Три семьи на шести сотках

Лариса показала на «списание».

Нина Павловна подошла и заглянула внутрь. Сверху лежал налоговый справочник.

— Этот можно, — разрешила она. — А под ним что?

— Книга с плесенью, — сказал Андрей.

— Покажите.

— Нина Павловна, нельзя дышать спорами.

— Я не буду дышать, только посмотрю.

Вера Семёновна улыбнулась и тут же сделала строгое лицо.

— Читателям к списанию доступа нет.

— Значит, ещё не закрылись, а уже доступ закрыли.

Нина Павловна положила пакет со сборником на стойку.

— Продлевать будете?

Андрей проверил шов. Клей высох, марля держала крепко.

— Буду. На месяц.

— А через месяц?

— Вернёте в центральную.

— Туда три остановки.

— Автобус ходит.

— Я хожу хуже.

Лариса сняла крышку со своей кружки, но пить не стала. Вера Семёновна перебирала листы, будто не слышала.

— Можно будет заказать доставку, — сказал Андрей. — У центральной есть надомное обслуживание.

— Кто принесёт?

— Сотрудник или волонтёр.

— Какой сотрудник?

Андрей знал расписание центральной. Надомным обслуживанием занималась Галина Сергеевна, которой до пенсии оставалось восемь месяцев. Она ездила к семи читателям на другом конце города и уже просила не добавлять адреса.

— Я уточню.

— Запишите, — сказала Нина Павловна. — А то у вас всё уточняется, пока не закроется.

Он взял лист для заявок и записал её имя, адрес, телефон. В графе «основание» поставил: «трудно добираться». Хотел добавить возраст, но не помнил точно и не спросил.

— Какие книги вы обычно берёте, кроме рассказов?

— Вы же знаете.

— Для центральной.

— Семейные. Чтобы люди ошибались не от глупости, а потому что иначе не умеют.

Лариса подняла голову.

— Такой рубрики в каталоге нет.

— Поэтому я сюда и хожу, — ответила Нина Павловна. — Андрей знает, на какой полке она есть.

Она расписалась в формуляре и ушла со сборником. В дверях обернулась:

— Коробку с сомнительным не выбрасывайте, пока я не посмотрю.

— Нельзя, — сказал Андрей.

— Значит, приду завтра.

После её ухода Лариса внесла заявку в отдельную таблицу.

— Адрес вне нашего маршрута, — заметила она.

— Маршрут можно изменить.

— Можно. Только людей нельзя добавить в расписание одним столбцом.

— Я сам буду носить.

Вера Семёновна положила ручку.

— После закрытия ты работаешь в центральной на полставки. Полставки — это не свободная половина жизни для поручений.

— Один адрес.

— Сейчас один. К концу недели будет двадцать.

— И что предлагаете? Сказать им, что автобус ходит?

— Предлагаю сначала составить список, потом обещать.

Андрей увидел круглую дачную столешницу, на которой банки прижимали углы плана. «Марина ответит сама», — написал он в пятницу. В субботу чуть не пообещал за Татьяну вывезти вещи. Теперь уже обещал ходить к читателям, не зная своего расписания.

— Хорошо, — сказал он. — Пока только заявка.

Лариса стёрла из примечания фамилию Андрея, которую успела вписать как исполнителя.

В час дня библиотека открылась для посетителей. Коробки пришлось отнести в подсобку, где между стеной и шкафом оставался проход шириной в плечи. «Передачу» поставили у двери, «списание» — у окна, «хранение» — на старый стол. Для «сомнительного» места не нашлось.

— Оставим в читальном зале, — предложил Андрей.

— Посетители полезут, — сказала Вера Семёновна.

— Напишем «служебное».

— Нина Павловна прочитает и всё равно полезет.

В итоге коробку поставили под рабочий стол Андрея. Она не помещалась целиком, и ему пришлось сидеть, развернув колени в сторону.

Первым пришёл мальчик лет одиннадцати и спросил книгу про вулканы. Андрей повёл его к детскому стеллажу, где утром успели разобрать только верхнюю полку. Энциклопедия вулканов нашлась на третьей. Обложка была надорвана, но внутри всё цело.

— Её тоже выбросят? — спросил мальчик.

— Почему тоже?

— В классе сказали, библиотеку сносят.

— Здание не сносят. Филиал переезжает.

