Последний выход из осады

Он трижды стукнул по плите.

Подождал.

Ничего.

Сдвинул щуп на полметра и повторил. На этот раз из глубины пришёл частый слабый звон, словно ложкой задевали горшок.

Люди вокруг вскрикнули. Артём резко поднял ладонь. Звон исчез под голосами.

— Молчать после сигнала, — сказал он, хотя понимала его одна интонация. — Три удара. Потом ждём.

Он показал на противень, трижды коснулся его пальцем, затем прижал ладонь к уху. Илана повторила движение и объяснила остальным. Мужчина с мешком кивнул слишком быстро, поднял камень и ударил им пять раз.

— Нет.

Артём забрал камень. Три удара. Пауза. Ладонь у уха. Потом ещё три.

Хозяйка повторила правильно. Из-под плит ответили — тоже три раза.

На этот раз никто не заговорил.

Ответ шёл справа от печей. Артём провёл углём линию по уцелевшей стене и поставил три точки. Потом начал осматривать завал. Большие светлые блоки лежали вперемешку с красным печным кирпичом. Он показал на верхний блок и велел готовить верёвку.

Седой пекарь схватил его за руку.

— Ней.

Старик сунул пальцы в щель, вытащил щепоть белого порошка и растёр на ладони. Затем показал на светлый блок, на печь и сделал жест падающей волны.

Артём присмотрелся. Это был не камень. Слежавшаяся смесь золы, извести и мелкого щебня закрывала старую кладовую. С виду цельная, она могла рассыпаться от рывка и заполнить пустоту, где сидели люди.

Он кивнул старику и зачеркнул свою линию.

Местные знали этот дом лучше. Его работа была не командовать любой ценой, а сделать так, чтобы их знание не утонуло в панике.

Старик показал другой путь: через низкий угольный лаз за третьей печью. Вход засыпало кирпичом, но свод там был сложен дугой и ещё держался.

Артём разделил людей жестами. Четверо разбирают лаз. Двое подносят доски. Один следит за балкой. Хозяйка остаётся у противня. Каждые несколько минут — три удара и полная тишина.

Илана привязала к запястьям работающих короткую верёвку с тремя одинаковыми узлами. Провела пальцем от первого к третьему, затем указала на противень. Получился знак, который не требовал общего языка.

Работа пошла медленно. Кирпичи вынимали руками и передавали назад. После очередного толчка наклонная балка просела на толщину пальца. Человек-наблюдатель закричал. Все выскочили из пролома прежде, чем с крыши сорвалась черепица.

Артём осмотрел балку. Подпереть её одной стойкой было нельзя: низ стоял на муке и мелком щебне. Нагрузка продавит опору. Он показал широкое основание, сложив ладони крестом.

Пекари принесли две толстые доски. Старик снова остановил его и ткнул ножом в древесину. Внутри доски чернела гниль.

Артём отбросил её. Нашли створку двери, сбили петли, уложили плашмя. Поверх поставили короткую стойку, а между стойкой и балкой забили клинья. Илана работала молотом вместе с седым пекарем. Артём держал ладонь на древесине и чувствовал, как меняется дрожь. Когда стойка приняла вес, балка перестала ползти.

Три удара.

Все замерли.

Изнутри ответили один раз, потом ещё два, с длинной паузой.

Слабее.

Артём показал на воду. Хозяйка назвала два имени и прижала кулак к груди. Внизу были двое. Возможно, им не хватало воздуха. Мука забивала любую щель.

Угольный лаз открыли до половины. Из него дохнуло жаром. За третьей печью всё ещё тлели угли, и тяга шла внутрь завала. Если вскрыть проход сверху, пыль могла вспыхнуть. Артём не знал местных печей, зато знал, как быстро замкнутое помещение становится ловушкой.

Он потребовал погасить огонь.

Старик замотал головой. Вода на горячем камне даст пар людям за стеной. Он схватил мешок с сырой глиной и указал на печной зев.

Они залепили щели глиной, перекрыли тягу железными листами. Только после этого продолжили разбор.

Артём поймал себя на том, что второй раз за утро собирался применить привычное решение там, где местный материал вёл себя иначе. В Екатеринбурге у него были схемы здания, связь с инженером, приборы и люди одной подготовки. Здесь оставались глаза, руки и право любого человека сказать «ней» до того, как станет поздно.

Он показал Илане на себя, затем дважды коснулся виска и развёл руками: не знаю. После этого указал на старика и хозяйку.

