Город на линии огня

— Тогда передаёшь только то, что понял точно: место. Люди у места знают свой огонь лучше тебя.

На третьей проверке посыльный у пекарни не расслышал действие и передал: «Глиняный спуск. Сообщение не понял». Хара вышла к бочке, но не открыла её. Повторитель снова поднял ткань, запросил слова, и через полминуты пришло: «Глиняный спуск — освободить дорогу».

Полминуты казались долгими. Но ложная толпа с вёдрами задержала бы улицу дольше.

Под конец Рема дала настоящий старый сигнал — три ровных удара с башни штаба — и отправила солдат считать реакцию. Большинство жителей уже не пыталось сосчитать. Они искали ближайшую ткань или знакомого посыльного. Там, где наблюдателя не было, люди всё ещё спорили: два удара прозвучало или три.

— Значит, нам не хватает крыш, — сказала Нори.

— Нам не хватает людей, — поправил Рет.

— Людей в городе много.

— Людей, которые простоят всю ночь на холоде и не уснут, меньше.

Они составили смены по два часа. Пекари брали время перед рассветом, когда всё равно разжигали печи. Прачки — раннее утро. Ученики мастерских дежурили до закрытия дворов. Ночные часы оставались за солдатами и взрослыми добровольцами. Нори хотела первую ночную смену, но получила вечернюю и рассветную только со взрослым напарником.

— Ты обещал, что жители выбирают сами, — напомнила она.

— Свою ответственность — да. Я отвечаю за то, что поставил пятнадцатилетнюю на разбитую крышу ночью.

— Мне почти шестнадцать.

— Крыше всё равно.

Она ушла недовольная, но не спорила дальше.

Рема отнесла результаты в штаб. Вернулась через четверть часа вместе с Дорном. Полководец поднялся на безопасную крышу у Глиняного спуска, выслушал три серии колокола и лично спустился во двор красильни. Наверху он различил все удары. Внизу, рядом с работающим кругом, не различил ни одного.

Тей не останавливала круг нарочно.

— Во время обстрела работа прекращается, — сказал Дорн.

— Если мы узнаем об обстреле, — ответила она.

Он посмотрел на полосы ткани у лестницы.

— Сколько наблюдателей нужно?

Нори протянула список.

— Двадцать четыре места, по три человека в смене, шесть смен. Но один человек может быть посыльным для двух соседних дворов, если проход открыт. Тогда триста двадцать восемь смен в сутки.

— Я спросил людей, а не смены.

— Если каждый дежурит один раз — столько же. Если по два раза, сто шестьдесят четыре. Но ночью не всех можно ставить.

Дорн быстро просмотрел список.

— У меня нет ста шестидесяти четырёх солдат.

— А солдаты не нужны везде, — сказала Нори. — Здесь пекарь. Здесь Хара. Здесь Мев поставит ученика. На крышах возле стены — ваши люди, потому что они знают, что нельзя показывать врагу.

— Кто ими командует?

Илья ждал этого вопроса.

— На каждой улице выбирают старшего смены. Нори собирает карту мест и расписание. Рема определяет запретные крыши и получает сведения о военных сигналах. Я обучаю правилу: знак привлекает внимание, слова называют место и действие, непонятое не угадывают.

— Пятнадцатилетняя девочка собирает расписание оповещения города?

— Я уже собрала, — сказала Нори.

Дорн поднял бровь.

— И умеешь читать все эти имена?

— Лучше двух ваших писарей. Один пишет «Хара» через другой знак каждый раз.

Полководец посмотрел на писаря, который сопровождал его. Тот покраснел.

— До утра система действует в нижних кварталах, — решил Дорн. — Рема проверит места. Завтра, если не будет провала, расширим к внутренней стене. Военные приказы имеют первенство.

— Нет, — сказал Илья.

Дорн устало прикрыл глаза.

— Снова?

— Военное сообщение может быть первым по времени. Но если на улице уже горит дом, наблюдатель не должен замолчать из-за движения отряда. Он передаёт оба: сначала немедленное действие, потом второе.

— А если решит, что пожар важнее ворот?

— Не решает, что важнее. Говорит людям, что происходит. «Красильня — мокрый войлок. Медная — освободить дорогу». Два разных действия не обязаны убивать друг друга.

Дорн посмотрел на Тей.

— Сможешь тушить и не перекрыть Медную?

— Если ваши телеги не полезут через красильный двор.

— Не полезут.

— Тогда смогу.

— Передавать оба, — согласился Дорн. — Но ложный военный приказ карается как помощь врагу.

