Три семьи на шести сотках

Андрей долго печатал. Появлялись и исчезали три точки.

«Предлагаю сохранить за Мариной комнату до общего решения по дому. Общие вещи туда больше не ставить».

Марина набрала: «Ты опять предложил решение за меня». Стерла. Отец предлагал семье, а не соглашался от её имени. Разница была небольшой, но существовала.

«Я не прошу закреплять её навсегда», — написала она. «До общего решения согласна, если это настоящее правило для всех. После решения сама скажу, нужно ли мне место».

Олег поставил знак вопроса к словам «настоящее правило».

Марина ответила: «Если туда нельзя поставить коробку даже на неделю без моего согласия».

«Тогда и ты не храни там вещи, которыми не пользуешься», — написал Олег.

Это было справедливо. На верхней полке шкафа лежали её школьные тетради, старые журналы и сломанный фотоаппарат.

«Согласна. Разберу в свой приезд».

Андрей написал: «Фиксирую до общего решения».

Марина положила телефон экраном вниз. Ей хотелось почувствовать победу, но вместо неё пришло неудобство. Комната на даче была маленькой, душной, с окном на соседский забор. В двадцать семь лет она не мечтала провести там лето. Получалось, она спорила за место, которое, возможно, сразу освободит. Но отказаться можно было только после того, как её право перестанут считать пустым из-за редких приездов.

В субботу она работала в бюро одна. Проект нужно было отдать в понедельник, и отказ ехать на дачу был не предлогом. К полудню пришла уборщица, удивилась включённому свету и спросила, не закрыть ли переговорную. Марина ответила, что закроет сама.

Отец присылал фотографии по одной. Пустые банки в мешке. Инструменты в пластиковых ящиках. Стулья на веранде. Кресло вынесли под яблоню; на сиденье обнаружилось бурое пятно и продавленная пружина. Под коврами лежала коробка с книгами.

«Твои?» — спросил отец.

На снимке были школьные хрестоматии, атлас, четыре детских детектива и толстый том сказок без корешка.

«Сказки мои. Остальное не знаю».

«Олег говорит, его сыновья не читали».

«Это не делает книги моими».

Через пять минут пришло: «Таня узнала атлас, он Игоря. Остальное временно ставлю на веранде до решения».

Марина приблизила фотографию сказок. Книга когда-то принадлежала матери. На первой странице могло быть её имя, но снимок был сделан сверху, обложка закрыта.

«Открой сказки, пожалуйста. Сфотографируй форзац».

Отец прислал размытый снимок. На жёлтой бумаге синими чернилами было написано: «Лене Крыловой в день рождения. 1985».

Мать умерла семь лет назад. После похорон Андрей отдал Марине две коробки её одежды и папку с документами, а остальные вещи разбирали постепенно. «Постепенно» оказалось удобным словом для того, что не завершилось до сих пор.

«Привези книгу», — написала Марина.

«Хорошо».

Потом добавила: «Не потому, что она лежала в моей комнате. Потому что мамина».

Ответа не было минут десять.

«Понял».

К четырём Андрей прислал общий вид. Пол был виден целиком. Раскладушку поставили к стене, ковры убрали, на столе осталась одна коробка с Мариниными вещами. Кресло исчезло.

«Куда кресло?» — спросила она.

Олег ответил в общем чате: «Разобрал. Дерево в сухие отходы, ткань и пружины на площадку. Восстанавливать дороже нового».

Марина почувствовала обиду прежде, чем успела понять причину. Кресло не было ей нужно. Она никогда не просила его сохранить. Но ещё утром оно относилось к «ничьим вещам, которые обсуждаем отдельно».

«Кто решил?»

Олег: «Я. Оно сломано, с плесенью снизу».

Андрей: «Я согласился. Таня тоже».

«Вы обсуждали втроём, пока меня не было».

Олег: «Это кресло бабушки и деда, а не твоё».

Марина набрала ответ, но отец позвонил раньше.

— Ты работаешь? — спросил он.

— Уже нет.

— Мы не хотели тебя дёргать из-за каждого предмета.

— Тогда зачем присылали каждую банку?

— Чтобы ты видела, что происходит.

— Видеть после решения — не участвовать.

— Но кресло действительно сгнило. Олег снизу показал плесень. Его нельзя было заносить обратно.

— Можно было поставить фотографию и спросить.

— И ждать до вечера?