Илана поняла. Она громко сказала собравшимся несколько фраз и завершила словом, которое вчера означало «стой». Потом показала на каждого работающего.

Останавливать работу мог любой.

Мальчишка с обожжёнными руками первым воспользовался этим правом. Он заметил, что по муке у стены побежала тонкая трещина, и закричал. Люди отступили. Через миг с карниза рухнул блок. Если бы они продолжали вытаскивать кирпичи, он лёг бы прямо на спины двоим.

Артём провёл углём черту вокруг опасного места и кивнул мальчишке. Тот расправил плечи. Теперь он не мешал взрослым. Он был наблюдателем.

Сигнал повторили. Ответа не пришло.

Хозяйка побледнела и рванулась к лазу. Илана удержала её. Артём лёг на живот и протиснул щуп дальше. Сначала услышал только скрежет. Потом — дыхание, короткое и сиплое. Люди были живы, но стучать уже не могли.

Он отметил направление. Лаз поворачивал за печь, где свод был цел. Разбирать сверху больше не требовалось. Нужно было расширить ход и не потревожить насыпь.

Внутрь полез самый худой пекарь. Артём обвязал его верёвкой, дал лопатку и показал: не тянуть лежащие поперёк деревяшки. Пекарь исчез по плечи, потом по пояс. Через некоторое время верёвка дёрнулась трижды.

Илана подняла руку. Все замолчали.

Из лаза донёсся голос. Пекарь нашёл людей, но путь закрывала полка, зажатая между плитой и полом.

Артём пополз следом.

Внутри было темно и тесно. Печь отдавала жаром через одежду. Каждый вдох приносил вкус муки и глины. В свете маленького фонаря показалась полка. Она стояла наклонно, удерживая кучу битого кирпича. За ней лежала женщина, прикрыв собой пожилого мужчину. У женщины была рассечена бровь. Мужчина не двигался, но грудь поднималась.

Пекарь хотел рубить полку.

Артём поймал его руку. Если убрать дерево, кирпичи посыплются на пострадавших. Нужна была вторая опора.

Места для стойки не оставалось. Тогда Артём попросил короткие доски. Их передавали по цепочке. Он сложил возле полки клетку: два бруска вдоль, два поперёк, слой за слоем. Такую опору можно было наращивать в низкой щели. Местные сначала смотрели недоверчиво, затем старик снаружи прислал клинья необычной формы — широкие, с насечками. Они не выскальзывали из пыльного дерева.

Клетка приняла кирпичи. Артём проверил её ладонью, затем позволил отпилить нижний край полки. Дерево скрипнуло. Завал осел на ширину ногтя и остановился.

Женщину вытянули первой. Она пыталась что-то сказать, но кашляла мукой. Мужчину пришлось переворачивать на кусок двери и тащить как на щите. Когда его голова показалась из лаза, хозяйка пекарни упала на колени.

Она назвала имена. Илана тут же завязала два узла.

Артём проверил дыхание мужчины, очистил рот, запрокинул голову. Тот судорожно вдохнул и закашлялся. Толпа загудела от облегчения.

В этот миг третий осадный камень ударил куда-то совсем близко.

Улица качнулась. Подпорка под крышей хрустнула. Мальчишка-наблюдатель крикнул раньше всех. Люди подхватили пострадавших и выбежали. Артём выскочил последним вместе с пекарем. За их спинами передняя часть склада сложилась, подняв белое облако.

Хозяйка снова бросилась вперёд.

— Все вышли? — спросил Артём.

Она не поняла. Он показал пальцами число. Илана повторила вопрос.

Хозяйка огляделась, назвала людей и замолчала. Лицо стало пустым. Карта уже делала своё: разрушенный дом начинал выпадать из памяти вместе с теми, кто оставался внутри.

Артём поднял противень и ударил три раза.

Толпа умолкла.

Из-под нового обвала ответили.

Не из той точки, где нашли двоих. Дальше, ближе к задней стене.

Хозяйка закрыла рот ладонью. Потом выкрикнула ещё одно имя.

Седой пекарь замотал головой. Он показывал на склад и держал четыре пальца, хозяйка — пять. Они спорили, забывая человека прямо посреди спора.

Артём снова ударил. Ответ пришёл едва слышно.

Он не позволил людям броситься на свежий завал. Поднял руку, указал на подпорку, затем на наблюдателей. Прежний вход был потерян. Требовалось начать поиск заново.

