Город на линии огня

Теперь стало видно повреждение. Каменный наличник треснул, но верхняя перемычка держалась. Кирпичи завалили проём почти до щели. Илья начал вынимать их сверху по одному. Сем удерживал соседние камни деревянными клиньями. Лин привязал тонкий шнур к корзине, и через окно внутрь передали кружку воды и мокрые тряпки.

— Сначала раненый, — сказала наставница.

Проём был слишком узок для носилок и едва достаточен для ребёнка. Илья расширил его вниз, не трогая треснувшую перемычку. Изнутри дети оттаскивали кирпичи. Работали молча, только кашляли.

С улицы прибежал солдат.

— Всем отойти! Наблюдатель дал знак, метатель снова заряжают!

Вейр всё-таки поставил человека на крышу.

— Сколько до удара? — спросил Илья.

— Не знаю.

— Откуда стреляют?

— С южного холма.

Илья посмотрел на обломки верхней стены. Второй снаряд мог попасть куда угодно. Можно было отойти и оставить тринадцать человек в кладовой. Можно было продолжить и сделать вид, что риск касается только его.

— Лера! — крикнул он в окно. — Снаружи готовят новый удар. Мы можем отойти до него или выводить сейчас через узкий проём. Если ударит рядом, стена может сложиться.

Женщина ответила не сразу.

— Если останемся, дверь выдержит?

— Не знаю.

— Если полезем, успеют все?

— Тоже не знаю.

— Тогда выводим. Младших первыми. Я последняя.

Это был её выбор, не приказ спасателя. Илья принял его.

Первая девочка пролезла сама. Сем подхватил её и передал Нори. Второго ребёнка пришлось вытягивать за плечи. Третий плакал и цеплялся за камни. Лин говорил с ним через щель, пока Илья направлял ноги.

Раненого мальчика принесли пятым. Осколок разорвал бедро, повязка пропиталась кровью. Через окно его нельзя было согнуть без риска усилить кровотечение.

— Нужна ровная опора, — сказал Илья.

Сем положил рядом снятую поперечину.

— Узкая.

— Зато пройдёт.

Они обернули жердь войлоком, продели под него два ремня и передали внутрь. Лера привязала мальчика к импровизированной шине от лопаток до пяток. Илья вытянул жердь через окно, Сем поддерживал голову. Снаружи переложили ребёнка на вторую, целую раму. Глиняные сёдла не дали ремням сползти к середине.

— Несите к Аде, — сказал Илья.

— Я остаюсь, — ответил Сем.

— Здесь ещё восемь. Там ребёнок истекает кровью.

Гончар посмотрел на дом, потом на мальчика.

— Нори знает дорогу.

— Она не поднимет носилки.

Старший солдат стоял у калитки. Илья ткнул пальцем в раму.

— Двух людей. Сейчас.

— Дом списан.

— Ребёнок уже снаружи. Он тоже списан?

Солдат отвёл глаза и позвал двоих. Сем показал им, где брать жерди и почему нельзя хвататься за поперечины. Нори побежала впереди.

Удар пришёл, когда вывели девятого ребёнка.

Воздух сжался. Где-то выше разлетелась черепица. Земля толкнула Илью в колени. Дом писцов заскрипел всем каркасом. Из трещины над окном посыпалась известь.

— Назад! — крикнул Сем.

Илья отполз, закрывая голову руками. Камень размером с кулак ударил туда, где секунду назад лежало его плечо. Перемычка над окном опустилась на толщину пальца и остановилась на деревянных клиньях.

Из кладовой донёсся плач.

— Все живы? — крикнул Илья.

Лера пересчитала. Четверо детей и она.

— Быстро, — сказал Сем. — Клинья раздавит.

Они не стали расширять проём дальше. Десятого и одиннадцатого детей протащили через щель, обдирая одежду. Двенадцатая девочка застряла плечами. Она начала вырываться.

— Не двигайся, — сказал Илья. — Выдохни. Руки вперёд, одну выше другой.

— Я не могу.

— Можешь. Смотри на Лина.

Лин лёг напротив окна, протянул руку и сказал:

— Два коротких. Здесь. Давай мне ладонь.

Девочка перестала биться. Просунула одну руку, потом вторую. Илья повернул её боком и вытянул. На куртке осталась полоса крови от содранного плеча, но кости были целы.