Слово вышло само. Формально филиал не переезжал: его закрывали, фонд распределяли.

— Куда?

— В другие библиотеки.

— А эта книга куда?

Андрей посмотрел на штрихкод. В центральной имелось новое издание, ярче и толще. Старую энциклопедию, вероятно, признают дублем. На странице про Везувий кто-то пририсовал дым карандашом. На развороте с разрезом земной коры прозрачный скотч пожелтел.

— Пока можешь взять.

— А вернуть куда?

Тот же вопрос, только голос другой.

— До тридцатого июня сюда. Потом в центральную на площади.

— Мама туда не пойдёт. Там парковки нет.

— Вернёшь сам.

Мальчик пожал плечами.

— Я на самокате.

Он оформил книгу и уехал, прижав её к рулю. Андрей отметил в списке: «Энциклопедия вулканов — выдана». Решение о коробке отодвинулось на месяц, когда филиала уже не будет.

Следом пришла воспитательница детского сада за книгами о лете. Она брала сразу двадцать и выбирала самые большие, чтобы показывать группе. Андрей помог сложить их стопкой. Три были с повреждёнными корешками.

— Эти вам лучше не брать, — сказал он.

— Почему? Мы аккуратно.

— Их могут списать.

— Так отдайте нам насовсем.

— Нельзя без акта.

— Оформите акт.

— Списание не означает передачу.

Воспитательница сняла верхнюю книгу со стопки.

— А что означает?

— Изъятие из фонда. Дальше комиссия решает, возможна ли безвозмездная передача или утилизация.

— Вы сейчас по-человечески можете?

Андрей понял, что произнёс слова, за которыми сам прятался с утра.

— Сначала нужно подтвердить, что книга нам больше не нужна. Потом проверить, можно ли её отдать. Просто вынести нельзя.

— А до тридцатого числа можно читать?

— Можно.

— Тогда давайте. Если развалится, подклеим.

Она забрала все двадцать. Андрей записал выдачу и увидел, что ещё три решения переехали в будущее.

К четырём часам посетителей стало меньше. Лариса уехала в центральную с коробкой «передача» и обещала вернуться утром. Вера Семёновна ушла на встречу с хозяином помещения. Андрей остался один.

Он мог продолжить разбор, но сначала решил привести в порядок «сомнительное». Поставил коробку на стол, вынул все книги и разложил стопками: уникальные, испорченные, с пометами, устаревшие, местные издания. Потом внутри каждой стопки разделил по размеру, году и состоянию. На отдельных листках написал, что нужно проверить.

Для книги о кирпичном заводе: найти второй экземпляр в музее, узнать стоимость сканирования, проверить разрешение на копирование. Для сборника школьных сочинений: установить год и школу. Для газетных вырезок: определить происхождение. Для альбома дворов: найти список участников.

Через час стол был покрыт аккуратной системой, а решение не приблизилось.

Андрей открыл инвентарную книгу. Толстый том лежал в нижнем ящике стойки, корешок был подклеен серой тканью. Записи начинались в 1987 году. Он нашёл номер книги о заводе. В графе «источник поступления» стояло: «дар автора». Фамилия автора была написана неразборчиво: то ли Шилин, то ли Жилин. Цена — один рубль двадцать копеек.

В каталоге автора не оказалось. Андрей полез в папку актов за девяностые, затем в старую картотеку. На букву «Ш» было две карточки, на «Ж» — ни одной. Он проверил краеведческие газеты. В одной заметке упоминался мастер завода Николай Шилин, собиравший историю цехов.

Андрей испытал удовлетворение, будто спас книгу. Но он выяснил только фамилию человека, которого, вероятно, уже не было в живых.

Телефон завибрировал. Марина прислала фотографию дачного рисунка и три строки:

«Нужно: право самой решать, приезжать или нет.

Отвечаю: за свою комнату и вещи.

Могу отказаться: пока не знаю».

Ни приветствия, ни вопроса, написал ли отец своё. Андрей посмотрел на листки вокруг. Здесь он тоже знал, за что отвечает: за номер, состояние, законность выбытия. Не знал, от чего может отказаться. Каждая книга становилась исключением, если открыть её достаточно внимательно.

Он набрал Марине: «Получил. Я ещё думаю». Потом добавил: «Комнату в воскресенье не трогали. Только вынесли наше общее в большую». Отправил.