Илана встала перед хозяйкой и заставила её перечислить всех работников с утра. Имена повторяли по кругу. На пятом имени старик вздрогнул и ударил себя ладонью по лбу. Он вспомнил девушку, которая относила хлеб в заднюю кладовую.

Один из носильщиков хотел стучать непрерывно, чтобы она не решила, будто её бросили. Артём остановил его. Если все будут бить когда захотят, они перестанут различать ответ.

Он начертил углём на уцелевшей стене круг, разделил его на части и поставил возле каждой три точки. Солнечные часы здесь никто не использовал, но порядок люди поняли. Сигнал подаёт один наблюдатель. Остальные молчат. После ответа направление отмечают на стене и верёвке. Между сигналами слушают осадные удары и движение кладки.

Илана добавила к рисунку три узла и назначила людей. Тая, прибежавшая из нижнего двора с ещё одной верёвкой, быстро схватила смысл. Она обошла соседние дворы и вернулась с детьми и стариками, которые не могли таскать камни, но могли слушать.

Артём сначала хотел прогнать детей подальше. Потом увидел, как Тая расставляет их у разных стен, каждому даёт дощечку с тремя отметками и связывает посты одной верёвкой. Они не лезли в завал. Они делали то, что взрослые в спешке забывали: берегли тишину.

Сигнал ушёл по улице. Три удара у пекарни. Пауза. Три удара в соседнем дворе, предупреждающие о минуте молчания. Потом ещё дальше. Молотки затихли, телеги остановились, даже раненые говорили шёпотом.

В общей тишине ответ девушки стал отчётливее.

Он шёл не через верх завала, а по глиняной трубе под стеной. Старик узнал трубу: по ней когда-то подавали воздух к дальней печи. Выход находился в боковом переулке.

Они обошли склад и нашли заложенное кирпичом отверстие. Здесь кладка не несла крышу. Разбирать можно было безопаснее. Через четверть часа в щели показались пальцы.

Девушку звали Сава. Ей было не больше двадцати, но она оказалась взрослой и работницей, а не ребёнком, каким Артём сперва её принял. Она сидела в воздушном кармане между мешками и задней стеной. Когда пролом расширили, Сава не полезла наружу. Показала за спину.

Там лежал ещё один человек — в форме городского солдата.

Пекари заговорили зло. Солдат был из тех, кто вчера перекрывал нижние проходы. Сава заслонила его собой и трижды стукнула по трубе.

Живой.

Артём кивнул. Сначала вытащили солдата, затем её. У солдата была сломана рука и глубокая рана на бедре. Мева Сор, лекарка в кожаном переднике, пришла из нижнего двора и сразу прижала к ране сложенную ткань. Она посмотрела на Артёма, на его аптечку и коротко назвала себя. Он узнал женщину, которая перевязывала Лиора.

Они работали рядом. Артём затянул давящую повязку, Мева проверила пальцы сломанной руки и наложила местные деревянные пластины. Солдат пришёл в себя, увидел пекарей и попытался встать. Сава удержала его здоровую руку.

Илана спросила, сколько людей было на складе. Теперь отвечали не по памяти одного человека. Тая разложила узлы. Хозяйка называла имена, пекари касались своих узлов, Мева отметила пострадавших. Пятеро под завалом: двоих нашли в кладовой, Сава и солдат вышли через трубу, пятый ответ оказался голосом той же трубы, перенесённым кладкой.

Артём не поверил последнему сразу. Он обошёл завал, подал сигнал с трёх точек и сравнил ответы. Больше никто не стучал.

Только после третьей проверки он разрешил людям уйти.

К полудню правило появилось во всём нижнем ярусе.

Три удара означали не просто «я жив». Они означали: замолчи и дай услышать. Три удара из-под стены требовали ответа наблюдателя. Три удара по медной трубе собирали минуту тишины. Никто не начинал разбор, пока не были назначены человек у сигнала и человек у трещин. Любой мог крикнуть «стой», если видел движение камня.

Артём нарисовал знаки на дощечках. Илана связала их верёвками. Пекари добавили правило для печей и золы. Каменщики — знаки опасной кладки. Мева потребовала отдельное место для вынесенных раненых, чтобы толпа не перекрывала воздух и проход.

Это уже не было его правилом. Оно стало общим именно потому, что каждый исправил в нём то, чего Артём не знал.