Лера полезла последней. В этот момент один клин треснул. Перемычка снова осела и прижала женщине юбку. Сем схватил жердь от разобранных носилок, вставил под камень и навалился.

— Режь ткань! — крикнул он.

Илья разрезал юбку ножом. Лера выползла. Сем отпустил рычаг, и окно закрылось камнем почти полностью.

Они успели отойти во двор соседнего дома, когда правая половина здания обрушилась. Улица исчезла в пыли. Солдаты за верёвкой закричали, люди бросились назад. Козы в кухне опрокинули стол.

Илья сел у стены. В ушах звенело. Лера пересчитывала детей, касаясь каждой головы. Двенадцать. Все вышли. Один уже ехал к лекарям.

Сем лежал на спине рядом с разбитыми глиняными сёдлами. Одно рассыпалось под рычагом, другое треснуло пополам.

— Вот теперь проверили тяжёлым, — сказал он.

— Носилки развалились.

— Одни разобрали. Вторые уехали целыми. Разница существенная.

Илья поднял уцелевшую поперечину. На глине остался глубокий след от ремня, но отверстие выдержало.

— Красные у головы, чёрные у ног, — напомнил он.

— Один выступ и два. Цвет в дыму не виден.

— И одинаковые жерди.

— Двенадцать рам к ночи.

— Ты говорил десять деталей.

— Теперь знаю, зачем спешить.

Старший солдат подошёл, весь серый от пыли.

— Я записал дом потерянным, — сказал он.

— Дом потерян, — ответил Илья.

— Я записал вместе с людьми.

Он смотрел на детей, которых уже уводили через соседнюю кухню.

— Как тебя зовут? — спросил Илья.

— Рет.

— Рет, в следующий раз сначала постучи в стену.

Солдат кивнул. Не оправдывался и не обещал. Потом поднял целую раму носилок за передние жерди.

— Куда нести?

— В мастерскую Сема. Сначала сделаем ещё.

Когда они вернулись к верхнему двору, двери штаба были открыты. На крыльце стоял высокий человек в багряном плаще. Серебряные застёжки у горла блестели, сапоги оставались чистыми, хотя весь нижний город покрылся пылью.

Полководец Кайр Дорн смотрел, как двое солдат несут раненого ребёнка на раме гончара.

— Я приказал привести тебя, — сказал он Илье.

— Меня привели.

— Через два часа.

— Тринадцать человек не могли ждать.

Дорн перевёл взгляд на Сема, на сломанные детали в его руках, на Нори, которая держала окровавленную повязку. Его лицо не изменилось.

— Дом на Глиняном спуске был признан потерянным.

— Дом — да, — ответил Илья. — Люди — нет.

Во дворе стало тихо. Дорн спустился на одну ступень.

— Завтра утром ты объяснишь мне, почему распоряжаешься моими солдатами, водой и дорогами.

Илья посмотрел на полные цистерны, на мокрые плиты и на носилки, которые Рет нёс без приказа.

— А вы объясните, почему считаете их своими.

Глава 5. Приказ Кайра Дорна

К утру двор перед штабом вымыли.

Ночью по камням текла кровь раненых, солдаты таскали ящики, а у стены сидели люди, которым не нашлось места в лечебном дворе. Теперь плиты были серыми и мокрыми. Двое мальчишек в одинаковых коротких куртках сгребали грязную солому в корзины. Илья заметил красные от холодной воды руки одного и подумал, что для порядка в штабе вода всё-таки нашлась.

Сем пришёл с ним, хотя Ада велела ему поспать хотя бы три часа. Под глазами у гончара лежали тёмные круги. За плечом он нёс одну из новых рам: две одинаковые жерди, три поперечины, туго натянутый холст и глиняные сёдла для ремней. У изголовья на каждом седле выступал один округлый зубец, у ног — два. Сем заставил Илью в темноте трижды найти нужный конец на ощупь и только после этого разрешил взять носилки в штаб.

Нори осталась за воротами. Часовой не пустил её внутрь, и она села на каменный столбик, будто именно там собиралась провести всё утро. Лин ждал у мастерской с Мевом. Двенадцать рам ещё надо было развести по кварталам, и Илья запретил мальчику тащиться к полководцу.

Запретил — и сам услышал слово, которое слишком легко вошло в речь.

В штабе пахло воском, мокрой шерстью и пережжённым кофе или чем-то очень на него похожим. На стене висела карта города. Не нарисованная для красоты, а рабочая: края засалены, улицы перечёркнуты углём, к воротам приколоты полоски ткани. На столе лежали дощечки с числами. Возле каждой — камни двух цветов.