Ответ пришёл сразу: «Спасибо, что не решил за меня, что общее».

Андрей перечитал фразу дважды. В ней не было упрёка, но он всё равно услышал прежние случаи: школьные рисунки, которые он отвёз на дачу без спроса; письменный стол, отданный соседям; коробка игрушек, объявленная семейной. Он считал это хозяйственностью. Марина запоминала как исчезновение выбора.

В дверь вошёл мужчина в кепке и рабочей куртке. Андрей сначала решил, что это посетитель, потом узнал Сергея Ильича, бывшего инженера кирпичного завода. Тот приходил за газетами и всегда возвращал их ровно через неделю.

— Закрываетесь? — спросил Сергей Ильич.

— До семи работаем.

— Я вообще.

— Тридцатого июня последний день.

Это был первый раз, когда Андрей сказал дату посетителю без оговорки.

Сергей Ильич снял кепку, хотя в помещении этого никогда не делал.

— Понятно. А заводская книжка у вас жива?

Андрей посмотрел на тонкий том без корешка.

— Вот она. Вы автора знали?

— Колю Шилина? Конечно. Он её сам на ротаторе печатал. Половину фотографий у моего отца взял и не вернул.

— Другие экземпляры сохранились?

— У вдовы был. После её смерти квартиру продали. Может, детям ушёл, а может, вместе с газетами выбросили.

Сергей Ильич осторожно взял книгу за края.

— Эта наша, заводская. Тут тираж написан триста, а сделали штук восемьдесят. Бумаги не хватило.

— Откуда вы знаете?

— Я обложки скреплял. Вон скоба кривая — моя работа.

Он раскрыл страницу с общей фотографией цеха и назвал пятерых людей в третьем ряду. Андрей стал записывать имена на листке. Сергей Ильич поправлял ударения, вспоминал должности, один раз долго молчал над лицом женщины в белом платке.

— Это Галя из лаборатории. Фамилию забыл. Она одна знала, когда глина жирная, а когда просто мокрая. Прибор показывал одно, она пальцами растирала и говорила: сушите дольше.

— Можно я запишу ваш рассказ на телефон?

— Зачем?

— Чтобы сохранить имена.

— Книгу-то сохраните?

— Постараемся.

— Опять «постараемся».

Андрей положил ручку.

— Сохраню. Передам в краеведческий фонд центральной с примечанием о редкости. До передачи сделаю копию для работы, если разрешат.

Слова прозвучали как решение, и сразу возникли действия. Нужно было оформить заключение, приложить сведения о тираже, записать Сергея Ильича как источник устной информации. Не просто отложить книгу в хорошую коробку.

— Так лучше, — сказал Сергей Ильич. — А фотографии мои потом подпишем.

Он согласился на запись. Андрей поставил телефон между ними. За двадцать минут выяснилось, что книга была составлена к семидесятилетию завода, печаталась в конторе, фотографии собирали по семьям, а один разворот перепутали местами. Сергей Ильич обещал принести список работников первой печи.

Когда он ушёл, Андрей перенёс книгу из «сомнительного» в «хранение». На листе написал основание простыми словами: «Редкое местное издание; по свидетельству участника печати фактический тираж около 80 экземпляров; содержит фотографии и имена работников закрытого кирпичного завода. Требуется сохранение в краеведческом фонде».

Это заняло четыре строки и не гарантировало решения комиссии. Но теперь книга лежала там не потому, что Андрей не смог с ней расстаться.

Он взял справочник улиц с карандашными пометами. Позвонил в городской архив, описал экземпляр и спросил, нужны ли им свидетельства бытового употребления старых названий. Архивист попросила прислать фотографии страниц. Альбом конкурса дворов оказался вторым экземпляром; первый хранился в отделе культуры. Его можно было списать без утраты сведений. Устаревший путеводитель имел дубль в центральной, но на его карте был отмечен исчезнувший пешеходный мостик. Андрей вложил закладку и запросил решение краеведа.

К закрытию в «сомнительном» осталось девять книг вместо тридцати семи. Семь перешли в хранение с понятными основаниями, одиннадцать — в передачу, десять — в списание. Для каждой из последних Андрей проверил дубль или полную утрату пригодности. От этого они не стали ненужными вообще. Они просто перестали быть единственными.

Вера Семёновна вернулась без пяти семь, уставшая и злая.