Под вечер на улицу пришёл широкоплечий офицер в медном панцире — тот самый, что вчера показывал серое поле карты. С ним были шесть солдат и молодой человек с узкой сигнальной трубой за спиной.

Офицер увидел верёвки, наблюдателей и знаки на стенах. Его лицо потемнело. Он потребовал освободить улицу.

Илана ответила спокойно. Показала на спасённых, на разрушенную пекарню, на пять узлов.

Офицер вытащил карту. На месте склада уже лежало серое пятно. Он ткнул туда пальцем и произнёс:

— Ней.

Нет.

Сава подошла к нему и трижды ударила по глиняной трубе.

Вся улица замолчала.

Из глубины города пришли ответы. Один справа. Два снизу. Ещё один далеко, за исчезнувшим кварталом.

Офицер услышал их. На короткое мгновение его взгляд дрогнул. Затем он свернул карту и приказал солдатам снять верёвки.

Первый солдат взялся за узел. Тая встала перед ним. Она была ниже его груди и не пыталась драться. Просто ударила по дощечке три раза.

Пекари ответили. Потом нижний двор. Потом колодезники за стеной.

Сотни людей не кричали и не двигались. Они слушали.

Молодой связист с трубой за спиной неожиданно поднял руку, останавливая солдата. Он сказал офицеру несколько быстрых слов и указал на дальний ответ. Возможно, даже военным нужен был способ находить своих после удара.

Офицер долго смотрел на Артёма. Потом назвал имя:

— Кайр Дорн.

Артём понял не сразу. Полководец представился сам — или велел запомнить того, кому принадлежит приказ.

— Артём Серов.

Дорн повторил фамилию с трудом. Затем показал на центральную башню, на Артёма и на карту. Завтра. Наверх.

Он не принял правило нижнего города. Он решил забрать человека, который его ввёл.

Когда солдаты ушли, Илана завязала на верёвке новый узел и назвала молодого связиста:

— Эл Нар.

Артём посмотрел ему вслед. Эл шёл рядом с Дорном, но дважды обернулся на стены, из которых приходили ответы.

Солнце клонилось к башням. Скоро карта снова должна была стать законом для камня.

Артём поднял противень.

Три удара прошли по нижнему городу.

Люди замолчали. Наблюдатели приложили ладони к стенам. И в короткой тишине, пока полководец разворачивал наверху новую карту, вычеркнутые улицы назвали себя живыми.

Глава 4. Карта полководца

За Артёмом пришли до рассвета.

Он проснулся от трёх ударов и сел, ещё не открыв глаз. Первой мыслью был завал. Рука сама нашла щуп у стены. Потом удары повторились — не по камню, а в дверь, ровно и неторопливо. Так стучал человек, который уже знал новое правило и не собирался ждать ответа.

В нижнем дворе горели две чаши с маслом. Между ними стоял Эл Нар. Молодой связист был без шлема, с узкой медной трубой за плечом. На его тёмной куртке поблёскивали капли утренней сырости. За ним ждали четверо солдат.

Тая спала у дальней стены, положив ладонь на верёвку с узлами. При стуке она тоже поднялась. Лиор рядом с ней заворочался, но Мева удержала его за плечо: мальчику ещё нельзя было вставать на повреждённую ногу.

Илана уже не спала. Она сидела у входа, чинила ремень и, увидев Эла, не удивилась. Только добавила на верёвке один простой узел — человек пришёл — и посмотрела на Артёма.

Дорн требовал его наверх.

Артём умылся водой из общего кувшина, затянул ботинки и проверил, что осталось при нём. Щуп, нож, лопатка, фонарь с почти севшей батареей, моток тонкой стропы. Рацию он оставил в своей нише: кирпич с антенной весил лишнее, а голоса из Екатеринбурга всё равно не было. Зато взял обломок дощечки с тремя угольными точками.

Илана поднялась вместе с ним.

Один из солдат загородил ей путь. Эл сказал ему короткую фразу, но тот покачал головой. Приглашение предназначалось только чужаку.

— Тогда я не понимаю, — сказал Артём.

Он коснулся уха, указал на Илану и сложил руки на груди. Смысла жестов хватило. Солдат усмехнулся и потянулся к его локтю.

Артём не отступил. Он не собирался устраивать драку в тесном дворе и понимал, чем она закончится. Просто опустил щуп на камень и трижды постучал.