Кайр Дорн стоял у окна без багряного плаща. На нём был простой серый мундир, но серебряные застёжки остались. Рядом находились Вейр, седой писарь и женщина в кольчуге с перевязанной кистью. Её Илья раньше не видел.

— Опоздал на четыре минуты, — сказал Дорн.

— У западной лестницы сломалась телега. Мы освободили проезд.

— Значит, начал исполнять мой приказ до того, как услышал его.

— Мы вытащили телегу, потому что за ней застряли люди.

— И обоз с мукой.

Дорн показал на карту. Четыре деревянные фишки стояли на улице, по которой Илья только что прошёл. Полководец уже знал о телеге. Возможно, узнал раньше, чем они дошли до штаба.

— Подойди, — велел он.

Илья не сдвинулся.

— Если хотите разговаривать, зовите по имени.

Женщина в кольчуге усмехнулась. Вейр отвернулся, будто рассматривал карту.

Дорн выдержал паузу.

— Подойди, Илья Ратников.

Он произнёс фамилию почти правильно. Значит, Вейра расспросили подробно.

Илья поставил раму у стола. Сем остался возле двери.

На карте нижние кварталы были зажаты между внутренней стеной, рекой и тёмной дугой складов. Илья узнал красильню, дом писцов, Глиняный спуск. На месте сгоревшего двора стоял чёрный камешек. Над ним — белый. Потерянное и спасённое, догадался он.

Белых камней было больше, чем он ожидал. Дорн считал людей. Просто считал не так, как Илья.

— За вчерашний день, — сказал полководец, — южная армия выпустила девятнадцать камней. Семь попали в жилые дома, три — в мастерские, один — в казарму, остальные разбились на улицах. Мы потеряли сорок шесть воинов убитыми и неспособными держать оружие. Ещё сто двенадцать ранены. Северная дорога закрыта. На восточном берегу замечены новые метатели. Через два дня, возможно раньше, они начнут общий приступ.

Он переставил серый камень к восточной стене.

— В городе двадцать семь тысяч жителей и четыре тысячи семьсот воинов. У меня осталось зерна на шестнадцать дней, если выдавать гражданским половину обычной меры. Масла — на девять. Стрел — на два больших приступа. Воды пока достаточно, если она идёт на питьё, лечебный двор, коней и гашение пожаров возле стены. Если мы потеряем дороги, склады или ворота, погибнут не тринадцать человек в доме писцов.

Он не повышал голоса. Не называл жителей трусами, не требовал благодарности. Просто двигал камни, и от этого его доводы становились опаснее.

— Погибнут тысячи, — закончил Дорн. — Ты это понимаешь?

— Да.

— Хорошо. Тогда не будем тратить время на спор о том, умею ли я считать дальше одного двора.

Илья посмотрел на белый камень возле дома писцов.

— Вы умеете считать. Вопрос в том, когда перестаёте.

Женщина в кольчуге перестала усмехаться.

Дорн взял со стола узкую дощечку.

— Вчера твои люди освободили три проезда, погасили два пожара, разобрали завал у водной улицы и вынесли двадцать восемь раненых. Вместе с домом писцов — сорок одного человека. Двое солдат, которых ты привлёк без разрешения, вернулись в строй. Один из них, Рет, отказался от вечернего караула, потому что помогал гончару.

Сем заговорил от двери:

— Я его не держал. Он сам остался.

— Поэтому он получил не плети, а лишился сна, — ответил Дорн. — Я различаю неповиновение и полезную глупость.

Илья провёл пальцем над картой, не касаясь её.

— Зачем мы здесь?

— Чтобы сделать твою полезность неслучайной.

Дорн кивнул писарю. Тот развернул лист плотной бумаги и начал читать:

— Илье Ратникову, чужеземцу без городского звания, дозволяется собирать рабочие звенья числом до восьми человек каждое для разбора завалов, переноса раненых и освобождения улиц. Звенья подчиняются десятникам соответствующих участков. Воины могут быть выделены по решению старшего участка. Все канаты, дерево, ткань, глина, масло и железо учитываются военным двором. Вода из городских цистерн выдаётся только по знаку водного начальника. Спасательные работы не должны мешать передвижению войск и обозов. При столкновении нужд первенство имеют стена, ворота, склады и лечебный двор гарнизона.