— Хозяин требует освободить помещение к пятому июля. Ни дня на «потом заберём». Что у нас?

Андрей показал коробки и листы.

— Краеведение закончил. Почти.

— Девять сомнительных — это почти?

— По ним есть вопросы и сроки. Завтра архив ответит, музей проверит два названия, Сергей Ильич принесёт список к книге о заводе.

— А детский?

— Не начал.

Она закрыла глаза и прижала пальцы к переносице.

— Андрей, машина завтра в десять.

— Передача готова. Хранение готово. Списание готово. Девять останутся до решения.

— Потом будет ещё детский, взрослый абонемент, техника, мебель, архив формуляров. Мы не можем расследовать жизнь каждой книги.

— Не каждой. Только тех, у которых решение зависит от неизвестного факта.

— Ты уверен, что отличишь неизвестный факт от нежелания решать?

Он посмотрел под стол. Коробка больше не мешала ногам, но место от неё осталось свободным, и Андрей по привычке сидел боком.

— Сегодня отличил тридцать семь раз.

Вера Семёновна взяла заключение о книге Шилина, прочитала.

— Это хорошо. Только за одно такое заключение ты мог разобрать полку.

— Если бы разобрал полку, эту книгу списали бы из-за корешка.

— Возможно. А если мы будем спасать всё, книги останутся здесь пятого июля вместе со шкафами. Хозяин вынесет их во двор. Тогда не спасём ни одну.

Она вернула лист.

— Завтра работаем иначе. Сначала очевидные решения. Сомнительное — только если ты пишешь один конкретный вопрос и срок ответа. Не «изучить уникальность», а «музей отвечает до среды». Нет ответа в срок — решает комиссия без твоего расследования.

Андрей хотел возразить против последней фразы. Срок не делал решение верным. Но отсутствие срока делало его невозможным.

— Хорошо.

— И заявки читателей собираем без обещаний. Я договорилась: центральная пересмотрит маршрут, когда будет весь список.

— Нина Павловна первая.

— Вижу.

Вера Семёновна надела пальто.

— Ты домой собираешься?

— Закрою через пять минут.

— Через пять, не через два часа.

После её ухода Андрей выключил свет в читальном зале, оставив лампу над стойкой. В полутьме стеллажи снова казались целыми. Если не подходить близко, не было видно порванных корешков, дублей, плесени и книг, которые никто не открывал много лет. Можно было представить, что достаточно запереть дверь, и всё сохранится само.

Он достал из кармана листок с тремя вопросами Марины. На обороте написал:

«Нужно: пока не знаю.

Отвечаю: за решения по своей доле и за то, что обещаю сам.

Могу отказаться: от права говорить за Марину».

Последняя строка показалась ему слишком торжественной. Отказаться на бумаге было проще, чем промолчать в нужную секунду. Андрей зачеркнул слово «права» и написал: «от привычки отвечать за Марину».

Потом сфотографировал лист и отправил дочери.

Она ответила не сразу. Андрей успел закрыть окна, опечатать подсобку и вынести к служебному выходу коробку на передачу. Уже на улице телефон завибрировал.

«Принято. Но первый пункт всё равно нужен».

Андрей сел на скамейку у библиотеки. Через стекло виделись четыре коробки: три решённые и одна оставленная до конкретных ответов. Над входом горела вывеска, две буквы в ней не работали, и получалось «БИБЛ ОТЕКА» — слово с промежутком, которое всё равно можно было прочитать.

Он открыл заметку и записал на завтра: «Детский стеллаж. Сначала очевидное. Один вопрос — один срок». Ниже добавил: «Что нужно мне на даче?»

Срок поставил пятницу. Не потому, что к пятнице обязан был найти правильный ответ, а потому, что без срока вопрос снова стал бы коробкой под столом, о которую он научился не задевать ногами.

Глава 4. Брат чинит крышу

В пятницу вечером Олег прислал фотографию тёмного пятна на потолке веранды.

Снимок был сделан снизу: две доски, шляпка гвоздя и расплывшийся по белой краске серый круг. Для масштаба Олег приложил к потолку складной метр. Рядом с фотографией он написал: «После дождя выросло на три сантиметра. Завтра вскрываю».