— Почему до вечера? Я отвечаю.

— Ты могла быть на встрече.

— Тогда написали бы срок. «До шести ждём, потом разбираем». Это и есть правило.

Отец помолчал.

— Я думал, твоя граница — твои вещи.

— Моя граница — не делать вид, что я участвую, если решения всё равно принимаете вы.

— Мы не можем согласовывать с тобой весь мусор.

— Не можете. Тогда не называйте это общим разбором четырёх людей. Вы трое разобрали комнату, а я получила фотографии.

— Ты сама не приехала.

Фраза прозвучала ровно. Наверное, отец не собирался обвинять её. Но из всех возможных доводов выбрал именно отсутствие.

— Потому что работаю, — сказала Марина. — И предупредила заранее.

— Я знаю. Просто на расстоянии невозможно решать каждую мелочь.

— Возможно. У вас в библиотеке тоже выбрасывают книги, если человек не стоит рядом?

— Это другое.

— Конечно. Книгам вы даёте коробку «сомнительное».

Андрей выдохнул в трубку.

— Что ты предлагаешь сейчас? Склеить кресло обратно невозможно.

— Ничего. Сейчас уже ничего. Я говорю про следующий предмет.

— Хорошо. Следующий спорный предмет фотографируем и указываем время ответа.

— Не только мне. Всем, кого касается.

— Всем.

Марина открыла рабочий файл. На экране оставалась надпись про окно и шкаф.

— Пап, мне не нужно, чтобы вы сохраняли каждую сломанную вещь. Мне нужно знать, когда моё «нет» действительно может что-то остановить.

— А если твоё «нет» мешает пользоваться комнатой?

— Тогда вы говорите цену. Например: кресло нельзя оставить внутри из-за плесени; до шести выбираем — вывозить, хранить под навесом или ремонтировать. Если я хочу четвёртый вариант, я сама должна его обеспечить.

— Ты сейчас как проект объясняешь.

— Потому что словами «по-семейному» вы уже всё объяснили. Получился склад.

Он не обиделся, по крайней мере не сразу.

— До общего решения комната свободна от чужих вещей, — сказал Андрей. — Твоя коробка и раскладушка. Олег согласился, Таня согласилась. Замок ставить не будем.

— Я не просила замок.

— Я знаю. Просто уточняю.

— И мои вещи я разбираю через неделю. Что не заберу или не оставлю по договорённости, не хранится автоматически.

— Запишу.

— Не надо всё записывать как секретарь.

— А как?

Марина посмотрела на план маленькой квартиры. Если примечание не поставить, следующий человек вернёт шкаф к требуемой длине и снова перекроет окно. Память о разговоре не считалась частью проекта.

— Запиши, — сказала она. — Только пришли всем, а не себе в блокнот.

После звонка в семейном чате появилось сообщение Андрея: «Правило спорных вещей: фото, варианты, кого касается, срок ответа. Если сохранение требует места или денег, предложивший сохранение берёт это на себя. До общего решения комната закреплена за Мариной без хранения чужих вещей. Марина разбирает своё в следующий приезд».

Олег ответил: «Подходит. Но если опасно или портит дом, убираем сразу».

Марина: «Убираем из дома сразу. Выбрасываем после фото и срока, если нет срочной опасности».

Татьяна: «Кресло правда было страшное. Но правило хорошее».

Олег поставил знак согласия.

В понедельник проект общежития приняли с шестью замечаниями. Ни одно не касалось двадцать седьмой квартиры. Заказчик спросил, почему уменьшили шкаф, Глеб показал выноску про окно, и вопрос закрыли за минуту.

Вечером Марина развернула бумажный пакет на кухонном столе. Поставила линейку рядом с рулеткой, которой пользовалась дома. Деревянная была короче на два миллиметра: край действительно откололся. Она провела пальцем по имени. Буквы выжигал дед, медленно и слишком глубоко. После буквы «р» осталось тёмное пятно, похожее на запятую.

Отец приехал со сказками в девять. На этот раз книга была завернута в чистую наволочку.

— Пакетам ты больше не доверяешь? — спросила Марина.

— Обложка осыпается.

Она пустила его на кухню. Андрей сел у стола, но куртку не снял. Марина открыла книгу на надписи матери.

— Ты помнишь, кто подарил?

— Тётя Валя, кажется. Или школьная подруга.

— То есть не помнишь.