— Ложное сообщение об огне тоже может убить, — сказала Нори.

— Значит, карается.

— Ошибка и ложь — не одно, — возразил Илья. — Того, кто не расслышал и честно запросил повтор, нельзя наказывать. Иначе все начнут угадывать, лишь бы не признаться.

Полководец помолчал.

— Намеренная ложь карается. Ошибка разбирается Ремой и старшим улицы.

Это было больше, чем Илья ожидал получить за один вечер.

Дорн ушёл в штаб. Рема забрала список запретных крыш. Сем повёл людей укреплять лестницы. Хара заперла бочку и передала ключ дочери на первую половину ночи.

Илья остался у красильни с Нори. Девочка сидела на перевёрнутой корзине и переписывала мокрую ведомость начисто. В строках стояли не только имена. Возле одного она отметила: плохо слышит левым ухом. Возле другого: боится высоты, ставить во двор. Возле третьего: знает все проходы к реке.

— Ты делаешь карту людей, — сказал Илья.

— Пока только тех, кто дежурит.

— Этого уже больше, чем карта крыш.

Она пожала плечами.

С башни донёсся одиночный удар. Потом второй. Потом пауза.

Нори не считала. Она посмотрела на ближайшую крышу.

Там поднялась белая ткань. Повторитель наклонился к лестнице и крикнул:

— Речная площадь — закрыть ставни. Осколки со стены!

Посыльный повторил слова во дворе. Люди закрыли ставни, отошли от окон и продолжили работу. Никто не побежал к реке смотреть, никто не понёс воду туда, где её не просили.

Через минуту над крышами просвистели мелкие камни, сбитые с зубцов стены далёким попаданием. Они застучали по черепице и не ранили никого.

— Два удара, — сказал Лин, появившийся из темноты.

— Я слышала один, — ответила Нори.

— А я три, — сказала Тей из мастерской. — Один был молотком.

Нори вывела в ведомости последнюю строку.

— Неважно, сколько, — сказала она. — Мы посмотрели на человека.

Глава 7. Вода ниже площади

К утру пожарные бочки опустели наполовину, хотя ночью не было ни одного большого пожара.

Илья обнаружил это у лавки Хары. На рассвете она открыла оба замка, сняла с горловины мокрое полотно и опустила внутрь мерную палку. Тёмная полоса остановилась ниже вчерашней зарубки на две ладони.

— Кто брал? — спросил Рет.

Хара повернула к нему палку.

— Если бы брали, замок был бы открыт. Ключ ночью был у моей дочери, второй у Ремы.

— Значит, дочь открывала.

— Скажи это ей в лицо. Только сперва выбери, какой рукой будешь есть после разговора.

Рет покосился на широкие плечи Хары и присел возле бочки. Под днищем темнела земля, но явной лужи не было. Илья провёл пальцами по нижнему обручу. Дерево оставалось холодным и мокрым. Вода уходила не струёй, а просачивалась по клёпкам, впитывалась в утоптанную глину и исчезала прежде, чем кто-нибудь замечал.

Вторая бочка текла у пробки. Каждая капля казалась пустяком. За ночь пустяки сложились в несколько десятков вёдер.

— Подобьём клёпки, — сказал Рет.

— И переставим на камень, — ответил Илья. — Чтобы утечку было видно. Но дело не только в бочках.

У соседнего двора уже стояла очередь. Люди пришли с кувшинами после утреннего разрешения Хары: одна кружка на человека для питья, пока районный колодец мутный от вчерашнего удара. Женщина впереди держала два кувшина и спорила, что дома лежит больная мать. За ней пекарь требовал воду для закваски. Мальчик лет семи обнимал медный горшок и всё время заглядывал внутрь, словно там могла появиться вода от одного ожидания.

Хара мерила не просьбы, а сосуды. Больной дала две кружки и отметила углём дверной знак. Пекарю отпустила ведро под расписку хлебом. Мальчику наполнила горшок лишь до половины, чтобы не расплескал.

С каждым наклоном ковша уровень падал.

— На сколько хватит? — спросил Илья.

— Пить — до завтрашнего полудня. Если загорится дом — до первого дома.

— В нижнем городе восемь тысяч человек.

— Может, девять. Никто не считал тех, кто пришёл от стены.

— А колодцы?

— Три горчат. Два засыпало. У пекарни вода чистая, но там очередь до Медной. Ещё речная, если хочешь поить людей тем, что плывёт от лагеря осаждающих.