Писарь перевёл дыхание.

— Нижним кварталам запрещается выдача воды для тушения отдельных домов, если огонь не угрожает военной дороге, складам или внутренней стене. Самовольный набор воды, вскрытие колодцев и изменение водных желобов считаются военным преступлением.

В комнате стало слышно, как мальчишки во дворе скребут солому по камню.

— Вот зачем вымыли двор, — сказал Сем. — Чтобы нижние улицы не получили лишнего ведра.

Женщина в кольчуге шагнула к нему.

— Ещё слово о штабе, гончар, и будешь обжигать горшки в караульной яме.

— Рема, — негромко произнёс Дорн.

Женщина остановилась.

— Воду со двора собирают в нижнюю бочку и используют повторно для конюшни, — продолжил полководец. — Мальчики работают за хлеб и освобождение семьи от земляных работ. Если хочешь обвинить меня в растрате, Сем Рейн, сначала спроси.

Сем сжал челюсть, но кивнул.

— Спросил. Ответ услышал.

Дорн повернулся к Илье.

— Ты хотел объяснения. Получил. Я разрешаю тебе продолжать. Взамен ты освобождаешь дороги для войск, работаешь там, где прикажут участковые десятники, и не забираешь воду сам.

— А если горит дом в нижнем городе?

— Выводишь людей. Не тратишь воду на стены, которые всё равно не удержишь.

— Мокрый войлок может остановить переход огня на соседний дом.

— Иногда. Вчера на красильне вам повезло.

— Нет. Тей знала ткани и краски. Мев знал канат. Сем знает глину. Это не везение.

— Тем более. Используй людей, а не воду.

Илья взглянул на карту. Нижние улицы шли тесно, крыша к крыше. Если загорятся два дома в сухую погоду, выводить людей придётся из целого квартала. Если огонь дойдёт до складов, Дорн откроет воду, но к тому времени район уже станет топливом.

— Сколько воды в четырёх районных цистернах?

Писарь поднял глаза на полководца.

— Не твоё дело, — сказала Рема.

— Моё, если вы хотите, чтобы я решал, какой дом удерживать.

— Ты не будешь решать, — ответил Дорн. — Для этого есть водный начальник.

— Где он был при пожаре на красильне?

Вейр кашлянул.

— На западной стене. Там загорелся настил.

— И правильно был, — сказал Дорн. — Потеря настила открыла бы нападающим участок стены.

— Тогда назначьте человека, который может открыть воду внизу, пока начальник наверху.

— Назначен. Его знак получают десятники.

— Вейр вчера не получил.

Вейр поморщился, но не возразил.

Дорн постучал пальцем по столу один раз.

— Ты здесь третий день и уже решил, что осада устроена плохо.

— Я здесь третий день и дважды видел, как люди не знали, кто может принять решение. При обрушении это хуже неправильного решения. Все ждут, пока разрешение пройдёт через полгорода, а потолок не ждёт.

— Поэтому ты предлагаешь раздать ключи от воды ремесленникам?

— Я предлагаю дать участковому человеку право на небольшой запас. Сколько именно — решите вы. Пусть он отвечает за него и пишет, куда ушло каждое ведро.

— Пишет во время пожара?

— После. Если останется жив.

Рема фыркнула. Писарь, напротив, наклонился над картой.

— В бочках возле колокольных ниш можно держать по двадцать вёдер, — сказал он. — Они всё равно наполняются после дождя.

— И замерзают зимой, — заметил Вейр.

— Сейчас не зима, — ответил Сем.

Дорн посмотрел на каждого по очереди. Илья увидел момент, когда полководец не просто слушал, а пересчитывал выгоду. Четыре бочки не спасут квартал. Но дадут первые минуты и привяжут новые звенья к десятникам. Для Дорна это был не только запас воды, но и повод поставить над добровольцами своих людей.

— Две бочки, — сказал он. — У Глиняного спуска и красильного ряда. Наполнять водой после стирки и из дождевых желобов. Чистую воду из цистерн не брать. Ключи у десятников.

— Один ключ у десятника, второй у человека от улицы, — предложил Илья. — Замок открывается любым.

— Тогда зачем два?

— Чтобы бочка не стала вашей и не стала чьей-то лавкой. Открыть может каждый из двух. После оба объясняют расход.

— Ты не доверяешь моим десятникам.

— Я их почти не знаю. И вы почти не знаете людей нижнего города.