Тая сразу села. За стеной ответил ночной пост. Потом ещё один. Солдаты переглянулись. Они услышали не угрозу, а напоминание: человека, которого хочет получить Дорн, нижний город теперь замечает.

Эл устало провёл пальцами по лицу. Снял с пояса небольшую дощечку, написал на воске несколько знаков и протянул её старшему. Тот прочитал, выругался, но отошёл.

Илана пошла с ними.

Дорога к центральной башне поднималась через город ярусами. Артём видел Эйр-Кад до сих пор только снизу — как ряд подпирающих друг друга стен. С высоты стало заметно, что город построен не на одном холме. Он лежал на обломках чего-то гораздо большего. Из жилых домов торчали гладкие рёбра древних сооружений, похожие на опрокинутые мосты. Поздние каменные лестницы огибали колонны толщиной с дом. В трещинах между ними лепились рынки, мастерские, цистерны.

Чем выше они поднимались, тем шире становились улицы. Здесь ещё торговали. Женщина раскладывала на ткани сухие корни. Двое мальчиков катили бочку с водой. У дверей булочной стояла очередь, короткая и молчаливая. На каждом перекрёстке солдат сверялся с медной пластиной и касался выбитого на стене знака.

Ниже никто не спрашивал у стены разрешения пройти.

Артём заметил это на четвёртом посту. Гладкая арка была целой, однако солдаты остановились перед ней, пока Эл не вставил в щель узкую пластинку. Внутри стены что-то отозвалось низким звоном. Только тогда проход стал глубже, словно за аркой отодвинули нарисованный задник.

Илана коснулась его рукава и показала вверх, на центральную башню.

Карта не только закрывала низы. Наверху она открывала тем, кто был в неё внесён.

Перед площадью их остановил обоз. Шесть телег с зерном шли от северных ворот. Мешки лежали высоко, но люди рядом смотрели голодными. На первой телеге сидел раненый возница. Его рубаха потемнела от крови. Артём шагнул к нему, однако солдат опять перегородил путь.

Мева здесь была бы полезнее, но даже Артём видел: повязка на боку съехала. Возница держался только потому, что ремень телеги не давал ему упасть.

Артём показал на рану и на чистую ткань у себя в кармане. Старший разрешил.

Пока он поправлял повязку, возница говорил быстро, захлёбываясь. Эл перевёл отдельными словами, сопровождая их жестами. Северная дорога открылась ночью. Обоз прорвался через осадные позиции. Из двенадцати телег дошли шесть. Ворота за ними закрылись и теперь до нового заката останутся там, где их указала башня.

Возница схватил Артёма за запястье и назвал несколько имён. Эл отвёл глаза.

— Где остальные? — спросил Артём.

Эл указал за городскую стену, потом провёл пальцем по ладони, будто стирал след.

Оставшиеся телеги были не просто потеряны. Дорога, по которой они шли, исчезла с карты после прохода обоза.

С площади центральная башня казалась не построенной, а выкопанной из глубины и поставленной стоймя. Её нижняя часть была из обычного серого камня, вся в поздних лестницах и пристройках. Выше начинался чёрный материал без швов. По нему бежали медные полосы. На вершине между рёбрами висел бледный огонь, хотя солнце ещё не поднялось.

Внутри пахло горячим металлом и мокрым известняком. Люди Дорна занимали первые три этажа: склады, оружейные, помещение для гонцов, лазарет. Выше стены стали гладкими. Подъёмная лестница шла вокруг пустой сердцевины. По ней тянулись медные жилы, закреплённые деревянными клиньями.

Артём машинально оглядывал своды. Древняя кладка держалась хорошо. Опасность создавали новые крепления: одна площадка просела, две стойки были поставлены на раскрошенный край. Он остановился и коснулся трещины.

Солдат подтолкнул его.

— Если она уйдёт, — сказал Артём, указывая на площадку, — вниз полетят все.

Эл понял не слова, а рисунок, который Артём быстро начертил углём на стене: плита, трещина, падающие люди. Связист позвал рабочего. Тот постучал по камню, нахмурился и велел поднести брус.

Старший солдат перестал торопить Артёма.

Кайр Дорн ждал в круглом зале под самым огнём. Вчера на улице он казался широкоплечим офицером, привыкшим, что люди освобождают ему дорогу. Здесь, среди карт, было видно другое: он почти не двигался без причины. Даже когда вошли гости, полководец не повернул голову сразу. Он закончил чертить линию, отложил металлическое перо и лишь затем посмотрел на Артёма.

