вечером Михаил всё-таки приехал. Привёз пирог из магазина, потому что Елена так и не испекла свой. Они пили чай молча. Тетрадь лежала между ними.

Михаил листал быстро, не задерживаясь на именах. На последней странице каждого месяца Варвара иногда записывала личные дела: парикмахерская, кладбище, рынок, Катин день рождения, обследование в области. Многие были перечёркнуты.

— Вот, — сказал он. — Двадцать седьмого июня собиралась к матери на кладбище. Не поехала.

— Дождь был.

— Здесь написано: «Мария после операции».

Он нашёл ещё несколько строк. Театр в области — билет сдан. Юбилей бывшей напарницы — не пошла. Санаторная путёвка — вернула. У каждой отмены было имя.

— Почему никто не заменял её? — спросила Елена.

— Потому что замена превращает помощь в работу. А работу надо делить, назначать и иногда оплачивать.

— Она могла попросить.

— Просила. Смотри разворот «Должны». Потом сама всех освободила.

— Значит, это был её выбор.

Михаил отодвинул чашку.

— Ты сейчас про неё или про себя?

— Про неё.

— Тогда не защищай одинаковыми словами.

Елена взяла тетрадь. На полях возле одной записи стояло: «Лена после смены принесла таблетки. Не говорить, что ночью опять болело сердце — будет ругать». Почерк был ровным, почти весёлым. Елена провела пальцем по строчке.

— Я не знала.

— Никто не знал всё. Каждый знал свой маленький кусок. Я — что её надо иногда возить. Ты — что у неё давление и сердце. Александр — что нужно колоть дрова. Света — кого можно привезти. Поэтому каждому казалось, что он помогает. А она одна знала весь список.

На кухне стало слышно, как работает котёл. В трубе щёлкнул металл.

— Катя тебе звонила? — спросил Михаил.

— Да.

— Помирились?

— Она попросила не приезжать.

— Значит, не езди.

— Я и не собиралась.

Михаил посмотрел на пакет возле двери. Из него торчал край Варвариного одеяла.

— Конечно.

Елена убрала пакет в шкаф.

Они решили переписать из тетради только те номера, которые могли пригодиться больнице для связи с родственниками. Михаил диктовал, Елена записывала на отдельный лист. Потом остановились: передавать частные номера без согласия было нельзя. Даже полезная тетрадь не становилась общей только потому, что Варвара умерла.

— Спроси у людей, — сказал Михаил. — Кто хочет, сам даст контакт регистратуре.

— Для этого надо обзвонить всех.

— Не всех. Тех, кто сейчас ездит на процедуры. Остальные пусть живут без нашего учёта.

Елена положила лист в конверт и написала: «Не передавать».

На последних страницах записи редели. После первого инфаркта Варвара закрыла одну кровать, но вторую оставила. Появились фразы: «Только до семи», «Не могу ночью», «Пусть кто-нибудь другой». Рядом другим почерком иногда стояло: «Хорошо, Варенька», а ниже — новая фамилия и время приезда.

— Кто писал? — спросил Михаил.

— Похоже на Светлану.

В одном месте Варвара крупно написала: «ДВЕРЬ НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО ПОНЕДЕЛЬНИКА». Следующая запись была субботней: «Открыла. Куда ей было?»

Михаил закрыл тетрадь.

— Вот вся история.

— Какая?

— Дверь сама не открылась.

Перед уходом он забрал магазинный пирог, чтобы доесть дома. У калитки остановился.

— Тетрадь Кате не показывай без спроса.

— Почему?

— Потому что ты захочешь доказать, что повторяешь Варю не просто так. А Катя не обязана понимать тебя через чужую смерть.

Елена заперла дверь. Впервые после смены замка дважды проверила не то, закрыт ли дом от чужих, а не осталось ли кого внутри.

На следующий день в процедурной её ждала корзина с продуктами. Раиса Тимофеевна передала с утренним водителем яйца, сушёные яблоки и банку варенья. К корзине была привязана открытка: «Спасибо за добро».

Лида уже поставила яблоки к чайнику.

— Яйца поделим, — сказала она. — Варенье откроем сегодня.

Елена сняла открытку.

— Ничего не делим. Вернём через водителя.

— Раиса обидится.

— Пусть.

— Она не милостыню прислала. Благодарность.

— За что именно? За услугу больницы или за мою комнату?

Лида посмотрела на корзину.

— За то, что не ночевала на улице.