— Не помню.

Раньше он придумал бы наиболее вероятный ответ и произнёс уверенно. Теперь оставил незнание как есть.

— Про кресло я неправильно сделал, — сказал Андрей. — Не потому, что его надо было сохранять. Потому, что сначала назвал решение общим, а потом решил с теми, кто оказался рядом.

— Да.

— Но ты тоже не можешь участвовать только запретами из города.

Марина закрыла книгу.

— Я не собираюсь.

— Тогда что ты хочешь от дачи? Не от комнаты. От дачи.

Она могла повторить, что хочет отказаться от будущей доли и не связывать себя этим местом. Но юридической доли у неё пока не было. Был отец, живой собственник, который однажды умрёт и оставит после себя половину дома, если ничего не изменит. Когда мужчины говорили о её «доле», они превращали будущее наследство в фишку для нынешнего торга.

— Сейчас я хочу право приезжать к вам, а не обслуживать дом, — сказала Марина. — И право не приезжать без того, чтобы моё отсутствие считалось согласием.

— А после?

— После чего?

— Когда мы оформим порядок. Когда меня не станет.

— Не покупай мир своим завещанием, пожалуйста.

Андрей вздрогнул.

— Я не покупаю.

— Тогда не решай сейчас, что мне понадобится после твоей смерти. Я сама могу написать отказ, продать, пользоваться, договориться с детьми дяди Олега. Но это будет потом.

— Олег хочет определённости сейчас.

— Пусть получает определённость про твою собственность и свою. Я не ваша третья подпись.

Отец провёл ладонью по колену, разглаживая ткань брюк.

— Если мы закрепим за тобой комнату, это будет влиять на всех сейчас.

— Поэтому я согласилась только до общего решения. Потом комната может стать общей или Олеговой, если вы так договоритесь. Мне важно самой отказаться, а не обнаружить, что редкие приезды уже всё решили.

Андрей кивнул.

— Я понял разницу.

— Ты уже говорил это у метро.

— Тогда не понял.

Он произнёс это без оправдания, и Марина не нашла, что ответить.

Перед уходом Андрей вынул из сумки лист бумаги. На нём был от руки нарисован прямоугольник комнаты. Внутри — раскладушка, шкаф, стол и окно. Кресла не было. У двери он поставил размеры свободного прохода.

— Это зачем? — спросила Марина.

— Хотел показать, что место освободили.

— Можно было фотографией.

— На фотографии угол не видно.

Она взяла лист. Размеры отец снял обычной рулеткой и записал не очень ровно, но всё сходилось. Между раскладушкой и столом оставалось семьдесят восемь сантиметров. Окно открывалось полностью.

— Шкаф можно передвинуть на пять сантиметров, — сказала Марина. — Тогда дверь не будет задевать ручку.

— Передвинем, когда приедешь.

— Не надо ждать. Передвиньте вдвоём, только выньте ящики.

— Это твоё решение?

— Это совет архитектора.

Андрей улыбнулся.

— За совет платить?

— Освободи подоконник. Будем в расчёте.

Когда он ушёл, Марина прикрепила план магнитом к холодильнику. Рядом лежали линейка и материнские сказки. Три предмета могли показаться доказательством того, что комната принадлежит ей. На самом деле ни один ничего не доказывал. Правило держалось не на них, а на готовности остальных не поставить завтра в свободный угол новую коробку.

Глава 6. Третий стол

Татьяна приехала в субботу раньше всех и привезла складной стол.

Он лежал на багажнике старого универсала, перевязанный бельевой верёвкой. Ножки были сняты и засунуты в салон между сумкой с продуктами и ящиком рассады. Игорь развязывал узел, стоя на пороге машины, а Татьяна держала конец верёвки так крепко, будто стол мог сбежать.

Андрей открыл калитку и не сразу понял, зачем им ещё один.

Под яблоней стоял длинный общий стол, собранный отцом из половых досок. На веранде помещался маленький кухонный. Возле сарая Олег держал верстак, за которым иногда ели, когда двор занимали гости. Любая ровная поверхность на шести сотках рано или поздно становилась столом.

— Куда его? — спросил Андрей.

— Пока к забору, — сказала Татьяна. — Потом решим.

— Что решим?

Она отпустила верёвку и посмотрела на стол под яблоней. На нём уже стояла Олегова банка с гвоздями и лежал моток провода. Два стула были перевёрнуты сиденьями вниз: вчера прошёл дождь.