На большом каменном столе лежала карта Эйр-Када.

Она не была листом. Тонкие пластины светлого камня сходились без зазоров, и на них проступали улицы — красные, жёлтые и чёрные. Там, где вчера Артём видел серое пятно нижнего города, теперь лежала пустая шероховатая поверхность. Не цвет. Отсутствие рисунка.

Вдоль стен стояли другие карты. Одни показывали наружные укрепления, другие — колодцы и склады. На третьей город был разделён на небольшие клетки, в каждой значилось число. Артём не знал местных знаков, но понимал назначение такого листа. Люди. Хлеб. Вода. Сколько можно удерживать участок.

Дорн указал на дощечку с тремя точками в руке Артёма.

— Серов, — произнёс он почти правильно.

Потом ткнул в один из участков карты. Эл приложил медную трубку к гнезду в столе и заговорил в неё. Голос ушёл вниз и вернулся из стены возле Артёма — тише, но уже с другими звуками. Древний механизм не переводил речь. Он менял её так, что смысл возникал рядом со словами, как воспоминание о недавно выученном языке.

— Твой стук нашёл одиннадцать моих людей за два дня, — сказал Дорн.

Артём посмотрел на Илану. Она тоже слышала речь понятнее, хотя морщилась, словно от гула в зубах.

— Не мой стук. Люди слушали друг друга.

Эл повторил ответ в трубку. Стена вернула его Дорну.

Полководец коснулся карты. Одиннадцать маленьких медных точек вспыхнули в разных кварталах.

— Люди слушают, когда им приказывают. Ты дал им простой приказ.

— Я дал знак остановиться. Это не одно и то же.

Дорн чуть улыбнулся. Не насмешливо — как человек, увидевший инструмент и проверивший остроту.

Он провёл пером вдоль западной стены. На карте появилась красная линия. Почти сразу башня загудела. Звук ушёл в пол, и по пластинам пробежала дрожь. В узком окне Артём увидел, как далеко внизу раскрывается улица: два дома словно разошлись плечами, выпуская колонну солдат.

Дорн поставил ещё одну метку. Севернее закрылась арка.

— Каждый закат враг решает, где ударить, — сказал он. — Каждый закат я решаю, какие улицы останутся улицами. Ошибка — это ворота в доме, где спят дети.

Он показал на шесть телег, уже въезжавших на складскую площадь.

— Сегодня карта дала зерно на четыре дня.

Артём вспомнил человека на телеге, цеплявшегося за его запястье.

— И оставила шесть телег за стеной.

— Если бы дорога оставалась, следом вошла бы тысяча вражеских копий.

Ответ был готов заранее, но от этого не становился ложью. Дорн не скрывал цену. Он раскладывал её перед Артёмом так же спокойно, как брусья под плитой.

Полководец подозвал офицера у стены. Тот принёс две чашки, высыпал на стол тёмные и светлые камешки. Светлых было меньше. Дорн поставил их в узком проходе на карте, тёмные окружил вокруг. Затем передвинул одну пластину. Проход исчез, тёмные камешки упёрлись в сплошную стену, а светлые оказались в другой улице.

— Три дня назад я потерял двести сорок человек, чтобы вывести из северного двора восемьсот жителей. Вчера я закрыл улицу и потерял двадцать семь. Спас две тысячи.

Он не спрашивал, что выбрал бы Артём. Он показывал выбор, уже сделанный.

— А те, кого вычеркнули? — спросил Артём.

Дорн положил ладонь на пустую нижнюю часть карты.

— Там остались девять тысяч семьсот, когда мы считали в последний раз.

Илана резко произнесла что-то. Трубка передала её слова:

— Двенадцать тысяч. Имена есть на верёвках.

Дорн впервые посмотрел прямо на неё.

— Верёвка не выдаёт хлеб.

— Карта тоже. Люди выдают.

Эл замер возле трубки. Он мог бы смягчить её слова, но не стал.

Дорн снял с края стола деревянную планку. На ней были вырезаны короткие черты — запасы зерна по дням. Затем положил рядом другую, с отметками воды. Артём не умел читать цифры, зато видел, как быстро черты сходятся к нулю.

— Я могу включить нижние дворы в карту, — сказал полководец. — Тогда улицы останутся. Башни удержат проходы. Через два дня колодцы опустеют. Через четыре кончится зерно. На шестой день люди откроют ворота сами.