— Тогда администрация должна увидеть цену. Не только открытку.

Елена отнесла корзину Алле Борисовне. Заведующая прочитала записку и попросила оставить продукты в кабинете до конца дня.

— Вы хотите приложить их к служебной записке? — спросила она.

— Хочу написать, что пациенты платят продуктами за то, чего район не организовал.

— Это будет выглядеть так, будто вы брали плату.

— Я не брала.

— Тогда верните.

— Если просто вернуть, ничего не изменится.

Алла Борисовна пододвинула к себе транспортную тетрадь.

— Изменения начинаются не с красивой корзины. Нужны даты, назначения, время окончания процедуры, последний рейс и письменный отказ в размещении. У вас это есть?

— По Раисе — есть.

— Тогда пишем второй случай. Корзину возвращаем. Иначе обсуждать будут яйца, а не автобус.

Они составили акт в двух экземплярах. Сухие строки заняли половину страницы. Раиса Тимофеевна окончила процедуру в семнадцать десять. Последний рейс ушёл в шестнадцать сорок. Свободного места временного размещения не предоставили. Ночлег обеспечило частное лицо вне медицинской услуги. На следующий день перевозчик в разовом порядке задержал рейс.

Елена подписала документ. Ни Катиной комнаты, ни ночной ссоры, ни просьбы не приезжать в нём не было. Цена частного решения снова не помещалась в бумагу.

Водитель согласился забрать корзину, но предупредил, что яйца могут разбиться. Елена переложила их ветошью и вложила записку: «Раиса Тимофеевна, спасибо. Продукты оставьте себе. Ваш случай записан и передан администрации».

Открытку она не вернула. Положила её в синюю тетрадь рядом со старой открыткой для Варвары. Две благодарности выглядели одинаково. Между ними лежали двенадцать лет чужих ночей.

Вечером Елена дописала на последней чистой странице: «Тетрадь закрыта. Дом не продолжает учёт пациентов». Поставила дату и подпись.

Потом завернула тетрадь в ту же клеёнку, но в духовку не убрала. Поставила на верхнюю полку шкафа рядом с семейными альбомами. Это была часть Варвариной жизни, а не инструкция следующей хозяйке.

Перед сном Елена открыла заднюю комнату. На двери всё ещё висел лист «Личная комната. Не для ночлега». Она сняла его: запрет не возвращал Кате право на место, если мать сама не умела держать слово.

Елена сфотографировала пустую комнату и отправила дочери без подписи. Ответа не было. Через час под фотографией появилась отметка о прочтении.

Этого оказалось мало, и впервые Елена не стала добавлять объяснение.

Глава 7. Дневной стационар

В понедельник на двери бывшего приёмного покоя появилась новая табличка. Белая, пластиковая, с синими буквами: «Дневной стационар. Время работы 8:00–18:00».

Елена пришла без десяти восемь и застала уборщицу Валентину на стремянке. Старая табличка «Приёмное отделение» лежала у стены лицом вниз. На обратной стороне темнели два засохших комка клея.

— Ровно? — спросила Валентина.

Елена отошла к противоположной стене.

— Левый край чуть ниже.

— Стена кривая. Если по уровню, глазу хуже.

Она нажала ладонью на угол. Табличка выпрямилась и снова поползла вниз.

— Восемь вечера нельзя было написать? — спросила Елена.

— Меня не спрашивали. Я бы вообще написала: до последнего больного.

— Последний больной может до утра сидеть.

— Раньше и сидел. Здесь же приёмный был.

Валентина слезла со стремянки, подняла старую табличку и понесла её в кладовую. На двери остался светлый прямоугольник, шире нового. Получалось, что дневной стационар занимал не всё место прежнего отделения, а только середину.

К восьми в коридоре сидели четырнадцать человек. Первые автобусы из сёл приходили слишком рано: из Верхних Лугов — в шесть пятьдесят, из Ключей — в семь десять. Люди привыкли ждать в вестибюле, пока охранник не откроет внутреннюю дверь. Теперь охранник пропускал их только после семи тридцати, но это правило знали не все. У радиатора стояли сумки, возле окна сохли мокрые следы.

Лида принесла из процедурной лист назначений.

— Три капельницы на девять, пять на десять, двое после одиннадцати. И Воробьёву врач ещё не посмотрел.

— Почему трое на девять, если они здесь с семи?

— Потому что доктор с восьми тридцати, а сначала обход.

— У нас теперь есть обход?