— Я знаю, сколько там жителей.

— Это не одно и то же.

Дорн долго смотрел на него. Потом подвинул белый камень у дома писцов на ширину ногтя.

— Два ключа. Одного человека от каждой улицы назовёт десятник, второго выберут жители. Если выбранный человек сбежит или продаст воду, отвечать будешь ты.

— Нет.

Рема положила ладонь на рукоять меча.

— Ты очень часто говоришь это слово, чужеземец.

— Потому что мне часто предлагают отвечать за чужой выбор. Я могу показать, как хранить воду и когда её применять. Жители сами выберут человека и сами отзовут. За мой совет отвечаю я. За их решение — они.

Дорн прищурился.

— Удобное устройство. Никто ни за кого не отвечает.

— Наоборот. Каждый отвечает за то, что действительно может сделать. Иначе вы назначите меня виноватым за кражу, которую я даже не видел, а настоящий вор растворится среди всех остальных.

Сем тихо сказал:

— У нас в цехе так. Мастер отвечает за печь, но не за руки каждого ученика.

— В цехе не идёт война, — бросила Рема.

— Печь взрывается не хуже метательного камня.

Дорн поднял ладонь, обрывая спор.

— Жители отвечают за выбранного хранителя круговой порукой. Украденную воду возвращает улица. Ты отвечаешь за устройство бочек и обучение. Десятник — за учёт. Это принимаешь?

Илья не любил круговую поруку. Она заставляла честных платить за вора и легко превращалась в расправу над слабым. Но две бочки могли появиться сегодня. Отказ не давал нижнему городу ничего.

— Возвращают воду работой, не наказанием, — сказал он. — Чистят желоба, чинят крышу цистерны, носят воду в лечебный двор. Никого не бьют и не лишают питья.

— Ты ставишь условия полководцу в осаждённом городе.

— Я объясняю, при каких условиях люди будут хранить вашу воду, а не прятать от вас.

Дорн усмехнулся впервые. Улыбка вышла короткой и холодной, но настоящей.

— Теперь я понимаю, почему ты мне не нравишься. Ты торгуешься так, будто у тебя есть армия.

— У меня есть люди, которые вчера полезли под падающий дом без жалованья.

— Это и есть самая дешёвая армия.

— Нет. Армии выполняют приказ. Эти люди могут уйти.

Полководец перевёл взгляд на Сема.

— Уйдёшь, если он скажет делать то, что считаешь неправильным?

— Если успею объяснить, — ответил гончар.

— А если не успеешь?

— Тогда сделаю по-своему и потом выслушаю, как он орёт.

— Он орёт?

— Пока нет. Но третий день только начался.

Вейр спрятал улыбку в кулак.

Дорн вновь стал серьёзен.

— Условия по бочкам принимаю. Теперь мои. До полудня освободить Медную улицу от телег и торговых навесов. Это путь для западного резерва. Затем разобрать завал у соляного склада. Под ним могут быть люди, но первейшая задача — открыть ворота склада. После этого осмотреть дома вдоль внутренней стены и отметить те, что упадут на дорогу при следующем обстреле.

— Сколько звеньев вы нам дадите?

— Я разрешил собрать свои.

— Людей надо кормить. Им нужны инструменты.

— Получат по хлебной мере за полный день и доступ к складу лопат. Канат — только под запись. Железо не выдавать.

Сем поднял раму.

— А дерево и ткань на носилки?

— Сколько?

— Двенадцать готовы. Нужно ещё восемнадцать.

— Зачем тридцать?

— Потому что носилки не ходят обратно сами. Одни остаются у лекарей, другие у завала, третьи ломают солдаты, когда хватают за поперечины.

Вейр взглянул в потолок.

Дорн подошёл к раме и надавил на холст ладонью. Потом взялся за поперечину.

— Не здесь, — одновременно сказали Илья и Сем.

Полководец отпустил.

Сем показал один выступ у головы и два у ног, объяснил, как вынимать одинаковые жерди, как менять разбитое седло и почему руки кладут только на длинные стороны. Дорн слушал без нетерпения. Попросил перевернуть раму, осмотрел узлы, велел Реме лечь на холст.

— Мне? — переспросила она.

— Ты тяжелее писаря и легче Вейра в доспехе.

Рема сняла меч и легла. Сем с Вейром подняли раму. Дорн велел им повернуться в тесном проходе между столом и стеной, опустить головной конец, снова поднять. Одно глиняное седло тихо хрустнуло.