— Где мы сегодня будем обедать.

— За обычным столом.

— Олег написал, что к нему приедут Лена с мальчишками. Вас двое. Нас с Игорем двое. За обычным столом восемь человек не сядут.

— Сядут. Мы раньше и больше помещались.

— Раньше я половину обеда носила из дома и садилась последней.

Игорь снял стол с багажника. Он был легче, чем выглядел: алюминиевые ножки, белая пластиковая столешница с серой трещиной у края. Такие столы ставили на рынках под носки и дешёвые батарейки. На даче рядом с тёмными досками отцовского стола он казался временным, хотя Татьяна, судя по потёртым углам, пользовалась им не первый год.

— Я поставлю у смородины, — сказал Игорь. — Там ровнее.

— У смородины Олег машину разгружает, — ответил Андрей.

— Сегодня уже разгрузил?

— Нет.

— Значит, стол пока не мешает.

Игорь произнёс это спокойно, без вызова. Он вообще редко спорил на даче. Делал то, о чём просила Татьяна, чинил мелочи, собирал ягоды, а в разговорах братьев начинал смотреть на небо, словно проверял, не соберётся ли дождь. Андрей считал это деликатностью. Теперь подумал, что Игорь просто давно понял: его слово здесь ничего не меняет.

Они поставили стол у смородины. Татьяна протёрла столешницу мокрой тряпкой, разложила на ней хлеб, огурцы и кастрюлю, завёрнутую в полотенце. Ящик с рассадой оставила у крыльца.

— Это что? — спросил Андрей.

— Поздняя капуста. На место редиски.

— Мы же договорились ничего нового не сажать до схемы.

— Договорились деревья не трогать и забор не двигать.

— Марина на плане отметила фактическое пользование. Если сейчас всё пересаживать, какой смысл?

Татьяна выпрямилась. В руке у неё осталась тряпка, с которой капала вода.

— Андрей, редиску убрали. Земля пустая. Капуста вырастет к осени. Схему вы раньше осени не подпишете.

— Всё равно надо спросить.

— Я сейчас спрашиваю.

Он посмотрел на узкую грядку вдоль сетчатого забора. Татьяна устраивала её каждую весну, сколько он помнил. Менялись только культуры: лук, морковь, фасоль, редиска. Земля считалась общей, но никто, кроме неё, не вставал над этой грядкой на колени и не выбирал корни пырея.

— Я не против, — сказал Андрей. — Олега дождёмся.

— Почему Олег должен разрешать мне капусту?

— Потому что участок его наполовину.

— А твой наполовину?

— Да.

— Ты разрешил?

— Я сказал, что не против.

— Значит, половина капусты уже законная.

Она улыбнулась, но глаза остались серьёзными. Андрей хотел объяснить, что так собственность не работает, однако сам не знал, как именно она работает для двенадцати саженцев в пластиковых стаканчиках.

Олег приехал через двадцать минут. Из машины вышли Лена и двое сыновей, оба уже выше матери. Старший, Денис, учился в колледже, младший, Антон, заканчивал девятый класс. Андрей всё ещё мысленно называл их мальчишками, хотя Денис носил бороду и поздоровался басом.

Олег увидел белый стол прежде, чем закрыл машину.

— Это на выброс? — спросил он.

— Это для обеда, — сказала Татьяна.

— Нашего мало?

— Нашего на всех мало.

— Приставим верстак.

— На нём тиски и масло.

— Масло вытру.

— А тиски снимешь, когда суп остынет?

Олег поставил пакеты на землю.

— Таня, чего ты с утра начинаешь?

— Я с утра привезла место для четверых. Начинаешь ты.

Лена взяла один пакет и молча понесла к дому. Денис последовал за ней. Антон задержался возле ящика с рассадой, прочёл надпись на одном стаканчике и спросил, что такое «Слава».

— Капуста, — ответила Татьяна.

— Поздняя?

— Средняя.

— А зачем подписывать каждую?

— Чтобы не верить продавцу на слово.

Олег наклонился к ящику.

— Куда сажать собралась?

— После редиски.

— Мы договорились подождать.

— Вот и Андрей так сказал. Покажите, где это записано.