Андрей увидел сообщение в автобусе, когда возвращался из библиотеки. До своего личного ответа оставалось, по его же обещанию, несколько часов. Всю неделю он записывал в блокнот возможные формулировки: «сохранить место для всех», «не продавать», «иметь возможность приезжать». Последняя казалась честнее других, но за ней сразу вставал вопрос: когда он в последний раз приехал на дачу один, не по просьбе Олега и не на семейный сбор? В прошлом августе он забрал банки для Марины. До этого весной помог вынести старый матрас. Желание иметь возможность приезжать было похоже на желание держать книгу, которую давно не открываешь, только потому, что её могут забрать.

Он увеличил фотографию. На краю пятна проступала жёлтая полоска. Над верандой лежал короткий скат крыши, пристроенный ещё отцом. Олег перекрывал его лет десять назад, но тогда денег хватило только на рубероид.

«Во сколько начинаешь?» — написал Андрей.

«В семь. Пока не жара».

«Приеду».

Олег ответил не сразу.

«Рабочая одежда есть?»

Андрей посмотрел на свои серые брюки, в которых ходил между стеллажами последние четыре года.

«Найду».

Он не отправил в общий чат обещанный ответ. Сначала решил увидеть крышу.

В половине восьмого в субботу Олег уже стоял на приставной лестнице. Его фургон был загнан во двор задом, обе створки распахнуты. На траве лежали рулон подкладочного материала, пачка гибкой черепицы, доски, две канистры и ящик с инструментами. Всё было накрыто прозрачной плёнкой, хотя небо оставалось чистым.

— Ты сказал в семь, — произнёс Андрей вместо приветствия.

— Я в семь начал. Ты спросил, во сколько начинаю, а не во сколько тебе приехать.

Олег спустился на две ступени и посмотрел на старые спортивные штаны брата.

— Перчатки взял?

— Нет.

— В синем ящике.

Андрей нашёл три пары. Одни были жёсткими от засохшего раствора, вторые — слишком маленькими, третьи пахли резиной и машинным маслом. Он надел третьи.

На крыше уже была отогнута полоса рубероида. Под ней чернела влажная доска.

— Вчера дождя не было, — сказал Андрей.

— Она не высыхает. Вон край посмотри.

Олег ткнул отвёрткой. Древесина поддалась, как плотный хлебный мякиш.

— Это менять надо?

— А ты как думаешь?

— Я спрашиваю тебя.

— А я пятнадцать лет отвечаю.

Олег произнёс это без повышения голоса и снова полез наверх. Андрей придержал лестницу. Она была новая, алюминиевая, с широкой перекладиной внизу. Прежнюю деревянную отец сколотил сам; она стояла за сараем, почерневшая и перекошенная. Андрей помнил, как Олег однажды сорвался с неё, когда чистил жёлоб. Тогда брат ушиб плечо, неделю не мог поднять руку, а через месяц привёз эту лестницу.

— Что делать? — спросил Андрей.

— Сними со стены водосточную трубу. Только крепления не ломай. Они ещё пойдут.

Труба держалась на трёх хомутах. Нижний винт Андрей выкрутил легко, средний заржавел. Он попробовал сильнее, отвёртка соскочила и оставила на краске длинную царапину.

— Брызни, — сказал Олег сверху.

— Чем?

— Серый баллон в ящике.

В ящике лежали два серых баллона.

— Который?

— На котором написано «смазка».

— Можно нормально объяснять?

Олег спустился, взял нужный баллон и присел у стены.

— Нормально — это один раз показать. Дальше человек запоминает.

Он очистил щёткой резьбу, брызнул на неё и подождал. Потом осторожно повернул винт сначала на затяжку, затем обратно.

— Если сразу давить, сорвёшь шлиц. Потом высверливать. Пять минут превращаются в час.

Андрей принял отвёртку. Со второго раза винт пошёл.

Они сняли трубу и положили вдоль забора. Олег велел подать ломик и клещи. Старый рубероид отходил кусками, на сгибах крошился чёрным песком. Андрей складывал его на расстеленную плёнку. Из-под одного слоя выпал сухой осиный кокон. Олег отбросил его перчаткой.

К девяти открыли весь короткий скат. Две крайние доски потемнели, одна прогнила возле жёлоба. Остальные выглядели сухими, но Олег прошёл каждую шилом.

— Я думал, ты всю крышу менять собрался, — сказал Андрей.

— Зачем всю?

— Материала много.

— Остаток на сарай. Там край тоже пошёл.