Сем сразу поставил носилки на пол.

— Что сломалось? — спросил Дорн.

— Ничего. Глина притёрлась к жерди. Если трещина пойдёт насквозь, ремень удержит осколки до замены.

— Сколько стоит одна рама?

— Меньше сапог вашей сотницы.

Рема села.

— Мои сапоги переживут твою глину.

— Но не вынесут тебя со сломанной ногой.

Дорн велел писарю выдать дерево на восемнадцать рам, ткань — на двенадцать.

— Почему не на восемнадцать? — спросил Сем.

— Потому что в городе есть старые мешки. Ты мастер. Приспособишь.

Сем хотел возразить, но Илья коснулся его локтя. Двадцать новых рам вместе с готовыми двенадцатью были лучше, чем вчерашние две. За остальные шесть они найдут полотно сами.

— И последнее, — сказал Дорн. — Твои канатные знаки.

— Не мои. Мева.

— Мне безразлично, чьё имя на верёвке. Красные полосы видны с крыш. Если противник заметит, он поймёт, где начинается движение жителей. Поэтому ни одной линии возле стены без разрешения Ремы. Ни одного колокольного сигнала. Никаких костров на крышах.

— Красная полоса не передаёт приказ, — сказал Илья. — Только предлагает выйти и найти человека.

— Враг не станет разбираться в ваших тонкостях. Он увидит знак и ударит туда, где собираются люди.

Это было разумно. Настолько разумно, что Илья почувствовал злость не на приказ, а на саму войну, превращавшую спасательный знак в мишень.

— Тогда нужны разные способы для разных улиц. Там, где видно со стены, человек передаёт предупреждение по дворам. В переулках остаётся канат.

— Человек медленнее.

— Зато может сказать, куда идти и чего именно бояться.

— Согласовано, — произнёс Дорн. — Рема покажет улицы, видимые с южного холма.

Сотница недовольно посмотрела на полководца, но промолчала.

Писарь подал Илье лист и угольный стержень.

— Поставь знак.

Илья прочёл приказ ещё раз. Главная ловушка осталась на месте: спасательные работы разрешались, пока служили войску. При столкновении нужд дорога и склад всегда оказывались важнее дома. Вода нижнему городу по-прежнему не полагалась, кроме двух маленьких бочек с грязной водой. Отказаться означало потерять доступ к инструментам, хлебу и улицам. Согласиться — дать Дорну возможность назвать любое действие исполнением его воли.

— Я подпишу, что получил приказ, — сказал Илья. — Не то, что считаю любой дом менее важным, чем ваш склад.

— Приказы не требуют согласия.

— Тогда моя подпись вам не нужна.

Дорн взял уголь и сам провёл на листе короткую черту.

— Пиши: «Прочитал». Этого достаточно.

Илья написал имя. Русские буквы среди местных знаков выглядели как ещё один обломок чужого мира.

— Почему вы вообще меня допускаете? — спросил он.

Дорн подошёл к окну. Во дворе мальчишки уже закончили уборку. Один выливал серую воду в нижнюю бочку.

— Потому что через два дня у меня может не хватить солдат, чтобы вытаскивать раненых со стены. Потому что жители слушают тебя после трёх дней больше, чем моих людей после трёх лет. Потому что запрещённая работа всё равно будет сделана, но без учёта и дороги. И потому что вчера тринадцать человек вышли из дома, который я потерял на карте.

Он коснулся белого камня.

— Я не люблю терять то, что можно сохранить. Не путай это с мягкостью.

— Не путаю.

— И ещё. Если придётся выбирать между одним кварталом и городом, я выберу город. Между твоим звеном и воротами — ворота. Между тобой и тысячей воинов — воинов. Я говорю сейчас, чтобы потом ты не называл это предательством.

— А я говорю сейчас: если вы решите, что город — это стены без людей, я вам не помогу.

— Тогда постарайся, чтобы такого выбора не случилось.

Илья вышел из штаба с приказом, разрешением на хлеб, восемнадцать рам и двумя бочками воды после стирки. Это напоминало спасённого человека с перебитыми ногами: жив, но далеко не уйдёт.

Нори соскочила со столбика.

— Вас не заперли.

— Наблюдательная.

— А воду дали?

— Две бочки.

— Всего?

— Пока.

Она прочла приказ быстрее, чем Илья ожидал. Палец девочки остановился на строке о колоколах.