Андрей достал телефон. В семейном чате было правило о спорных вещах, сообщение про комнату, фотографии кресла, длинное обсуждение веранды. Про посадки они говорили устно, стоя возле колодца. Андрей помнил слова Павла: пока идёт съёмка, не ставить новых построек и не переносить забор. Олег тогда добавил: «И ничего не сажаем». Татьяна промолчала. Все приняли молчание за согласие.

— Не записано, — сказал Андрей.

— Потому что вы решили вдвоём, — ответила она.

— Ты стояла рядом.

— Я держала ведро и ждала, когда вы закончите говорить про линию через мою грядку.

— Можно было возразить.

— Можно было спросить.

Олег фыркнул и понёс сумку к крыльцу.

— Сажай свою капусту. Только потом не говори, что из-за неё нельзя пройти.

— Я никогда так не говорила.

— Про смородину говорила.

— Потому что ты поставил на неё лестницу.

— Рядом.

— Две ветки сломал.

Спор мог продолжаться до обеда. Андрей увидел, как Игорь уже унёс лопату к грядке, будто решение принято. Белый стол стоял поперёк привычного пути от калитки к сараю. Чтобы пройти с большой сумкой, приходилось обогнуть смородину.

— Давайте сначала поймём, что сегодня кому нужно, — сказал Андрей.

Олег остановился на нижней ступеньке.

— Мне нужно доски в сарай убрать, водосток проверить и поесть без собрания.

— Мне посадить капусту, набрать воды и накормить людей, — сказала Татьяна.

— Мне разгрузиться, — сказала Лена из двери. — И желательно не быть записанной в четвёртую семью. Я с Олегом.

Антон засмеялся. Напряжение чуть ослабло.

Андрей назвал в уме свою работу: прочистить водосток, как обещал, сфотографировать показания счётчика, отвезти в библиотеку коробку старых журналов, которые нашлись под раскладушкой. Но это снова были обязанности. В пятницу он написал семье, что хочет пользоваться дачей лично. Сегодня он привёз складное кресло и книгу, намереваясь час посидеть под яблоней после работы. Кресло лежало в багажнике, а сказать о нём вслух казалось неловко.

— Я прочищу водосток, — сказал он. — Потом хочу два часа посидеть здесь. Не работать.

Олег обернулся.

— Это теперь тоже в расписание?

— Нет. Просто ты спросил, что кому нужно.

— Я не спрашивал.

— Я спросила, — сказала Татьяна. — И мне нравится. Хоть один из нас признался, что приехал не только заслуживать право на обед.

Олег махнул рукой и ушёл в дом.

Капусту решили посадить. Андрей сфотографировал пустую грядку и написал в чат, хотя Марина работала и не участвовала в сегодняшнем разговоре: «Татьяна высаживает двенадцать кустов на своей обычной грядке после редиски. Это сезонная посадка, не основание закреплять землю». Последнюю фразу он добавил после того, как Олег заглянул через плечо.

Татьяна прочитала сообщение на своём телефоне.

— На своей обычной грядке, но не основание закреплять землю, — повторила она. — Хорошо звучит. Как будто капуста пытается захватить участок.

— Нам надо различать привычку и право.

— Кому надо?

— Всем.

— Мне сорок лет говорили, что я здесь своя. Теперь выясняется, что это привычка.

Она взяла ящик и пошла к забору. Игорь уже натянул шнур между двумя колышками. Татьяна стала вынимать рассаду, сжимая стаканчики, чтобы земля вышла целиком. Андрей хотел помочь, но не знал, будет ли это воспринято как поддержка или как попытка скорее закончить неудобную сцену.

Он полез на крышу веранды.

В желобе застряли прошлогодние листья и комки тёмной земли. Андрей выгребал их совком в ведро. С высоты участок выглядел меньше, чем снизу. Дом занимал середину, дорожки расходились к калитке, колодцу, туалету и сараю. Между ними оставались лоскуты земли, у каждого давно было назначение. Олег сушил доски у глухой стены. Татьяна держала грядки вдоль забора. Андрей ставил машину под рябиной, хотя сегодня приехал автобусом. Никто не подписывал эти места. Нарушение замечали сразу.

Татьяна и Игорь двигались вдоль шнура. Он делал лунки, она наливала воду из синей лейки и опускала рассаду. Антон помогал, пока Олег не позвал его таскать доски. Лена мыла на веранде миски. Денис возился с телефоном на ступеньке.

Белый стол пришлось переставить: Олег трижды прошёл мимо с досками и на четвёртый раз задел угол. Стол качнулся, кастрюля под полотенцем сдвинулась.