Ада появилась со стороны лечебного двора. Она шла без палки, но всё ещё берегла повреждённую лодыжку и сердито косилась на каждого, кто замечал хромоту. На плече висела сумка, в руках она несла две глиняные чаши. В одной вода была прозрачная, во второй — желтоватая.

— Это из колодца у пекарни, — сказала она. — Прозрачная сверху. Жёлтая после того, как зачерпнули со дна.

Илья понюхал обе. Явной разницы не было.

— Что с людьми?

— Пока ничего. Но после попадания вода стала мутной. Можно ждать, пока половина улицы заболеет, а потом выяснять причину.

— Кипятить.

— На каком топливе? Дрова гарнизон считает так же, как воду. И сколько часов ты будешь кипятить кувшины для девяти тысяч?

Она говорила не с насмешкой, а как человек, который уже пересчитал очаги, котлы и руки. Илья кивнул. Знакомый совет оказался правильным для одной семьи и почти бесполезным для квартала под осадой.

— Ты вчера сказала о старых цистернах.

— Сегодня я могу показать.

— Почему сегодня?

Ада поставила чаши на крышку бочки.

— Потому что вчера у тебя были колокола, падающий дом и приказ Дорна. А сегодня в лечебном дворе осталось шесть полных кувшинов. Выбирай объяснение, которое тебе больше нравится.

Хара услышала их и перестала наливать.

— Цистерны сухие.

— Ты видела? — спросила Ада.

— Мой отец говорил.

— Твой отец умер двенадцать лет назад.

— Вода от этого не прибыла.

— А у моего отца был ключ от нижнего лазаретного хода. Он водил меня туда, когда я была девочкой. В дальней камере вода стояла по пояс.

— Тогда почему мы пьём из дырявых бочек?

— Потому что вход завалили, а второй выходит под военным двором.

Рет выпрямился.

— Под каким именно?

— Под тем, где держат обозные цистерны и бронзовые затворы.

— Значит, туда нельзя.

— Значит, сначала пойдём с нашей стороны, — сказал Илья.

Он попросил Хару не выдавать остаток второй бочки до полудня, кроме лечебного двора и питья. Хара согласилась лишь после того, как Рет обещал принести две пустые бочки со склада и плотника для клёпок. Обещание она записала углём прямо на его наруче.

Нори нашла Сема возле гончарной мастерской. Он как раз менял треснувшее седло на носилочной раме и сначала отказался идти.

— Под землёй от меня пользы меньше, чем от крота, — сказал он. — Я там всё равно ничего не вижу.

— Нужен человек, который понимает глину и трубы, — ответила Ада.

— Трубы понимаю. Старые камни — нет.

— Поэтому камни смотрит Илья. Ты смотришь то, что между ними.

Сем взял молоток, деревянный щуп и моток промасленной пакли. Нори принесла две лампы и верёвку с узлами. Илья велел ей остаться наверху.

— Почему?

— Не знаем воздух, глубину, состояние свода и воду.

— Зато я знаю, где второй выход.

Ада удивлённо посмотрела на неё.

— Откуда?

— В прошлом году мы с Паком искали место, где прятать яблоки от сборщика. Под военным двором есть решётка. Она тянет воздух, даже когда ветра нет.

— Внутрь лазили?

— Решётка узкая.

— Это не ответ, — сказал Илья.

— Не лазили. Пак застрял плечами.

Сем фыркнул.

— Теперь я спокоен. У разведки города всё продумано.

Илья всё равно оставил Нори снаружи. Её знание использовали иначе: она нарисовала путь к решётке и осталась у входа вместе с Лином. Если через условленное время группа не вернётся или верёвка даст три медленных рывка, дети должны были позвать Мева, Рета и Аду — но Ада заявила, что идёт вниз.

— У тебя нога.

— У меня больные, которым нужна вода.

— Если подвернёшь её снова, больных станет больше на одну лекарку.

— Поэтому я не полезу первой и не понесу груз. Но ход знаю я.

Спорить дальше означало отнимать время. Илья проверил повязку на её лодыжке, укоротил шаг страховочной петли и договорился: любое усиление боли — она возвращается с Семом. Ада согласилась слишком быстро, и он понял, что выполнять уговор она будет лишь до тех пор, пока сочтёт его разумным.

Вход находился под старой баней лечебного двора. Печь давно разобрали на кирпичи, а в углу лежали сломанные тазы и мешки с золой. Ада отодвинула деревянный щит. За ним открылась низкая арка, наполовину заложенная камнем.