— То есть ты сразу и сарай решил?

Олег выпрямился на крыше.

— Я купил с запасом, потому что поштучно это дороже. Сарай не сегодня. Если тебя тревожит, что я сам решил, можешь проголосовать за дырку.

— Меня тревожит, что ты потом принесёшь чек и скажешь: я вложил, значит, моё.

Олег медленно положил молоток.

— Чек я принесу в любом случае. А вот что он значит, вы как раз и должны решить.

— Мы.

— Что?

— Не «вы». Мы должны решить.

Олег посмотрел на него сверху, щурясь от солнца.

— Тогда подай доску, участник решения.

Доска оказалась тяжелее, чем выглядела. Андрей поднял один конец, второй зацепился за траву. Олег спустился, и они понесли вдвоём. Возле лестницы выяснилось, что шестиметровую доску нельзя подать целиком: мешала яблоневая ветка.

— Резать будем по месту, — сказал Олег. — Сначала снимем размер.

Он достал рулетку. Андрей держал металлический язычок у края ската, Олег протянул ленту до стены.

— Два сорок семь и восемь.

— Два сорок восемь.

— Я сказал: два сорок семь и восемь.

— Два миллиметра что-то решат?

— Когда вставляешь доску между целыми, решат. Короткая гуляет, длинная не влезает.

Олег записал размер карандашом прямо на обрезке рубероида. Андрей вспомнил тетрадь, лежавшую неделю назад на круглом столе. Там тоже были цифры с точностью, которая казалась ему нарочитой: лист железа, саморезы, пропитка, доставка. Он относился к ним как к доводам в споре, хотя прежде они были просто способом не купить доску дважды.

— Тетрадь здесь? — спросил он.

— В доме.

— Покажешь после крыши?

— Ты её уже видел.

— Я видел сумму.

Олег пожал плечами.

— Покажу.

Новую доску они отпилили ручной циркулярной пилой. Олег сначала проверил, не достанет ли кабель до лезвия, надел очки и только потом нажал кнопку. Андрей придерживал дальний конец. Опилки легли ему на перчатки и кроссовки. Запах свежей сосны на минуту перебил сырой запах снятой кровли.

Доска вошла плотно. Олег постучал киянкой, выставил край и дал Андрею шуруповёрт.

— По два самореза в каждую опору. Не у самого края.

Первый саморез Андрей утопил слишком глубоко.

— Хватит, — сказал Олег.

— Держится же.

— Держится. Только ты шляпкой раздавил верхний слой. Здесь вода найдёт ямку.

— Под покрытием какая вода?

— Та, которую мы сейчас ищем в потолке.

Олег выкрутил саморез и поставил рядом другой. Не ругался, не отбирал инструмент. От этого Андрей почувствовал себя ещё более неловко. Он вкрутил остальные медленнее.

К десяти приехала Татьяна. Она внесла во двор сумку с продуктами, остановилась перед раскрытой крышей и сказала:

— Только чай поставила бы сначала. Вы же с утра ничего не ели.

— Я ел, — ответил Олег.

— Кофе не еда.

— А ты откуда знаешь, что был кофе?

— У тебя стакан в машине.

Татьяна посмотрела на Андрея.

— А ты?

— Тоже.

— У тебя нет стакана.

Она ушла в дом. Через открытое окно было слышно, как она двигает банки на веранде, освобождая край стола. Андрей хотел сказать, что разберётся с завтраком сам, но промолчал: отказ прозвучал бы как претензия, а согласие — как привычное принятие чужого труда. Через минуту он снял перчатки и вошёл следом.

— Давай я нарежу хлеб, — сказал он.

— Режь. Колбасу не трогай, она Олегова.

— У нас теперь и колбаса по зонам?

— Она острая. Ты такую не ешь.

Татьяна говорила не об обиде и не о собственности, а о простой разнице вкусов. Андрей взял хлебный нож. На веранде потолочное пятно было заметнее, чем на фотографии. Под ним стояло пустое эмалированное ведро.

— Капало?

— Ночью во вторник, — сказала Татьяна. — Я приезжала полить. Подставила.

— Почему мне не позвонила?

— Олегу позвонила. Он крышу чинит.

— Можно было и мне.

Татьяна обернулась.

— Андрей, я не распределяла справедливость. Я звонила тому, у кого лестница и материалы.