— Убери с прохода, — сказал он.

— Куда? — спросила Татьяна.

— К яблоне.

— Там ваш стол.

— Поставь рядом.

— Тогда ветка мешает.

— Отпилю ветку.

— Не отпилишь.

Андрей сидел на краю крыши и видел решение: повернуть белый стол на девяносто градусов и поставить одним концом к старому. Получится буква «Г», проход освободится, ветку трогать не придётся. Но когда он спустился и предложил, Олег сказал, что тогда нельзя будет открыть дверцу верстака.

— Во время обеда тебе нужна дверца? — спросила Лена.

— Мне она вообще нужна. Если поставят стол, потом не уберут.

— Мы привезли складной, — сказала Татьяна. — Он складывается.

— Тогда сложи до обеда.

Татьяна сняла полотенце с кастрюли. Внутри была окрошка, и крышка запотела.

— До обеда осталось полчаса.

Олег взялся за край стола. Татьяна положила ладонь на столешницу с другой стороны.

— Не трогай.

— Я на два метра.

— Сначала скажи куда.

— Таня, это стол.

— Именно. Стол, за которым мы сегодня должны сесть. Не моя банка, которую можно переставить на веранду. Не грядка, которую можно обойти. Я хочу знать, где будет наше место до того, как вы всё расставите.

Олег отпустил край.

— Ваше место? Мы все за одним садимся.

— За одним садятся те, кому хватило стульев. Остальные приносят табуретки, тарелки и еду, а потом слышат: «Наш стол».

— Отец делал его для всех.

— Отец делал. Твоя мать красила. Я шкурила доски.

— Тебе было двенадцать.

— Тринадцать. У меня потом занозы неделю выходили.

— И поэтому тебе принадлежит четверть стола?

— Нет. Поэтому я помню, что слово «наш» раньше включало меня.

Андрей снял перчатки. На белой столешнице оставался след Татьяниной ладони. Игорь стоял у грядки с лопатой и смотрел в их сторону. Денис поднялся со ступеньки. Даже Антон перестал таскать доски.

— Никто тебя не выгоняет, — сказал Андрей.

Татьяна повернулась к нему.

— Я знаю. Вы хуже делаете. Вы оставляете меня, пока я удобна, и называете это добротой.

— Я ничего такого не говорил.

— Вслух не говорил. Вслух вы говорите: дом принадлежит братьям, а привычку и право надо различать. Потом я должна благодарить, что мне разрешили посадить капусту.

— По документам дом действительно наш с Олегом.

— Я не спорю с документами.

— Тогда с чем?

— С тем, что вы достаёте их только против меня. Между собой вы считаете годы ремонта, будущую долю Марины, кто где ставит машину и чей инструмент в сарае. Это всё для вас важно. А у меня есть только бумага, которой нет.

Олег сел на край верстака.

— Чего ты хочешь? Долю?

— Нет.

— Деньги?

— Нет.

— Тогда скажи нормально.

Татьяна обвела рукой участок. Жест получился широкий, но в нём не было желания забрать всё. Скорее она пыталась показать множество мелких мест, ни одно из которых отдельно не объясняло её присутствия.

— Я хочу, чтобы вы не могли однажды решить: теперь приезжаем только двумя семьями. Чтобы моя грядка не исчезла потому, что Олегу понадобилось сложить доски. Чтобы я могла набрать воду и сесть за стол без просьбы. Чтобы мы заранее знали дни, когда всем тесно. И чтобы моя помощь тёте Лене не превратилась теперь в плату за прошлые приезды.

Мать Андрея звали Елена Сергеевна. Только Татьяна называла её тётей Леной, даже когда самой исполнилось пятьдесят. В последние два года перед смертью Елена Сергеевна почти не приезжала на дачу, зато Татьяна навещала её дома: мыла окна, ходила в поликлинику, готовила еду. Андрей покупал лекарства и приезжал по вторникам. Олег возил по обследованиям и чинил всё, что ломалось. Каждый делал своё. Никто не вёл общей тетради.

— Мама звала тебя сюда, — сказал Андрей.

— Не просто звала. После смерти моих родителей она сказала: приезжай всегда, не спрашивай. Я тогда хотела продать их участок в другом районе. Она сказала, что мне не нужны две дачи, если здесь всё равно мой дом.